THe rInging SIlence of my Soul

I wanna be a good man and see you smile And I wanna swim between your thighs I wanna fuck you 'till you scream and cry I wanna hold you in my arms tonight…

      Трескающийся кирпичами тротуар мажет мелкими, редко падающими снежинками ворчливый ветер. Он же своим холодным мокрым языком превращает в противные сосульки искусственный мех на оранжевом капюшоне. Кенни шмыгает носом, вновь поправляет «коричневые иголки» и переступает через ещё одну большую лужу: в её центре, словно маленький остров уединения, была кучка промёрзшей паутинкой грязи, но коснись её — и придётся отстирывать ботинки.       МакКормику такая «счастливая возможность» не в удовольствие, а потому он старается как можно быстрее обойти все лужи, чтобы толкнуть низкую калитку, пройтись по аккуратной дорожке и оказаться перед не самой очевидной дверью. Он набирает в лёгкие побольше морозного воздуха и, мысленно пообещав себе больше здесь никогда не появляться, нажимает на новенький звонок.       Ожидание… губительно, но парочка серых, недоумевающих глаз, а также пена для бритья на одной из вытянутых щёк и целое поле прыщей и шрамиков на другой — сбивают окончательно. — Ты бреешься? — После второй беременности гормоны сбились, волосы на лице сильнее полезли. Ты только ради этого вопроса в такую рань в эту срань вылез? — Нет, я вообще к Стэну… он дома? — Ага, тоже бреется. Ты надолго? Лучше зайди: посидишь на кухне, подождёшь. Дети спят, так что тебя никто трогать не будет.       И что-то подначивает Кенни сказать, мол, «Всё в порядке, я подожду здесь, можете не торопиться, погодка чудесная, и вообще, я только поздороваться зашёл, пока», — но он молчит. Он втягивает через нос холодный воздух, глядит в серые, добрые глаза и заскакивает внутрь, подобно бабочке, желающей приютиться в тепле. Он скидывает парку и обувь, тянется по коридору и словно растерянно хлопает глазами, когда оказывается на маленькой с зашпаклёванным потолком и детским стулом кухне. В кислород будто подмешали какие-то крошки домашней выпечки: в нос забивается запах родного, до жути знакомого и такого нужного спокойствия. В груди разливается теплом, словно Кенни вновь оказался в тех безмятежных днях, когда они жили со Стэном, в самом начале. Или в прошлогодние каникулы Карен, когда они отправились на пикник с ночёвкой, всю ночь смотрели на звёзды и мечтали о её успешном будущем. Было что-то… однозначно доброе и лечащее душу на этой кухне, словно вся доброта и покой мира собрались здесь и не просачивались ни сквозь дверь, ни сквозь окна. А ведь он даже не знал, как много произошло в этой маленькой комнате, как много повидала и скольких пожалела она… — О чём задумался? — звучит позади, и Кенни, словно ждал этого момента всю жизнь, разворачивается на пятках, смотрит на Стэна… в нём ничего не изменилось: всё те же синие и честные глаза и насмешливая улыбка. Всё его нутро отражалось в мимических морщинках и подвижных бровях. — Толстовка Кайла? — Майка Такера? — ёрничает МакКормик в ответ и подходит ближе, чтобы похлопать друга по плечу. Без нежностей, как и раньше. — Не угадал, только трусы. И те в кармане. — Но вполне быстро окажутся на твоей голове, — фыркает заходящий следом Крейг, чтобы поставить чайник и достать чашки, коробочку чая и сахар. — Если я помешал вашим сексам, то извиняться не буду. Не заслужили. — Кен… — О да, всегда мечтал, чтобы меня ебали, пока у меня лицо в пене. — Тема — огонь, ты от неё не отказывайся так просто. А лучше всего, когда в пене не только лицо… — Ага, спасибо за совет. — Боже, вы такие… у меня слов приличных нет, чтобы описать ваши отношения, — тихо смеётся Марш и обращает своё внимание на Такера. Он подходит к своему половину и обнимает его со спины, укладывая руки на его животе, словно всегда там покоились. — А ты такой прилипчивый, что всем вокруг неловко, — замечает Крейг, поворачиваясь к возлюбленному и трепля его волосы. — Да можете хоть поебаться, я подожду, не в первой же, — Кенни отмахивается рукой и тащится к одному из стульев, полностью игнорируя чужой внезапный поцелуй.       Зависти в нём не было ни сейчас, ни в тот момент, когда стоило впервые за долгое время встретиться с Такером. МакКормику сразу стало понятно, что «дружба» Марша с этим фриком точно перетечёт во что-то большее, чем простые разговоры о погоде и баскетболе. Конечно, он не ожидал, что ветреный и вечно вялый Стэн решится не только на совместную жизнь, но и на ребёнка, однако… кто Кенни вообще, блять, такой, чтобы за что-то осуждать своего друга? Сам толком не разобрался в своих отношениях, так что же ему теперь, называть себя праведником? Не в то время они живут, чтобы называться одним человеком, а жить под совсем другим именем. — У вас что-то случилось, что ты здесь? — наконец переводит тему Марш, оставляя готовку чая на своего мужа. — Время довольно ранее… — Не с Кайлом, но случилось. А пришёл рано, чтобы успеть до твоей работы, — пробирает горло парень и подтягивает ноги, чтобы закинуть одну из них на сидушку стула, натянуть на неё подол толстовки. Так он и сидит в скверной попытке «защититься», лишь бы не начинать разговор на крайне волнующую тему. — Тебе очень повезло, что у меня сегодня выходной, — Стэн опускается на стул напротив и внимательно рассматривает лицо друга, когда любимые руки касаются его плеч, а выбритый подбородок — головы. — У меня, кстати, тоже, — странно мурлычет Крейг и зарывается длинными пальцами в волосы у виска, потираясь носом о другой. — Я за вас обоих пиздецки рад.       Кенни недокасается рта двумя пальцами, словно пытался вызвать рвоту от приторности картины, и складывает руки на груди. Теперь он забирается на стул с обеими ногами, натягивая подол толстовки на оба колена, переводит ленивый взгляд с этих двоих на окно, чтобы не видеть, как люди умеют меняться «из-за» и «ради» партнёра. Это ведь у него одного нихуя не получается, как ни старайся. — Я вчера… нашёл письмо в почтовом ящике… оно от Баттерса. Я его пока не открывал, но… он не писал мне уже очень давно, и я… если честно, мне немного не по себе от мысли, что там может быть. — Почему? — ожидаемо спрашивает Стэн и отпускает любимые паучьи пальцы, когда чайник начинает посвистывать. — Из-за того, что вы очень долго не общались? — Нет, просто письмо… оно подписано не его рукой. Я понял, что это от него, только по адресу и фамилии. Но почерк, — МакКормик, чтобы подкрепить свои слова, вынимает из кармана толстовки сложенный пополам конверт, ведёт им по столу в сторону друга и тычет пальцем в левый верхний угол, туда, где особенно сильно размахнулась чужая рука. — Это не его. У меня осталась парочка бумажных писем с его студенческих времён, и у Баттерса буква «р» всегда печатная. Не прописная. — Да тебе с такой наблюдательностью только своё детективное агентство открывать, — усмехается Стэн и перенимает письмо, чтобы посмотреть на почерк. В самом деле, у Баттерса, при всём воспитании, буквы всегда были более печатными, более понятными. «Строгими».       Чашки с чаем тихо стучат об крышку стола, а сахарницу с ложечками Крейг и вовсе ставит последней, не опуская своей чашки. Он отпивает и так же поглядывает на конверт, когда замечает, что один из углов был надорван. — Всё же, тебе было невтерпёж, верно? — на этот раз ёрничает Такер, смотря на внезапного гостя и одними только глазами понимая, что тот изо всех сил сдерживается, лишь бы не облиться потом. — Открывай, вместе и узнаем, что там.       И Кенни очень хотелось послать омегу в пешее эротическое, но он корчится не сколько из уважения к своему другу, сколько из-за чужой правоты. Хотел ведь открыть и узнать, о чём ему решились написать спустя стольких лет молчания. Поэтому, когда письмо возвращается к нему в руки, он немного нервно отрывает одну из боковушек, чтобы достать… листок в клеточку, сложенный в один раз. МакКормик даже не сразу понимает «прикола», однако, стоит ему развернуть бумажку и прочитать первые две строчки, как всё становится яснее некуда. На миг у него даже округляются глаза и пересыхает горло, но он сдерживается, чтобы не показать ни своего волнения, ни своей…       Как бы прискорбно это ни звучало, но слабости. Да, он всегда был слаб как до Баттерса, так и до всего остального, что касалось его. Поэтому новость о его пропаже воспринимается не иначе, как потеря, как… удар под дых от самой судьбы и того, кто сидел где-то сверху, кто мучил его такими нерадостными новостями. — Всё в порядке? — Баттерс пропал. Это его жена написала… она просит приехать, потому что у Баттерса были какие-то… новости для меня… — Подожди, у него всё это время была жена? И где они живут? — Стэн выгибает бровь, подтягивая к себе свою чашку и немного отпивая из неё, после чего сплетается с любимыми пальцами и укладывает руку Крейга между чашкой и своей ладонью, чтобы немного согреть. — На конверте же написано: Оклахома, Атока, — МакКормик закатывает глаза не то от невнимательности друга, не то от новых нежностей. — И да, «у него всё это время была жена». Он меня с ней даже познакомил, когда звал на свадьбу. Самое позорное знакомство в моей жизни — в ебучем скайпе. — М-да… — Вам не кажется странным, что его жена в первую очередь пишет тебе, да ещё и вручную? В таких ситуациях нужно звонить в полицию и родственникам… — Ну, насчёт: «Пишет в первую очередь мне», — я бы поспорил, потому что здесь никакой особой инфы нет, — вздыхает Кенни и протягивает распечатанное письмо друзьям. Он откидывается на спинку стула и начинает теребить шнурок толстовки. — А насчёт вручную… ну у меня нет её прямых контактов, как и у неё моих… — И всё же странно, что она просит тебя приехать. Может она его грохнула и хочет спихнуть вину на тебя? — Блять, я надеюсь, что так оно и есть…       Маккормик так и не притрагивается к «своей» чашке с чаем. Хотел бы и он понимать, почему эта девушка, в это время и по этой причине написала ему. Разве, когда пропадает твой любимый и близкий человек, ты первым делом пишешь его друзьям, потому что у него «были важные новости для них»?       Небольшая пауза повисает на кухоньке. Вроде, каждый знал, что стоит сказать, как продолжить разговор, но никто не решался. Будто эту святую возможность «говорить» кто-то украл, спрятал в мешок и завязал узлом Миллера, чтобы закинуть на плечо и унести далеко-далеко. Может, он запрыгнет в ракету и улетит на неизведанные планеты, а может, спустится глубоко под землю, откроет дверь Машины времени и сделает скачок назад, в прошлое, туда, где были только динозавры и дикая природа. И этот негодяй, не развязывая мешка, оставит его под корнистым деревом папоротника, закопав так глубоко, как только он смог…       Кенни… странно думать в таком ключе, но именно в этом доме думать по-другому просто не получается. Словно… кто-то специально стоял над его головой и подсыпал из мешка с волшебной пылью все эти аллегории и присказки.       Вот опять. — Едешь? — словно сквозь вакуум прорывается такое странное, но такое нужное слово. — А? — МакКормик взмахивает светлыми ресницами и глядит на парочку перед собой. Такие похожие, но такие разные… они всегда были такими, или что-то иное приложило свою руку? — Ты поедешь? Ну, к Баттерсу. — Или твои прошлые травматички на его счёт сильнее? — словно специально вставляет Крейг, на что получает средний палец. Впрочем, в долгу он не остаётся, показывая свой «фирменный жест» в ответ.       И в комнате вновь бы повисла тишина, если бы её странно-стеклянный, больше похожий на желе купол не начал выгибаться в разные стороны и позы и рваться-хлюпать от слов, как от выстрелов пистолета. — Не знаю, надо подумать… — тянет парень вяло, скорее, чтобы увильнуть от ответа, чем действительно над ним задуматься.       На самом деле, у Кенни уже был ответ. Он решил всё, даже не говорив с Карен, которая всегда во всех его серьёзных решениях была финальной точкой, истинной и правдой.       И сама бы сестра сказала никуда не ехать, ни с кем не видеться и никому ни с чем не помогать. Но МакКормику… почему-то ему это надо. Словно от этой поездки, от его собственного, самостоятельного решения и действий зависело что-то куда более важное, чем потраченное впустую время. Может, у него получится свидится с Лео спустя столько лет? Задать все те вопросы, что мучали его… их обоих…       Кенни знает, что нельзя питать слепой надежды, но именно это он и делает, поднимая на друга свои прозрачные, не знающие и не видящие ничего, кроме короткого мига жизни перед собой, глаза, чтобы взглянуть в те, что напротив, такие живые и тёплые-тёплые. — А ты Кайлу расскажешь? — ехидничает парень и долго выдыхает. — Наверное, поеду… не знаю… как ты считаешь? — Думаю, что тебе стоит забить, ведь Баттерс тебе давно не писал. Не думаю, что он должен становиться твоей головной болью. Я всё ещё удивлён, что после его слов вы продолжили общаться. Тем более настолько близко. И ведь умудрялся это от нас с Кайлом скрывать… — Ну, от тебя я может и скрывал, а вот от Брофловски — не особо, — улыбка на лице Кенни становится немного вялой, но всё ещё непринуждённой, словно вся эта ситуация касалась не его, а кого-то другого, кто был вне этой комнаты, вне этой реальности и этого мира. — Значит, точно надо ехать.       Стэну остаётся только долго выдохнуть и устало кивнуть, когда его новый ответ прерывает внезапный плач. Он уже хочет подняться и пойти проверить малыша, как Крейг, которому тоже было что сказать, нажимает на любимое плечо и опускает Марша обратно. — Я разберусь, — говорит он и коротко треплет тёмную копну волос, перед тем как выйти из кухни.       Последняя же вновь тихо позвенивает от молчания, которое окутало оставшихся собеседников. Вроде, столько лет дружили, всегда находили темы для разговоров, а прямо сейчас не могли и двух слов связать, чтобы поддержать и диалог, и друг друга. Даже смешно…       И немного завидно. — Эй, — с пересохшим горлом зовёт Кенни, едва касаясь ободка чашки, но не смачивая кончиков пальцев. — Ты не жалеешь об этом всём? Ну, семья, двое детей… если честно, ты никогда не выглядел тем, кто вот так ворвётся в чью-то семейную жизнь… тем более, с Такером…       Стэн сперва пару раз моргает, а после растягивает губы в странной, словно нагло-довольной улыбке — как кот, которого накормили любимым лакомством. — Мне не о чём жалеть, — срывается с его уст так легко, как будто он всегда был готов к этому вопросу, — но думаю… я бы в любом случае помогал Крейгу. Ответственность надо брать за всё, что тебя касается. Именно этому он меня научил за всё наше общение. — То есть, если бы не ваш общий ребёнок, ты бы его кинул? — Нет, ведь в его жизнь я привнёс не только появление Тайлера, но и наших общих чувств. Было бы некрасиво с моей стороны просто слиться, когда он решился бы признаться мне. Знаешь ведь, что речь даже не о том, чтобы «попробовать встречаться», а о банальной дружбе. Прекращать с кем-то общение, лишь бы не давать шансы на какую-то взаимность… лучше дать человеку самому сделать этот выбор. Он всё равно рано или поздно поймёт, что между вами ничего не будет, а так, ты хотя бы немного сделаешь его счастливым…       И казалось, что Стэн вновь специально ушёл в какой-то транс, вышел за пределы своего сознания и космоса, смотря в дверной проём и радуясь детскому плачу, потому что Кенни были нужны куда более весомые и менее приторные ответы. Ему всегда было сложно читать различные метафоры и говорить ими, и все разговоры о чувствах переплавлялись в нечто… неоднородное, всегда нигилистическое.       Верил ли Кенни в любовь? С огромной натяжкой. У него всегда были на что-то причины, и даже в отношении Карен он мог перечислить списком все те обстоятельства, за которые он её обожал, за которые он о ней беспокоился.       А любовь… была привилегией таких необычных людей, как Стэн, и его некрасивого и гнусавого Крейга.

***

      В аэропорту всегда пахнет едой, духами и холодными цифрами на электрических досках, которые то и дело выкатывали на всеобщее обозрение такую нужную и однозначно расстраивающую информацию. Во всех этих прилётах и отлётах никогда не было ничего романтичного, лишь слёзы-слёзы-слёзы. Люди плакали то от горести расставания, то от радости встречи. Плакали и из-за ссор, свидетелями которых невольно становились сидящие в зале ожидания незнакомцы. Плакали, узнав, что рейс не пришёл, но такое бывало ещё реже. Суетной Чикаго пусть и славился как город «горящих крыш», где у тебя украдут чуть больше, чем твою жалкую жизнь, а аэропорты в нём работали исправно.       Хотелось бы, чтобы так же исправно работали все предсказания на ближайшее и не очень будущее, но Кенни никогда не доверял ни медиумам, ни кочевницам, чтобы прислушиваться к их «пророчествам». На всё одно воля — ранняя или поздняя смерть, которая вылизывает тебе пятки своим холодным мокрым языком и дарует вечный сон.       Именно запах смерти засел у него глубоко в горле ещё в Атоке, когда он, выждав долгие часы под чужой дверью, оказался в маленькой, серой, не говорящей о какой-либо семейной жизни квартирке. Здесь не было ни совместных фотографий, ни домашних животных, а только две комнаты — одна из которых в изначальном плане отведена под детскую, — что явно намекали на холод в отношениях супругов. Вряд ли они когда-либо спали вместе.       Но если в квартире и стоял запах скорой погибели, то от высокой, с ярко-красной помадой и в обтягивающем платье девушки сквозило душевным покоем уже очень давно. Она ни заплакала, ни обрадовалась, увидев Кенни. Она даже не улыбнулась, что крайне резонировало с её письмом и с их знакомством несколько лет назад. Казалось, что и на пропажу Баттерса ей было всё равно, пока она, подкрашивая губы и открывая настенный сейф, не протянула МакКормику сомнительно толстый конверт. — Что это? — спросил тогда Кенни, недоверчиво косясь на девушку, которая абсолютно спокойно сняла свой наряд и скинула его на пол. Из одежды на ней оставались лишь бесшовные трусики-стринги и наклейки на соски в виде пудровых сердечек. — Твои дальнейшие инструкции и деньги на них. Можешь отказаться и этими деньгами покрыть дорогу до сюда и обратно. Помоги мне застегнуть платье.       Возможно, именно в тот момент, когда Кенни, застёгивая розовое коктейльное платье, коснулся холодных острых плеч, он дотронулся до самой госпожи Смерти. В этой девушке не было ничего милого, никакого прежнего кокетства, смешанного со скромностью. Она была молода, хороша собой и уверена в завтрашнем дне, но ничто не намекало на остатки жизни. Только холодный жадный взгляд, контрастом лежащий на фоне равнодушного вопроса: — Не хочешь меня?       И если в ней уже не было ничего человеческого, то МакКормику ещё было, что терять. Именно поэтому он, поцеловав красивое плечо, отпустил девушку и тихо со всей серьёзностью в голосе произнёс: — Я не сплю с жёнами своих друзей.       Что до друзей… то Баттерсу он был благодарен и за инструкции, и за деньги, и за выбор. Его ни к чему не принуждали, лишь попросили о маленьком одолжении. Соглашаться на него зависело только от Кенни и его чувств.       Карман куртки неприятно, но коротко вибрирует. Возможно, то было сообщение о скорой разрядке, а может, слова «благоразумия» от Стэна, которые он решил написать именно сейчас, это всё было не важно и не смогло бы заставить усомниться в принятом решении.       И Кенни так бы и не достал телефон, если бы он вновь не буркнул вторым оповещением.       Блеклый дисплей знаменовал иконку сообщений, и парню оставалось лишь молиться на добродушие Марша, который решит обойтись лишь перепиской, но… его внезапным собеседником становится далеко не его друг. Другой, не менее важный во всей этой истории человек.       Уёбок Кайл 19:51 Я в Нью-Джерси, у родителей.       Уёбок Кайл 19:52 Экзамены.       Песок жалкой лжи настолько явно скрипит между зубов, что МакКормик едва сдерживает себя от броска телефоном. Он-то прекрасно знал, что помимо «экзаменов» Кайла ждали не только родители. Знал, был свидетелем тайной переписки, пытался разгадать пароль на чужом телефоне и от чужого аккаунта в Фейсбуке. Знал и хотел банальных объяснений. Хотел либо извинений и обещаний, мол: «Этого больше не повториться!» — либо нежной, мягкой на ощупь и пьянящей голову свободы. Свободы от томительных, разрушающих его отношений, от самоедства, ставшего в один ряд с утренними процедурами и сигаретами.       Но ни жизнь, ни Брофловски его подобным не баловали. Если Кенни хотел что-то узнать, то эту информацию от него прятали за тяжёлыми навесными замками и печатями из более прочного сплава, чем сургуч. Его МакКормику подливали в кровь вместо раскалённого железа, чтобы тот ощутил весь спектр боли от красного до тёмного, насыщенного цвета индиго; чтобы вспышки перед его глазами были самыми ослепительными, выедающими зрачки и радужки. И за этой слепотой были прописаны давно ему известные истины.       Прямо сейчас у него впервые были деньги, чтобы купить дозу веществ и протянуть свои тощие лапки где-нибудь в гостиничном номере, лишь бы избавиться от вранья вокруг него. Даже Баттерс обманул его, заставив жену написать поддельное письмо и оторваться от повседневной, снедающей его рутины.       Но Кенни, как никогда, прямо сейчас хочется жить. Ему хочется и дальше вдыхать кислотный от выхлопных паров воздух, смотреть в жидкое голубое небо и шлёпать грязными кедами по мокрому, чёрному асфальту до трапа. Он прыгает в самолёт, улыбается стюардессе и проходит на своё место, вставляя в уши капельки, чтобы включить затёртый и разномастный плей-лист. Телефон глючит и вновь выкидывает диалог с Кайлом, словно намекая ответить ему. И если бы МакКормик хотел промолчать, он бы сделал это. Но ложь на его губах куда отвратительнее на вкус, чем самые грязные жуки.       Вы 20:18 Иди на хуй

***

Нам вместе с тобой быть нельзя,

Ты это знаешь, но ожидаешь звонка!

Так тяжело забыть тебя,

Внутри сгорает дотла — нас много связывало…

      Покупая билет и садясь в самолёт, Кенни даже не лезет в Сеть, чтобы проверить погоду. Он знает, что погода на Гавайях почти всегда одинаковая. Да, в феврале обычно больше дождливых дней, но середина весны всегда радовала своей стабильностью. Это не Южный парк, в котором климат совершенно противоположный и неоднозначный: зимы всегда ужасно снежные, а лето колеблется между сухими, холодными деньками и аномальной жарой. И то, последнее не было частой роскошью: лишь некоторые дни заставляли одеваться легче и сидеть под вентилятором. А здесь воздух всегда свежий, морской, и тёплый ветер мягко колышет волосы…       Пока самолёт рассекает небо, МакКормик слушает музыку, глядит в «окошко» и всего пару раз тянется к новому письму, чтобы проверить адрес. Единственное, что бесило, это формат: в отличие от первого письма, отправленное женой Баттерса, это было напечатано. Вполне возможно, что Лео просто отправил его своей супруге и попросил вложить в конверт с оставленными деньгами, но даже при таком раскладе… Кенни всё ещё не понимал, почему именно он и именно сейчас. Впрочем, эти вопросы он и планировал задать, когда увидится со Стотчем. Их же он повторяет у себя в голове, пока спускается с самолёта и некоторое время ищет такси. И всё этими же вопросами забита его голова, пока вежливый водитель уточняет адрес. — В отель Хилтон. — Гранд или Виллидж? — мужчина мексиканской внешности сперва поправляет короткие усы, после зеркало заднего вида и только затем обращается к навигатору. — Второй. Он же близко к морю? — парень поправляет свою сумку с вещами, попутно доставая конверт с деньгами, чтобы не искать их позже. — Виллидж ближе к морю и расположен возле лагуны Хилтон. Вы впервые на Гавайях? — тёмные глаза глядят в отражение зеркала, цепляют такие безжизненно голубые, казавшиеся прямо сейчас больше серыми, и делятся частичной своего оптимизма. — Нет, уже был здесь, но в далёком детстве. С другом. В этот раз тоже с ним, но прилетели в разное время, поэтому у него было больше времени выбрать отель, чем у меня, — слабая, и от того искренняя, честная улыбка появляется на напряжённых губах. МакКормик позволяет себе расслабиться, зная, что даже этот человек может в любой момент увезти его куда-то в горы и расчленить, чтобы продать на органы. Но, на удивление, ни одна подобная мысль не вселяет в него чувство страха.       Оценивая всю свою жизнь, Кенни понимает, что чувствовал себя в безопасности даже в Чикаго. Ему, едва сумевшему выбраться из нищеты и помочь сестре собрать деньги на учёбу, было абсолютно всё равно, в какой момент он умрёт. Ждала ли его смерть в О’Харе, по пути сюда, в такси или уже при встрече с самим Лео, он не знает. Как и не знает, с какими чувствами он примет эту смерть. Все эти дни — эксперимент.       Вопрос только в том, кто подопытный.       Но какими бы мрачными ни были подлые речи сомнений в голове МакКормика, до отеля он добирается спокойно. Все эти полчаса он тратит на разговор с водителем, который оказался вполне приличным семьянином с двумя детьми и любимой женой. Звали его Махуизо, старшую его дочь Аделиной, а сына — Дези. О жене он отзывался так же лестно, как и о своих детях: благодарил Бога за то, что послал ему этих добрых и надёжных людей; мечтал, что его дочь будет в браке с любимым человеком и подарит ему нескольких внуков; на сына надежды возлагал, но в тайне клялся, что и сам приложит к этому усилия. Он не лез в чужую жизнь, но любил рассказывать про свою, зная, что разговоры о семье всегда были нейтральными и более тёплыми, чем об островах или погоде. Поэтому, когда им стоило попрощаться, Махуизо вновь коснулся своих коротких усов и почти стыдливо произнёс: — Спасибо, что стали моим собеседником. Пусть Бог пошлёт вам то же счастье, что когда-то послал мне. Все хорошие люди заслуживают быть счастливыми.       МакКормик лишь коротко кивнул и ещё некоторое время смотрел в след уезжающему автомобилю перед тем, как достать из кармана телефон и найти забитый ещё в самолёте новый контакт. Он не набирает, а боязливо, трясущимися руками строчит короткое сообщение, словно ещё не был готов к тому, чтобы услышать чужой, пусть и знакомый до затёртых струн души голос.       Вы 10:59 Я у отеля, куда дальше?       Он сжимает ручку от сумки с вещами, пока телефон убирается обратно в карман. Кенни не рассчитывает на то, что ему сразу же ответят, поэтому заходит на территорию отеля, чтобы пройти внутрь, к стойке регистрации, взять ключ от номера на своё имя, который Баттерс пообещал придержать для него. Однако, словно по волшебству, если не по щелчку пальцев, ответ приходит не больше минуты спустя. И всё из-за той же магической пыли, что сопровождала его ещё в доме Такера, по губам МакКормика ползёт такая детская, непонятная улыбка. В сообщении от Лео не было ничего примечательного, но… даже так оно грело душу.       Баттерс (Новый) 11:00 Оставь вещи в своём номере и иди на пляж. Вбей в поиске «Пляж Каханамоку» и иди по самому короткому маршруту. Я возле длинного причала, его видно со всех сторон, не ошибёшься.       Баттерс (Новый) 11:02 О, и возьми в круглосуточном по пути себе что-нибудь поесть на те деньги, что я тебе дал. Можешь и мне взять какой-нибудь сэндвич, потому что я тоже немного проголодался ^^       Баттерс (Новый) 11:03 И, кажется, немного замёрз…       Кенни быстро скидывает вещи, не залезает в душ, но хватает с собой полотенце и сменные плавки. Деньги он берёт, как и телефон, укладывая всё в небольшую поясную сумку. Туда же летит ключ от номера. Полотенце и кофту, в которой он прилетел, МакКормик накидывает сверху, на плечи, зная, что не привлечёт слишком много внимания.       И оказался прав. В раннее (для туристического места) утро в городе и на море почти не было людей, только туристы, которые хотели насладиться своим отдыхом сполна. В магазине МакКормик не задерживается, беря пару сэндвичей, бутылку воды и небольшой пакет свежих пончиков. Он казался куда нелепее, когда распихал всё купленное по подмышкам и карманам, но Кенни это совершенно не волновало. Он двигался по картам к морю, а после и вовсе убирает телефон, замирая от взгляда на спокойную волную гладь. Он практически бездумно доходит до нужного места, переглядывается с голубыми глазами, один из которых не видел из-за травмы в детстве, оставляет купленное, сумку с личными вещами и свою одежду на чужой циновке, укрывает плечи Баттерса принесённой кофтой и — всё так же бездумно, разгоняется, чтобы быстрым шагом оказаться в воде, коснуться босыми ногами песочного дна и, развернувшись, нырнуть, полностью погружаясь в тёплую воду.       Воздух покидает лёгкие, а солёный ветер щекочет мокрую шею и почти царапает давно зажившую метку. Он пробирается в нос, шевелит отросшие светлые пряди и облизывает длинные ресницы. Плывущее по бирюзе неба солнце жалит веки, согревает плечи и лицо, и только теперь Кенни понимает, что ему, в целом-то, не очень важно, почему Баттерс написал ему только сейчас. Просто находится здесь, именно в этот день, в этом моменте с этими ощущениями ему нужно больше всего. Больше жизни, больше Южного парка и Кайла. Особенно Кайла. — Кенни!       МакКормик поворачивается назад, чтобы увидеть загорелую фигуру Баттерса во весь рост. На нём, помимо его тёплой кофты, была свободная рубашка с незамысловатым принтом листьев, короткие светлые шорты и большая соломенная шляпа с искусственными красными цветами. В голове что-то щёлкает, пробивает на воспоминания о далёком детстве, полном странных и необъяснимых событий, в которые трудно поверить.       И прямо сейчас… прямо сейчас Кенни не стесняется смеяться. Он улыбается во весь рот, показывая и Лео, и миру щёлочку между зубов, позволяет заливистому смеху рвать и грудь, и горло, и чувствует себя настолько счастливым… что проще было бы поверить в собственную смерть, чем в этот момент. В этот миг откровения, когда после смеха вырываются слёзы сожаления о потраченном, упущенном зря времени. Он плачет, стоя по пояс в воде, и мысленно благодарит Стотча за то, что он не лезет к нему, а остаётся на месте, кутаясь в его кофту и по-доброму, нежно улыбаясь.

      Если бы каждый прожитый нами день был бы потрачен на мысли о том, что мы сделали что-то не так, жизнь превратилась бы в круговорот бесконечного самокопания. Потому что чаще всего время уже упущено, и все слова давно сказаны. Можно до конца жизни придумывать ответы на закончившиеся споры, попрекать чью-то неправоту в прошлом, но так и не стать свободным от негатива и открытым для счастья человеком.       Кенни думает об этом, пока пляж медленно, но верно наполняется людьми. Их немного, потому что пик курортного сезона всегда приходился на май, лето и начало осени, но даже так парню становится немного неловко просто стоять в море и рыдать по известной одному лишь ему причине. Поэтому, как только минутная слабость заканчивается, а Баттерс протягивает полотенце, МакКормик вылезает, чтобы расположиться вместе с другом на его циновке, под зонтиком. Он даже толком не вытирается, а ноги, словно обретя свой собственный разум, начали зарываться в песок. Они оба молчат, что всё ещё кажется странным, учитывая какими открытыми они были в переписке. Словно обоим было неловко: «Стоит ли начать спрашивать уже сейчас?», «Что я должен сказать, чтобы он понял меня правильно?»       Но каждая неловкость заканчивается, стоит вспомнить о том, что вы оба «взрослые люди» со своими чувствами, мыслями и мозгами. Не обязательно играть в экстрасенсов, чтобы узнать, о чём думает твой собеседник. — Ты очень загорел, — произносит Кенни и поднимает голову на Баттерса, который лениво игрался с упаковкой от сэндвича. — Ты давно здесь? — Где-то с середины февраля, — от знакомого, нужного голоса бегут приятные мурашки. Прямо как раньше, когда они общались намного чаще. — И откуда у тебя столько денег… платить за мой номер, за твой всё это время… — Кенни, ты правда думаешь, что Линси мне не написала, когда сказала, что ты был у неё? У меня, конечно, есть акции, чтобы позволить себе жить в отеле несколько месяцев, но я не настолько глуп, чтобы всё это время снимать два номера, — казалось, что Лео чувствовал своё превосходство во всей этой ситуации, но оба понимали, что никаким чувством собственной важности тут не пахло.       Всё было куда прозаичнее. — Тогда… почему ты решил, что я точно приеду?       МакКормику хотелось подловить человека напротив на сладкой, нервной лжи. Хотелось убедиться, что время дало о себе знать, и дружба между ними давно потеряла свои силы к взаимопониманию и предугадыванию мыслей. Но он ошибается. И он рад этому, бесконечно рад: — Потому что тебе нужны ответы на вопросы. Почему я устроил весь этот спектакль, почему не писал последние полтора года, почему я здесь, на Гавайях… — На последнее можешь не отвечать: я знаю, как ты дорожишь приятными воспоминаниями, — Кенни вяло улыбается и переводит глаза на море. — Так… почему? — Почему «что»? — хитрит Баттерс, не спеша откладывать упаковку от сэндвича. — Почему ты всё бросил и уехал? — Надоела Атока. К тому же, брак с Линси был фиктивным с обеих сторон: мне нужна была учёба и карьерный рост, а она хотела вырваться из семьи своих древних родителей. Стивен и её отец давно знакомы и готовили нас к браку ещё со школы. — Именно поэтому ты мне тогда отказал? — В какой-то степени. Стивен бы не дал мне спокойной жизни с тобой. Мне жаль, прости… — Но почему ты не сказал мне об этом ещё тогда? — На этот вопрос ты и сам знаешь ответ.       МакКормик недовольно цокает и поджимает губы. Да, он знает. Даже если бы Лео и рассказал ему всё, как есть, он бы не отстал. Бил бы кулаками в грудь, обещал бы уговорить Стивена… и всё было бы бесполезно. Его бы никто не послушал, и все старания были бы зря. Они были детьми во власти злых взрослых, ищущих для себя выгоду. Они бы ничего не изменили. — Почему ты… не писал мне? Ни о том, что собираешься сделать, ни в целом. — Я не хотел втягивать тебя в акции и мой переезд. К первому ты не имеешь никакого отношения, а второе… на самом деле, я боялся. Вдруг, я объявлюсь, и ты сильно разозлишься… или у тебя уже другие планы будут. Историю с пропажей придумала Линси, мне оставалось только довериться ей.       Море вздрагивает под потоком тёплого ветра, который приятно обжигает лицо. Светлые брови словно намокают, а щёки щиплет как от кусачих поцелуев. Пальцы внезапно что-то сдавливает, и Кенни не сразу понимает, что он совсем не против, когда Баттерс спутывает их ладони и целует тыльную сторону. Он глядит заворожённым взглядом и сам тянется рукой, чтобы провести по зажившему шраму. Вот только вместе с блеклой кожей он касается и счастливой улыбки, что смущает куда сильнее. — И почему именно я?.. — Ты единственный человек из моего прошлого, которого я хочу оставить в своей новой жизни.       Голубые глаза в миг теряются, но в этот раз отливают в сирень, когда за подобным откровением следует внезапный, осторожный, но крайне нежный поцелуй. Настолько нежный, что МакКормику даже отстраняться не хочется. Ему и не дают: Стотч прекращает поцелуй первым, стеснительно поправляет редые волосы, крепче кутается в чужую кофту, царапает кожу на сухих ладонях и прикусывает щёки изнутри, чтобы не разулыбаться. Выглядел он как подобранный добрыми людьми котёнок: ласковый, боязливый, внимательный до чужого комфорта и которого просто невозможно оставить на улице. Кенни понимает, что все эти метафоры и ассоциации в его голове из-за глупого Такера, но…       Как же они лечат душу. Словно только этого дня они оба и ждали. Спустя столько лет и вместе, как в сказке.       Слишком сладко для реальности. — Не устал? — и голос, такой до сахарного нужный и волнующий. — Можем вернуться в отель, поспишь у меня или у себя в номере… — А если у меня не закончились вопросы? — МакКормик гладит нервные пальцы в ответ и оставляет новый поцелуй под слепым глазом: он тычется носом в круглую раковину покрасневшего уха, а губами пытается запомнить вкус мягкой кожи. — Тебе никто не запрещает задать их, когда мы останемся наедине…

      Не смотря на «несезонное» время, улицы в самом городе были крайне оживлёнными. И туристы, и местные жители уже вовсю толпились вдоль магазинов и кафе, экскурсоводы лениво раздавали буклеты и загоняли желающих по автобусам, «сувенирщики» пререкались с торговцами шариков. Жизнь текла своим чередом и казалась такой неважной, пока короткие с обгрызенными ногтями пальцы сжимали ладонь Кенни. Они смежались с другими, чуть длиннее, рисовали закорючки и стучали по костяшкам не то от нервов, не то от радости…       И тряслись короткие пальцы всё так же неоднозначно, когда протягивали выглаженную купюру и надевали на жухлые грязноватые волосы гавайский венок: искусственные цветы запутались в светлых прядях, а улыбка на губах напротив казалась самой важной в этот момент.       И чудилось, словно морской ветер пробрался в нос и своей солёностью подогнал новые слёзы, но…       Дело было вовсе не в ветре.       И в этом МакКормик убеждается только сильней, когда они оба оказываются в номере Баттерса: он просторней, тут не только одежда и вещи для отдыха, но и сейф, в котором наверняка хранились другие — помимо денег — драгоценности. В воздухе стоял запах слабого феромона и каких-то лекарств. Последние быстро находятся в ванной, под зеркалом, в большой тканевой коробочке: Кенни оставляет зонтик и циновку на одном из кресел и направляется в уборную, чтобы помыть руки. Но в аптечке он не роется, довольствуясь взглядом на вскрытые блистеры, пустые упаковки из-под ампул и на резиновый фаллос, который бессовестно оставили рядом. И если Баттерс, вспомнивший о своих секретах, поспешил, чтобы объясниться, то МакКормик даже глаз не отвёл. Он лишь равнодушно следил за тем, как парень упирается обеими руками в бортик раковины, поворачиваясь к нему спиной, и стыдливо опускал голову: порозовевшие щёки можно было заметить в отражении зеркала. — Когда в последний раз? — без смущения, но зная, как Лео непривычно говорить о таких вещах, осторожно уточняет Кенни. Он подходит ближе, кладёт ладонь на угловатую талию и перекрывает второй рукой возможность убрать игрушку. — Сегодня утром… перед пляжем… — Значит, ты чистый?       Стотчу хочется согласиться вслух, но хватает его решимости только на быстрый кивок. Он уже не пытается ничего убрать, а лишь учащённо дышит и с трудом поднимает глаза на зеркало, понимая, что Кенни он не ровня. Даже сидя на гормонах и всячески пытаясь «избавиться» от своей омежьей части, он выглядел слабым. Короткая стрижка, шрамы и болезненная подтянутость… у МакКормика было то же самое, но он смотрелся куда внушительнее и более похожим на альфу. В Баттерсе от альфы не было даже характера: на пляже он пытался казаться уверенным мастером флирта, но сейчас, оставшись с Кенни наедине, он готовился в любой момент поднять руки и сдаться. Сдаться МакКормику, проиграть природе, Стивену и в первую очередь себе.       И он сдаётся, сжимая раковину сильней, когда Кенни ловко выдавливает пуговицу на его шортах и с нажимом стягивает их, припечатывает ногой к полу, не давая возможности ни сдвинуться, ни развести ноги шире. — Представлял меня или Линси?       Грубый вопрос почти обижает, но взгляда единственным видящим глазом на отражение в зеркале вполне хватает для понимания собственной безоружности. Пистолет здесь только у МакКормика, и он, ставя себя на первое место, готов хоть в следующую секунду выстрелить прямо в выстриженный висок.       Вместо слов следует игривое покачивание бёдрами, пока Баттерс не прижимается к чужой ширинке и трётся об неё. — Уже последние лет… — Не врать.       Привкус возбуждения от такой внезапной команды остаётся на губах обоих. — Как приехал сюда, только о тебе и думаю. — Даже дилдак ради этого купил? — Ну… я старался выбрать тот, который подошёл бы под твой размер… — Глупый, у меня меньше.       Обоим должно стать горько во рту от этого диалога, но Кенни не хочет ни о чём жалеть. Он разрешает Баттерсу тереться об него, когда телефон в заднем кармане вибрирует. Может, то была Карен, или Стэн, только-только заметивший отсутствие обоих своих друзей. А может, ему писал сам Брофловски, которому явно не спалось. МакКормика это не волновало, а потому телефон откладывают в сторону, попутно расстёгивая собственную ширинку и прижимаясь к мягкой промежности слишком внезапно. Да, их всё ещё разделяла ткань трусов, но возбуждение ощущалось намного ярче. Оно кружило голову, забивалось в переносицу и выгоняло мысли о других.       В этот миг они существовали только друг для друга. Никаких Кайлов, Линси и друзей.       Только они двое. — Можешь без резинки, я бесплоден…       Романтичность трескается от тяжести этих слов и разбивается, когда потемневшие, почти фиолетовые глаза, пересекаются с блеклым голубым взглядом. Лео не плачет, но и прижиматься к его вспотевшей спине горячей грудью, тереться об него плотью и придерживать лицо, чтобы было удобнее зацеловывать и посасывать шею, кажется неправильным.       Будто они были здесь не ради друг друга, а потому что обоим не хватает нежности, ласки. Словно они простые любовники, а не нечто большее, около платоническое. — Я не хочу спать с тобой, потому что это «безопасно», — Кенни осторожно, боясь запятнать, касается острого плеча сперва треснутыми губами, а после и лбом. — Но у меня нет презервативов… — Тогда воспользуемся им.       Баттерс растерянно моргает, не понимая, о чём речь, но быстро ориентируется, стоит горячей ладони коснуться его — той, что всё ещё держала дилдо. Однако, он не сопротивляется. Наоборот, запускает руку в тканевую аптечку, вынимает из неё тюбик смазки и передаёт его за спину.       Кенни не колеблется, надавливает свободной рукой на крышку и переворачивает тюбик, чтобы выдавить на ложбинку, пачкая загорелую кожу и своё бельё. Он отставляет смазку на полочку между раковиной и зеркалом, смачивает пальцы, запихивая их в горячий рот, минуя обкусанные губы Стотча, и спускается к липкой коже, чтобы спустить лубрикант ниже, войти в мягкое лоно. Он грубеет, толкаясь кистью по крайне костяшки, но успокаивается, ловя короткий пищащий стон. Именно после него парень продолжает зацеловывать шею Лео, оставляет нежные метки и слабо царапает клыками, дразня.       МакКормик двигает рукой, выбивает из всё ещё скрытой рубашкой груди сладкие, писклявые и смазанные стоны, вылизывает всем языком бритый затылок и впервые за долгое время прислушивается к чужим феромонам: он трётся носом, слизывает пот, пытается увидеть сладкие нити в пространстве вокруг них. Да, запах у Баттерса слабый, но стоит самому Кенни немного напрячься, позволить почувствовать свой феромон, как парень в его руках начинает пахнуть ярче.       Прямо сейчас между ними что-то крайне животное, но оба не придают этому какое-то значение. Если так ощущается давно позабытое удовольствие, то оба хотят сохранить его вкус на своих губах, чтобы после, когда этот миг бесконечной влюблённости между ними закончится, облизнуться и почувствовать, как бежит по венам кровь. — Хватит пальцами…       Кенни знает, что его неровные пальцы с обгрызенными ногтями и мозолями не доставят Баттерсу то же удовольствие, какое он получит с помощью члена, но он обещает себе не брать Лео без защиты. Может, тот не врёт насчёт своей бесплодности, но сам МакКормик не может обещать, что за все те годы отношений с Кайлом не подцепил ничего. Будет крайне неприятно, если ни в чём не виновный Стотч пострадает сильней. — Надеюсь, присоска у него мощная, — выдыхает Кенни на ухо парня, ведёт широким жестом языка по раковине, пока берёт дилдо. Он вытягивает пальцы, проводит рукой от стоящего члена по круглому животу, чтобы миновать грудь, вновь залезть костяшками в горячий рот…       Вкус смазки Баттерсу, ожидаемо, не нравится, но он послушно вычищает фаланги, то вылизывая языком, то прихватывая зубами. Оба смотрят на это через зеркало, однако только Лео довольно улыбается, когда об него вновь трутся. Намного сильнее, так и показывая, что делает он всё правильно, задевает нужные струны чужих фетишей. — Ноги вытащи, — и вновь этот тон пускает волны мурашек по телам, сгущает ком возбуждения и чётче проводит черту между ними.       Стотч поочерёдно — и, конечно, покорно, — вытягивает ноги, сдерживая дрожь, которая била колени, и следует за МакКормиком, когда тот отшвыривает шорты в сторону, вытягивает пальцы из плена сладких губ и кладёт ладонь на скрытый за рубашкой живот. Кенни ловко разворачивает Баттерса к себе лицом и осторожно толкает к голой кафельной стене. Именно к ней он крепит второй рукой дилдо: не сразу, приходится пару раз посмотреть за чужую спину.       В его руках вновь оказывается смазка, которая пачкает уже не только его руку и ноги Лео, но и игрушку. Да, зайди сейчас кто-нибудь, он бы от души посмеялся над этой картиной: двое неудачников пытаются переспать без прямого контакта. Но ни Стотч, ни МакКормик не смеются. Они улыбаются, Кенни ловит с желаемых губ новый писк, когда осторожно насаживает парня, вылизывает уши и пот со стриженных висков, позволяя другу взять ритм на себя…       Другу… и как долго они будут друзьями после этой связи?       Оба хотят знать ответ на этот вопрос, но не задают его сейчас. Казалось, словно в спутанных паутиной пальцах, что стремились принести удовольствие обоим, в искрящихся взглядах и даже в самом дыхании было что-то высокое, невесомое, и от того прекрасное.       Докоснись до этого чувства, и оно взыграется, замерцает, как пыль…       В воздухе искрилась пыль.       Глаза МакКормика заволокло плёнкой возбуждения окончательно: Баттерсу уже не казалось, он чётко видел, как желают его фиолетовые глаза напротив. И ему хотелось бы ответить таким же жадным, сжирающим, выедающим душу и сознание взглядом, подарить Кенни это ощущение бесконечной любви, коснуться той стороны его искалеченной Богом жизни, где сам он никогда не был.       Но между ними только природная страсть, неудержимая похоть и звенящая пошлость. — Кенни… — тянется вместе с новым писком, и вот Лео почти ощущает, как пик наслаждения накрывает его сознание, выбивает из лёгких не воздух, а само понимание слова «Жить».       Но упасть в негу ему не даёт новая, такая же желанная команда: — Повтори громче.       Кенни-Кенни-Кенни… в голове только это короткое, выписанное пятью буквами имя. Допустить в нём ошибку просто невозможно. Как и произнести. Язык немеет, словно всё тело накачали седативными, положили на кончик парочку холодных марок. Думать просто не получается: состояние эйфории не выгоняет не только какие-то мысли, но и знание базовых вещей.       У Стотча сбивается дыхание, он скулит, когда его член накрывают горячей, со шрамистой сеткой вен на тыльной стороне ладонью и крутят ей, дразня сочащуюся головку. В нём не остаётся ни приличия, ни скромности, ни терпения. Перед глазами, во рту и в голове, в самом мозгу, будто минуя уши, оказывается только один человек.       И его лёгкое, выгравированное пятью буквами имя: — Кенни.       Оргазм встряхивает, вскидывает, трясёт и роняет. Лео не вытирает ни слёз, ни слюны, а лишь обессиленно, полагаясь на крепкие руки, опускается перед МакКормиком на колени. Он совершенно не обращает внимания на болтающийся на стене дилдо, пытаясь перевести дыхание и поднимая здоровый глаз на нужное лицо: капельки пота собрались под челюстью и редко падали вниз, смачивая испачканное бельё, натянутое из-за неудовлетворённости. — Можно? — звучит слабым, вибрирующим голосом.       Ответ резонирует своей расслабленностью: — Только если ты сам этого хочешь.       Терпкий запах жалит не только нос, но и язык, пуская стягивающее чувство от кончика и до «адамова яблока». Баттерс замирает, прекрасно зная свои желания и следующие действия. Бездействует он скорей для того, чтобы оценить риски: вернуться назад, остаться «друзьями» они уже не смогут, но насколько глубока та пропасть, в которую оба грозятся не упасть, а полететь? — У меня на твой счёт очень много «хочешь», — довольная улыбка тянет уголки губ вверх, пока дрожащие пальцы стягивают мешающие боксеры и запутываются в светлых волосах на лобке. — Что-то вроде: «Хочу, чтобы ты бросил Кайла»? — ехидничает МакКормик и сбрасывает непослушные ладони, чтобы подхватить милое лицо и пару раз ударить по мягкой щеке влажной головкой, размазать по ней предэякулят, навести на желанные губы. — Ага… забыл про Южный Парк и остался со мной здесь, радовался морю, не беспокоился о деньгах и каждое утро просыпался рядом со мной… — Баттерс, соси давай.       Лео говорил так специально, чтобы вывести на эмоции, сковырнуть корочку-самообладания с раны и пустить резвую кровь. Но именно отсутствие этих эмоций и сбивает: в сиреневых глазах, отливающих лазурью, всё ещё колышется желание, но именно отблески разума не дают поддаться этой похоти и продолжать вести себя несдержанно, самодовольно и развязно. Между ними не стена, но купол, и со стороны МакКормика он уменьшался в толщине. Потяни Кенни руку, и выпрыгнет, оставив Стотча наивным глупцом.       Баттерсу хочется сглотнуть, но он не делает этого. Он прижимается носом к горячему основанию, пока высовывает язык и мокрым кончиком ведёт от ложбинки меж яиц до необрезанной крайней плоти. Присасывается к нежной коже, дразнясь, и приоткрывает рот, чтобы обнять губами сперва только верхушку, собрать давящими движениями языка больше слюны и скользнуть ниже.       Лео хочется чихнуть, когда кончик носа щекочут волосы на лобке, но он сдерживается, прикрывает глаза и ориентируется по чувству заполненности.       Кенни опускает ладонь на светлую копну волос только за тем, чтобы слегка царапнуть кожу и надавить навстречу себе. Он не врал, когда говорил о своём размере, только отношение Баттерса не становится каким-то «особенным». Ему легче расслабить горло, что он и делает под давлением капризной руки, принимая немного кривой ствол до основания. Рот заполняется слюной, горячее дыхание смешивается с кислыми вдохами пота, из-за которого намокли жёсткие волосы на лобке. Лео хочется остаться в таком положении как можно дольше, лишь бы будоражащий феромон продолжал кружить голову…       Но его оттягивают за светлые локоны и сдавленно мычат от удовольствия, когда напряжённый язык и сжатые плотным кольцом губы скользят назад, к головке. На ней оба и замирают, стоит Кенни задать нужный темп: Стотч играется кончиком языка с нежными половинками, вылизывает необрезанную кожицу. Доходит даже до частых всасываний, из-за чего уже с уст МакКормика срывается ухающий стон. Он хмурится и жмурится одним глазом, пока не выходит из горячего рта. Оба переглядываются и понимают друг друга без слов.       Кенни толкается в манящие губы, выставляет вперёд одну ногу так, что давит ей на плечо Стотча, заставляя спуститься ещё ниже, и опирается рукой на кафельную стену. Он двигает бёдрами, входя и выходя из влажного рта, когда Лео позволяет себе наглость и обнимает жилистые бёдра, сжимая их пальцами до лёгкого покалывания в самых кончиках. Он знает по давящей на плечо ноге, как напряжены мышцы МакКормика, поэтому следит, чтобы подгадать момент.       Рот немеет, но Баттерс держит язык твёрдым так долго, как может. И вот, когда во рту кислит от смазки, он поднимает одну из рук, чтобы осторожно, но уверенно сжать бьющие по подбородку яйца. Он мучает Кенни всего несколько секунд, пока вторая рука расстёгивает парочку пуговиц на рубашке, чтобы расслабить хватку, выпустить напряжённую плоть, прижать к своему лицу и парочкой движений ладонью довести до разрядки.       Сперма пачкает волосы, слепой глаз и щёку, стремительно падает с подбородка и ползёт под расстёгнутую рубашку. Баттерс открывает рот, чтобы слизать остатки с губ и так и замирает с несколькими белыми узелками на языке. Он смотрит на Кенни снизу-вверх и словно ждёт разрешение перед тем, как проглотить.       Но не дожидается. — Иди сюда, — мягко зовёт парень, убирает ногу и протягивает руку, чтобы помочь встать.       Они вновь целуются: МакКормик не только вычищает мягкий рот, но и слизывает своё семя с покрасневшего лица.       Они передают друг другу ком из слюны и остатков семени, и этот момент вычёркивает прежнее понимание «интима» из их голов.       Вот такие грязные, неверные и желающие друг друга и друг другу они могли продолжить эту жизнь только вместе.       Оба понимают это, но молчат и делят сотни поцелуев, тысячи вздохов и мириады засосов, пока губы не колет от боли. И даже так их нельзя было оторвать друг от друга: рты заполняются пальцами, а плоти прижимаются и трутся от новой волны возбуждения.       Кенни не знает, сколько они находятся в ванной, но его пальцы гуляют от лица Стотча и его промежности так долго и влюблённо, будто им обоим оставалось жить всего несколько дней. Его уже не волновало, были ли они оба заражены, пока засосы и укусы множились на шеях, руках, животах и ногах… — Можно?.. — Глупый, тебе уже можно всё…       И Кенни догадывается, о чём говорит Баттерс, но всё равно слегка вздрагивает, когда неуверенные клыки касаются его шеи поверх давно зажившей метки. Он сжимает пальцы на талии Лео до боли и чувствует, как по телу бежит слабость.       Пометить помеченного… действие, которое не принесёт за собой ничего, кроме боли, но…       Они просто не могли сделать этого раньше… — Ты меня тоже… — Не сейчас, — хрипит МакКормик и утыкается носом в настрадавшееся плечо, вдыхая слабый нужный запах. — Просто не сейчас. Не сейчас, Лео, не сейчас…       Между ними немая тоска и только убежавшее время, о котором нельзя, но очень хочется сожалеть. Могли они что-то поменять раньше? Ослушаться кого-то, защитить самих себя?       Был ли у них шанс выстоять против насмешливой судьбы и просто быть счастливыми? — Люблю тебя…       И в этот момент, несмотря на всю искрящуюся вокруг них пошлость, сердце Кенни словно останавливается, замирает, отказываясь верить в искренность этих слов.       И оно забивается вновь, как будто в него вложили глоток чего-то живительного, нового, свежего, ни на что не похожего, но до боли знакомого.       Эти же чувства пропитывали Кенни в последний раз в школе, когда он признавался Баттерсу. И именно он был тем, кто произнёс эти роковые слова. Тогда в ответ на них промолчали…       И Кенни… молчит в ответ сейчас. — Кенни… — Баттерс, просто помолчи… пожалуйста, просто помолчи.       Тишина между ними напряжённая, неудобная, нервная, как натянутые струны или плотно сжатая пружина. Её хотелось прервать, выжечь и придушить, лишь бы в ушах перестало звенеть от неприятной пустоты.       Но оба молчат. Воздух, свет, запах, разрозненное дыхание, тихие трели объятий говорили куда больше, чем смогли бы языки. И в этом вакууме, нарушаемом только частыми вдохами и выдохами, они теряются, растворяются, запираются от всего остального мира.       И остаются такими же несчастными.

      Ни Кенни, ни Баттерс не помнят, во сколько они зашли в ванную, но выходят они из неё далеко не сразу. Всё то время, что запечатывается в небольшой кафельной коробке, они остаются искренними друг перед другом. Они делят молчание, слёзы… с губ срываются такие честные и запредельно невинные вещи. Всё это время, все эти годы им просто хотелось поговорить. Но не так, как на пляже или на звонке. Нет, ни в одном из тех разговоров не было столько боли, тоски и сожалений, как сейчас: заплаканные глаза, тяжёлое дыхание и нежные обещания, смежённые с сожалениями, значили куда больше, чем их случайная связь. Глядя на милое лицо, МакКормик просто не успевает думать о ком-то другом. Сжимая своими дрожащими, кривыми пальцами широкие ладони с видными венами, Стотч может только извинятся и метаться сожалениями.       Они оба виноваты друг перед другом. И сейчас, когда жизнь вновь свела их вместе, ни один из них не может знать, что будет дальше. Проснутся ли они на следующее утро вместе, а может, отель давно заминировали, и всё, что от них останется, это держащиеся друг за друга ладони?       Никто не знает, но губы немеют от дрожи и новых, ласковых поцелуев. В них уже не было прежней пошлости, только нежность, забота и откровение.       Им пришлось отжить четверть жизни друг без друга, чтобы как в бульварном романе оказаться вместе всего на день, сказать друг другу о своих чувствах и разбежаться, никогда больше не встретившись. И пусть каждый мог взять ручку и приписать в самом конце, после финальной точки: «Но в конце они обязательно останутся счастливы», — никто не торопился этого делать.       Лео ждал Кенни.       Кенни хотелось умереть.       Прямо сейчас, спустя зря отжитые годы и исполнив все свои самые сокровенные желания ему хочется, чтобы кто-то убил его, не давая шанса дожить до старости.       Потому что он не знает, с кем он хочет этой старости. Да и умереть молодым куда романтичнее, чем будучи дряхлым слабым стариком.       Умерев молодым, ты причинишь меньше боли людям, которые тебя любят. Да, он знает, что Карен будет нелегко смириться с его смертью, знает, что Стэн начнёт себя винить. Но что будет со Стотчем? Как отреагирует Кайл?       Насколько он важен этим двоим? — Не хочешь есть? В столовой на первом этаже готовят чудесный яблочный штрудель… я спущусь, возьму нам один, хорошо?       Кенни не нужен никакой яблочный штрудель, но он кивает, отпускает сморщенные от слёз руки, и абсолютно не следит за шумом, который создаёт Баттерс своим уходом. Ни щелчок двери, ни шорох одежды, ни скрип кровати, ни писк замка его не волнуют. Их как будто даже не существует.       МакКормика и самого словно уже нет в этой жизни.       Но он тянется за телефоном, который всё это время редко вибрировал от новых уведомлений в кармане джинсов. Он дрожащей рукой нажимает на кнопку включения, смахивает экран блокировки и заходит в СМС-ки, ничуть не удивляясь нескольким пропущенным от Марша и сообщениям от сестры.       Карен 13:53 Я собираюсь приехать к вам на этих выходных, ты не против? Я поругалась с соседкой, хочу отдохнуть от неё. Обещаю, что приготовлю что-нибудь вкусное!       Карен 14:24 Кенни?       Карен 14:46 Напиши мне, как проснёшься. Буду ждать!       Марш 15:37 Перезвони Кайлу, как сможешь, у меня из-за него уже проблемы на работе. И мне тоже напиши       Уёбок Кайл 13:21 *Вложение*       Кенни глядит на фотографию плавающих в озере уток, и хочет разбить телефон. Почему-то сообщения о пропущенных в переписках с другом и сестрой воспринимаются не так остро, как в диалоге с Брофловски. Может, дело было в том, что их было всего два, а может, в глупой приписке: «Перезвони, когда сможешь, в любое время». Но даже так, МакКормик чувствует, как слёзы вновь душат и сдавливают горло. Стоило ли звонить Кайлу сейчас? Действительно ли можно потревожить его в «любое время».       Кенни хочется знать, но он не знает, а потому нажимает на звонок скорее с глупой надеждой, чем из искреннего желания. Что он скажет? О чём попросит?       Что он сделает, если никто не возьмёт трубку? — Алло?       МакКормик сбрасывает звонок и кидает телефон в стену. Тут же жалеет об этом и пытается включить мобильник обратно, но всё живое, что в нём оставалось, это карта памяти, на которой хранились совместные фотографии и совсем немного музыки. Одним лёгким движением он лишил себя возможности связаться с кем-то, кроме Баттерса. Одним движением он изолировал себя от всего остального мира.       Но так ли это плохо, когда вместо Кайла трубку поднимает человек, которого он ненавидит больше, чем Брофловски?       Собственное предательство уже не ощущается чем-то неправильным. Он знал, что Брофловски никогда не обещал быть верным ему, знал, что он изменяет.       Но хотел верить, что все эти знания только плод его ревнивой фантазии. Хотел и наивно верил.       Наверное, именно поэтому правда настолько больно бьёт под дых, ведёт лезвием по венам и ломает пальцы. К ней никогда не получается быть готовым.       Потому что не хочется. — Я прихватил презервативы, чтобы мы могли продолжить классически, — говорит вернувшийся Баттерс, который сразу понимает, что что-то не так.       Открытая дверь в ванную не скрывает не только наготы МакКормика, но и беззащитности его души.       В голубых, никак не сиреневых, глазах читается уже не отчаяние.       Лео видит в них то скопление боли, которое не способен тянуть ни один человек в одиночку.       И Стотч не знает, что становится причиной этой боли, но оставляет небольшой пакет с пирогом, водой и презервативами на комоде у входа, чтобы подойти к дрожащему парню и обнять его. Он по-странному и матерински прижимает голову с лохматыми прядями к своему животу и гладит от темени до затылка, нежно раздвигая волосы в разные стороны, подкручивая кончики и массируя корни. И Лео ничуть не противится, когда сильные руки сжимают его ноги до боли, а футболку пачкают сопливые слёзы.       Никто не знает, как долго они остаются в этой холодной печали. И тем более никто не может ответить, в какой момент эта тоска переплавляется обратно в злость и обиду.       Но ни Баттерс, ни МакКормик не считают это неправильным. Даже терпя боль от грубого, быстрого ритма, сходя с ума от запаха и укусов, Лео продолжает принимать в себя Кенни. Они сплетаются пальцами, вешают замки на своё дальнейшее будущее, когда Кенни кусает Лео над шейным позвонком, и растворяются друг в друге, как Джокер и Харли, как неполярные вещества, как драгоценные металлы.       Трахаясь без резинки, метя там, где это считается вульгарным и говоря вещи, что не принято говорить кому-то, кроме любимых, они впервые чувствуют себя свободными. И если свобода Стотча была оправдана, то МакКормику до него было далеко. Он не был свободен от себя и своих мыслей, но от всего остального мира…       Кенни никогда бы не подумал, что позволит себе кончить в кого-то. Он никогда не думал о том, чтобы быть грубым с партнёром.       Он никогда не думал, что во время секса его возбуждение доведёт до состояния похожего на гон, и он повяжет кого-то.       И все эти «не думал» не несут за собой ничего, кроме полного краха. И никакие другие мысли, кроме тех, в которых он был уверен, что испортил Баттерсу дальнейшую жизнь без него, не гуляют в его голове с газетой в руках и курительной трубкой во рту.       МакКормик курит, смотря в открытое окно и следя за тем, как горячий диск солнца уплывал, падал за горизонт, лопался на две половинки, как печенье, и блевал на небо закатными полосами.       Кенни тошнит. И он сам не знает, от чего именно, от голода, сигареты, чужой метки или всё же…       Самого себя. — Тебе надо поесть, — усталым голосом говорит Баттерс, обнимая его за плечи своими усыпанными засосами руками и перехватывая сигарету, чтобы так же затянуться. — У меня в мини-баре было что-то покрепче, не хочешь? И деньги на новый телефон я тебе дам, только поешь, хорошо? Я очень переживаю за твоё состояние…       Переживания. О да, такой чертой могли обладать только Карен, Стэн и Стотч. Только им почему-то всегда было не всё равно. И именно им МакКормик всё время доставлял больше всего хлопот. Ни его сестра, ни друг и даже любовь всей его жизни не заслуживали подобного отношения, но из раза в раз сносили издевательства уже не со стороны жизни, которая писала их истории безжалостной рукой, а от Кенни.       И он был куда бессердечнее, чем судьба. Потому что все его действия не несли под собой какого-то урока, только боль. И прямо сейчас он делает больно человеку, который так же честно и преданно любит его в ответ, но не сможет быть с ним вместе.       Потому что для МакКормика не было ничего привлекательного в отношениях любовников. «Если бы вы любили, вы бы не изменили» — бред, придуманный, чтобы обвинить во всём того, кто изменил. Дело ведь было не в нежных чувствах.       Дело в ненависти.       Только тот, кто ненавидит себя всем сердцем, может поступить так подло с теми, кто ему дорог.       И Кенни знает, что не Кайл виноват в своей неверности, а он. Он знал, и всё равно решил промолчать, терпеть наглую ложь и бессовестное отношение. Ему не хотелось ни ссор, ни драк.       И вот теперь он здесь: выебанный жизнью в роскошном номере с видом на красивый курортный город и рядом с человеком, которому все эти годы принадлежало его сердце.       В голубых, затянутых — словно матовой плёнкой стекло, — глазах нет и намёка на счастье. Только боль, бесконечное сожаление и желание никогда больше не сделать живительного глотка. — Кенни, у тебя сигарета сейчас догорит, — грустным голосом замечает Лео и забирает сигарету, легко докуривая её и туша о пепельницу. — Поговори со мной, если тебе сейчас трудно. Я всё выслушаю, ты же знаешь…       МакКормик не знает. Он вообще не знает человека, который обнимает его. Да, они переписывались, созванивались, но он и понятия не имеет, как жизнь вообще довела Баттерса до Гавайев и побега от жены.       Он ничего не знает о тех, кого любит. Даже о Карен. Как она сейчас? И он не может спросить об этом, ведь сам уничтожил возможность поговорить с ней.       Он просто ужасен. — Ты знал… что я могу снизу?.. — срывается с обкусанных и перепачканных в подсохшей крови губ, а жилистые пальцы начинают слабо гладить худое запястье. Вопрос казался крайне неуместным и неправильным, но улыбка на лице Стотча, которую прячут в взмокших от пота волосах, говорит об обратном. — Не стоит беспокоиться обо мне, я не был против. Да, у нас всё же был незащищённый акт, но я уже говорил: я бесплоден, — Лео оставляет несколько поцелуев за угловатым ухом и прикрывает глаза. Ему не о чём было переживать, на сердце было спокойнее, чем в море во время штиля.       У МакКормика же по рёбрам барабанила буря, вымораживая лёгкие и сердце, пуская иней по трахее и убивая пищевод.       Они не были небом и землёй, солнцем и луной… они были летом и зимой. Курортным островом, где даже в сезон дождей было тепло, и всеми позабытым городишкой, укутанным снегом, как одеялом.       И Лео всегда стремился к лучшему, пока Кенни утопал в своей никчёмности. — У тебя… шрамы на груди… — МакКормик тянется за новой сигаретой и поджигает её, делает затяжку и поворачивается, чтобы, держа меж указательным и средним пальцами, вставить фильтр в такие же истерзанные, как и у него губы. — Откуда они? — Ты же помнишь, что я гамма? — заигрывающе уточняет Стотч, перехватывая сигарету. Он откидывает одеяло в сторону, чтобы вновь оказаться обнажённым перед своим любовником и провести кончиками пальцев по некрасиво зажившему шраму. — Это отец оплатил в старшей школе «операцию по удалению молочных желёз», когда у меня начала расти грудь. Сам не знал, что столкнусь с такой проблемой, но ты должен помнить период, когда я ходил только в толстовках: сиськи из-за сбоя в гормонах выросли чуть больше, чем я ожидал. — И Стивен увидел тебя голым? — П-ф, ты думаешь, мой возраст что-то значил для него? Он всегда был повёрнут на идеи о том, что я должен был родиться альфой, потому сам контролировал мой приём таблеток и внешние параметры. Неудивительно, что он первый об этом узнал. Даже запрещал мне трогать её, покупал утяжки… — И почему Стивен родился таким ограниченным уёбищем… — Не знаю, но пока мне не сделали операцию, у меня было время попредставлять, как ты ебёшь меня, тычась своей рожей в мои сиськи. — Слушай, то, что в школе я любил большие буфера, ещё не значит, что ты мне понравился бы больше только из-за особенности своего организма… — Но было бы круто, согласись? — усмехается Стотч, беря руку парня, чтобы уложить на одну из грудей и сжать её. Баттерс ловко закусывает свою нижнюю губу и приставляет сигарету, чтобы затянуться.       Кенни же ведётся, как наивный подросток: он не только сжимает рукой, но и тянется лицом к другой половинке, ведёт кончиком языка по неровному ореолу, целует плоский сосок и втягивает его в рот, слегка сжимая зубами, чтобы показать свои искренние чувства. Однако, на этом его игра не заканчивается. МакКормик подтягивает к себе Баттерса за талию, чтобы тот упёрся в его грудь своим членом, и одной рукой собирает его половинки, чтобы ткнуться в них носом и пощекотать кожу под ложбинкой языком. — Мне считать это за комплимент? — облизывая свои губы, спрашивает Лео и вытягивает кончик языка, так и намекая на новый поцелуй. Сигарету он быстро тушит кончиками пальцев и скидывает в сторону пепельницы, не обращая никакого внимания на боль от ожога.       После стольких укусов и засосов было бы странным отвлечься на новую вспышку. — Скорее, за доказательство своей сексуальности, — фырчит МакКормик и поднимается, чтобы оставить на нуждающихся в ласке губах смазанный мокрый след. — А матка? — А матку мне не удаляли, потому что не хватило денег. Отец запланировал операцию после окончания колледжа, но я отказался: я уже был совершеннолетним, чтобы самостоятельно распоряжаться своим телом. Он не в курсе, к тому же, после брака с Линси весь его контроль сошёл на нет, чтобы не пугать её. — А сама Линси в курсе? — Ага, она даже помогла мне скрыть от Стивена тот факт, что с середины учёбы в колледже я сижу на гормонах, чтобы восполнить отсутствие груди. Да, поначалу мне было крайне хуёво, учитывая, сколько я сидел на блокаторах до этого, а потом я и вовсе узнал, что всё здесь, — Баттерс кладёт руку на свой живот и гладит его по кругу одним слабым движением, — давно мертво, но, если честно, я особо не расстроился. Я уверен, что о своём бесплодии я догадывался ещё в старшей школе, когда переписывался с одной гаммой со схожей проблемой. Конечно, я чистил все переписки с ним, чтобы Стивен ничего не заподозрил, но в памяти до сих пор сохранилось, как я возненавидел отца за то, что я радуюсь чужой, а не своей течке. Да, у того человека после долгого приёма блокаторов получилось вылечиться и принять свою вторую сущность, а у меня нет. Я тогда даже подумал: «Неужели Бог наказал меня за что-то, и теперь ждёт моих раскаяний?» А оказалось, что дело вовсе не в Боге. Дело в том долбаёбе, что смеет называться моим отцом и сломать во мне всё, что только можно. Я после колледжа из кабинетов психологов и психиатров не вылезал: всё лечил эту самоненависть и пытался простить Стивена.       Баттерс замолкает, смотря в голубые глаза напротив, после чего и вовсе утыкается в переносицу Кенни своей и пару раз трётся об неё, щекоча мягкие ресницы своими. — И ты смог простить его? — Такие люди, как он, не заслуживают прощения, о чём я ему прямым текстом и сказал. Но знаешь, нельзя жить всю жизнь с этой чёрной злостью на сердце. Даже если тебе кажется, что ты всё ещё в обиде на человека, на самом деле, ты уже давно простил его. Твоё непринятие его извинений лишь урок для него. Мы не прощаем не потому что не можем, а потому что хотим, чтобы человек испытал ту же боль, что и мы. Только так он сможет понять, что именно он был не прав. Только так он сможет задуматься о том, а что в своей жизни он делает не так, а не ты. — Звучит очень… зрело, — соглашается Кенни и теряется, видя внезапные слёзы на любимых глазах. — Лео, я не хотел обидеть… — Нет, ты… ты не виноват, просто… — Стотч улыбается, чувствуя горячие ладони на своих щеках, и зарываясь пальцами в жухлые пряди, — Стивен повесился, когда я сказал, что не собираюсь его прощать. Знаешь, я иногда задумываюсь о том, что мне стоило просто признать его точку зрения, но сейчас это уже не важно… я жив, мать жива… мы не общаемся, но я знаю, что ей самой стало легче жить после его смерти, и всё же… я ненавижу себя за тот день до сих пор. Он… он ведь назло мне это сделал. Повесился, чтобы я до конца жизни чувствовал себя виноватым. Даже посмертной записки не оставил… у-урод…       Комнату трясёт от новых слёз, и теперь обнимать приходится Кенни. Ему больно, когда их переносицы прижимаются друг к другу особенно сильно, но он гладит дрожащие плечи, заворачивает в плед покрывшиеся мурашками ноги, и прячет в своих поцелуях каждое проклятие в адрес Стивена. Новость о его смерти пускает странный новый пульс по венам, но не причиняет той же боли, которую испытывал Стотч. Поэтому он терпит, впитывает и помогает пережить это содрогание души так, как только может. Он не говорит глупых слов о том, что Лео не виноват, тот об этом знает и без него. Он просто молчит, обнимает любовь всей своей жизни и тихо благодарит бессовестную судьбу за то, что прямо сейчас он находится рядом с Баттерсом. Как долго он копил в себе эту боль?       Как долго они оба не могли быть откровенными с кем-то в своих мыслях, желаниях и чувствах?       Новый вопрос без ответа, который мучает воображение и рисует очередное искажение реальности. — Знаешь, Кенни… — дрожит, бежит, спотыкается и ломается любимый, нежный голос, а голубые глаза впервые не тонут, а смотрят друг на друга, — моя жизнь уже давно не имеет какого-то смысла… и если бы ты ни приехал, я бы наверняка покончил с собой прямо здесь…       Что-то щёлкает.       И Кенни знает, что это.       Так щёлкает курок пистолета перед тем, как Баттерс выстреливает в единственное правильное чувство.       В их любовь.       МакКормику хочется верить, что тот делает это не специально, списывает на вторичный пол Стотча, на его неустойчивую психику. Ему хочется думать, что произошло маленькое недопонимание.       Но ни вера, ни мысли о лучшем уже не спасают. То, что ещё пару мгновений назад имело форму и цвет превратилось в серую, тухлую жижу под ногами.       В воздухе уже не витает страсть или романтичность момента. Баттерс доказал, что ему нужна не любовь, а помощь и внимание ещё несколько часов назад.       В воздухе взрывается эгоизм. И от него становится ещё больнее, чем от вранья Кайла. — Баттерс, ты обо мне абсолютно ничего не знаешь. Ты когда-нибудь просыпался в постели с человеком, с которым «неправильно» встречаться? Ты… знаешь это чувство, когда у тебя никого нет? Даже самого близкого человека, на которого можно положиться?.. — Конечно, блять, я знаю, что ты мне хочешь этим вопросом сказать?!       И этим ответом всё было сказано, обоснованно и доказано вместо Кенни.       Ему просто задурили голову. — У тебя… таким человеком всегда был я, — вопреки чужой злости говорит МакКормик, который отталкивает Стотча и делает шаг назад, смотря на заплаканное, отчаянное… но всё ещё любимое лицо, — а у меня… у меня не было даже Карен. — Тебя не было рядом со мной в самый ответственный момент, — у Лео дрожит подбородок, но злость и обида на любовника перекашивает его лицо, вызывая ответную агрессию. Ему не нравилось, как развивались события, когда он решил поделиться самым сокровенным. — Может, блять, потому что ты не дал мне тогда шанса? Что ты мне тогда сказал? Ты помнишь?! Ты сказал, что я мерзкий, никому не нужный и не достойный тебя нищеброд, способный только ноги перед другими альфами раздвигать! Ты, блять, помнишь это?! — Помню, и я уже извинился перед тобой утром! И несколько лет назад! — И это ты называешь извинениями?! Ты блять убил во мне всю вот эту хуйню, которую я называю любовью к тебе! И что ты мне говоришь?! «Мне жаль, прости»?!       Стотч подскакивает со своего места и замахивается рукой, но её легко перехватывают. Два некогда влюблённых взгляда сейчас были не только удивлены, но и испуганны.       Всего парой слов они вновь заставили друг друга страдать. — А что мне оставалось сделать?! Что я должен был делать?! Что мне ещё остаётся, кроме извинений?! Я уже предложил тебе бросить всё, и продолжить жить здесь, под моим покровительством, на мои деньги! Вот только ответа я от тебя так и не услышал! И это ты мне что-то говоришь о любви?! Это я убиваю в тебе любовь?! — Да, ты!.. — Кенни стряхивает руку Баттерса в сторону, делает шаг назад и разворачивается к тошнотворному закату: рисинки-звёзды едва проглядывали из-под пены-облаков и смазывались с рыжим соком-небом. Солнце почти спряталось за горизонтом, так и насмехаясь над ними своими полунамёками о том, что ничего уже в лучшую сторону не поменяется.       Закончится день, а за ним явится ночь. Кого-то ограбят и убьют, оболгут и обессудят…       Этот день, эта дата станет точкой не только в календаре истории, но и в их отношениях, потому что чтобы они сейчас друг другу ни сказали, никто не сможет ни извиниться, ни признать, что они оба не правы. И именно сейчас МакКормик в очередной раз задумывается о том, что он искренне ненавидит Такера, с которым у Стэна никогда не было проблем, а если и были, то никто, кроме них двоих, об этом не знал.       И Кенни очень хотелось бы знать, что ему стоило делать именно сейчас. Но в голове блендером перемешаны все воспоминания о нежности, уступчивости и терпимости. И этой неоднородной массой они облепливают мозг, как шпаклёвкой стены, чтобы спрятать все неровности и шероховатости.       Ему хочется кричать, поднять руку в ответ. Ему хочется, чтобы Баттерсу было так же мерзко на душе, как ему сейчас. — Я… я не понимаю, почему именно сейчас? — хрипит МакКормик, не поворачиваясь к своему собеседнику, а зарываясь обеими руками в свои волосы. — У тебя было столько времени после школы… и после колледжа! Ты, чёрт возьми, мог бросить колледж, если бы правда хотел, чтобы мы были вместе! Да, в блядском Южном Парке, но мы были бы вместе! — Кенни, я не мог, и ты это знаешь! — лицо Баттерса искажается, смазывается угрюмством и покрывается тоскливой пылью. — Отец, он… — Да мне плевать на твоего отца. Баттерс, когда дело касается меня, мне не важно, что подумают или сделают другие люди! — голубые глаза стягивает плёнкой, она колет, царапает и разрезает сетчатку, чтобы скатиться с новыми слезами. — Что бы сделал Стивен? Убил меня? Тебя? Отправил бы на лечение от «влечения к однополому партнёру»? Скажи мне, что сделал бы Стивен? Что такого он мог сделать, что тебя это остановило? К тому же, это всё равно оказалось бессмысленным! Если твой полоумный папаша повесился из-за такой хуйни… — Не смей говорить о нём так, будто он всю жизнь испортил именно тебе!       Визг режет по ушам. Не вслушивайся в их диалог, и кто-нибудь подумал бы, что прямо сейчас происходит убийство.       Впрочем, по-другому назвать происходящее просто не получается. Оставшись наедине, они сняли предохранители с самых страшных оружий — слов. — Баттерс, я… не знаю, — Кенни сжимает пальцами переносицу, чтобы его трескающийся как бумага от огня голос не казался особенно жалким. — Я понятия не имею, что у тебя в голове…       Спину обжигает чужое, но такое знакомое тепло, а душу — крайнее безразличие. И не было до конца понятно, кто безразличнее другого, когда царапины на спине кусают и отравляют горькие слёзы. — Кенни… я… люблю тебя, — как ударом молота по наковальне, как лопнувшая хлопушка, как детский плач, не утихающий от белого шума. — Всё это время тебя, и только тебя…       И может, чувства Стотча были самыми честными, самыми искренними. Не только сейчас, но и все эти годы. Такими же тёплыми и оберегаемыми только для него, для Кенни.       Но что до МакКормика? Кого он любил по-настоящему всё это время? И любил ли вообще? Питай он к Лео самые нежные желания, стал бы сомневаться? Спать с ним? Вот так просто, без свиданий, явившись на всё готовое?       Мучила ли его совесть от измены? Стал ли он винить себя в том, что предал Кайла и позволил предать себя?       Вопросы, как петли, сдавливают горло и пускают перед глазами киноленту жизни, что тонет в блевотном закате и счастливо машет рукой. — Я тебя тоже, Лео, я тоже, — найдя в себе силы повернуться лицом, говорит Кенни и выдыхает через нос, — но… сейчас ты любишь в первую очередь себя, а не меня. И позволь мне обойтись так же с тобой.       Если бы разочарование имело тело и ноги, оно бы ворвалось в номер, выбивая дверь, выцарапывая воздух и разрывая тела, чтобы выпотрошить все внутренности и явить их остальному миру.       Но разочарование поступает хуже: оно вирусом сковывает лёгкие, заставляя несуществующую мокроту кипеть; оно ангиной поражает горло и корень языка, вызывает зуд и множит язвы.       Разочарование пускает холодные мурашки по спине, дует в глаза сладкой пудрой, заставляя заплакать.       Слёзы у обоих. И у обоих от обиды. — И ты вернёшься к Кайлу? — звучит с желчью, словно Кенни плюют не в лицо, а в самую душу, туда, где темно-темно, туда, где никто никогда не бывал.       Ему хочется вздохнуть, начать объясняться и оправдываться.       Но это всё не имело никакого смысла. Всего несколькими словами они показали друг другу свои истинные намерения. И пусть МакКормику не хотелось быть «главным героем» в своей жизни, а именно так сейчас всё и складывалось: дальнейшая жизнь зависела от его решения, и принять его следовало как можно скорее. — Я не знаю, что я буду делать дальше…       Вот только Кенни сам выбирает темп своей жизни. — К тому, кто не питает к тебе действительных чувств? — продолжает давить Баттерс, но тут же теряется и замолкает, когда мимо него проходят, чтобы открыть притащенную из другого номера сумку, найти в ней сменную одежду и начать натягивать её. — Не волнуйся, это взаимно, — чуть ли не выплёвывает МакКормик, поправляя трусы и отыскивая среди горки «нужного мусора» роликовый дезодорант. Им он мажет подмышки и шею, а после находит одеколон, чтобы быстро схватить грязную футболку и обтереть все оставленные Стотчем укусы — на шее, возле загривка, жжёт особенно неприятно, но на лице Кенни ни одной негативной эмоции.       Только какое-то каменное спокойствие, кажущееся неуместным.       Проходит несколько долгих мучительных минут, пока Баттерс наблюдает за тем, как единственный человек, которого он хотел видеть в своём счастливом будущем, собирается, чтобы вернуться в своё нерадостное настоящее. Лео не говорит ни слова вплоть до того момента, как МакКормик сжимает ручку своей сумки и поднимает на него свои бледные, почти серые глаза. — Прости, Лео.       И Стотчу хочется продолжить молчать, хочется, чтобы человеку напротив было так же больно, как и ему.       Но он не может. Он просто не может заставить себя быть жестоким с тем, кого так хотел понять и кому так жаждал помочь. — Это ты прости меня, Кенни… надеюсь, у тебя всё будет хорошо и без меня. — Я тоже желаю тебе только всего самого лучшего.       Они глядят друг на друга не позволительно долго, пока один не спрашивает второго одним только взглядом: «Можно? Хотя бы в последний раз». И получив разрешение, он срывается с места, чтобы обнять, сжимая ладони в кулаки, потому что знает: распусти их, и уже никогда не сможешь оставить всё в прошлом. Будешь пытаться всеми силами строить детское наивное счастье на болоте и закрывать глаза, когда торфяники сожгут всё до последнего кирпичика.       Это… не история о великой любви. Это история о том, как два запутанных и истерзанных сердца совершают самую главную ошибку в своей жизни, но находят в себе силы двигаться дальше.       И Кенни переступает порог номера, оставляя в нём только свой запах, ужин и грязную одежду.

Я устал сопротивляться желаниям и страсти:

«Ты моя зависимость, а остальные так себе!»

Знаешь, с меня уже точно хватит…

Прости, я решил сдаться:

Я уеду подальше, чтобы тебе до меня не добраться.

В моей голове будут мысли уже о делах и работе.

Я вечно на суете, и ты меня теперь не заботишь…

***

      Он не возвращается в Южный Парк. Не сразу. Кенни болтается на полученные деньги сперва на Гонолулу, переселяясь поближе к аэропорту и беря парочку экскурсий. Здесь он остаётся всего на несколько ночей, загорая в свободные дни в бассейне. Он не покупает ничего, кроме еды, алкоголя и каких-то сомнительных сувениров в виде украшений из искусственных цветков, кривых жемчужин и сколотых ракушек.       Где-то на четвёртый день Кенни едет в аэропорт, прижимая к животу полупустую сумку и смотря на вечнозелёный пейзаж, пока молчаливый водитель настраивает громкость каждой новой песни, чтобы одна не выбивалась из очереди. Он покупает билет и прыгает в эконом, оказываясь в среднем ряду рядом с парочкой пожилых людей, которые на старости лет решили посвятить себя путешествиям. Однако, почти сразу МакКормика срубает от усталости, и разговоров стариков он не слышит.       В Лос-Анджелесе он тратит почти всё до копейки: на еду, мотели, подкидывает уличным музыкантам, угощает в барах девушек и парней, которые позже делятся с ним кислотой и приглашают «провести незабываемую ночь».       Новый телефон появляется в руке Кенни только спустя двое суток, когда он садится на кровати, тянется руками к потолку и скидывает одеяло, чтобы поскорее свалить из квартиры парочки-извращенцев. Уже позже, включая дешёвенький сенсорный, он покупает билеты на самолёт до Денвера — оттуда он запрыгнет в автобус и медленно, приближая час своей кончины, доедет до родного города. А пока он отказывается от «чашечки кофе» и навсегда прощается с незнакомым парнем, который тянется за поцелуем, но оказывается отправленным в постель к своей девушке.              Ни за время полёта, ни во время тряски по неровным участкам дороги, которую выбрал водитель автобуса, Кенни не тянется ни к оставшимся деньгам, ни к новому телефону. Он знает, что из «подаренных Баттерсом» осталось от силы пара тысяч баксов. И он спокоен, пока ему никто не звонит. Да, он поступал крайне неправильно ни по отношению к Карен, ни к Стэну, заставлял их волноваться и, наверняка, даже обратиться в полицию, чтобы объявить без вести пропавшим… но так было легче игнорировать мысли о разговоре с ними.       И с Брофловски, если тот уже объявился.       Конечно, хочется набрать заученный до дыр номер, услышать добрый, трепетный голос и пообещать, что волноваться больше не о чём, он жив и скоро будет дома.       Но Карен он любит сильнее себя, а потому не спешит шокировать звонком с неизвестного номера. Будет у себя — позвонит через Марша.       Или Кайла.       На самом деле, блокируя все проходы, чтобы в голове не было ни единой мысли о друге и сестре, Кенни постоянно приходит к фигуре Брофловски. Его имя, лицо и голос не только неприятно ползёт змеёй по извилинам, но и словно напоминает о всех проёбах в жизни МакКормика. Он — как плевок на щёку, как след от сигареты на полотне мирового шедевра искусства.       Кайл везде и всюду, словно с самого начала выгравировал свой портрет в чужой памяти, нацарапал его на добром сердце и вгрызся клещом в такое странное, но далеко не всем присущее качество, как совесть.       Они ведь даже не в отношениях. Так, «друзья с привилегиями», в которых одного ебут в жопу, а второго прямо в мозг, минуя все прочие пути.       Так почему Кенни так больно из-за того, что он изменил? Из-за того, что изменяли ему?       Этот вопрос вяжет язык, связывает руки и сдавливает горло до тех пор, пока МакКормик не переступает порог дома. Хочется мысленно спросить себя, а насколько теперь этому месту подходит описание «Дом», но он давит на дверную ручку, морщится от слабого тепла и сглатывает, когда чувствует знакомый запах.       Знакомый. Не тот, который он привык чувствовать каждый день, просыпаясь в одной кровати и прибираясь после бессонной ночи.       Кенни оставляет сумку с вещами в коридоре по дороге в гостиную, проводит рукой по лицу, задевая бровь и масленый висок, пока не ступает на шов, разделяющий две комнаты. На диване, словно ничего не произошло, сидел Брофловски: он щёлкал каналы, пытался найти что-то интересное и держал наготове телефон. Наверное, именно поэтому он, не поднимая глаз, отправляет кому-то сообщение, а потом и другое, чтобы после выключить мобильник и отложить его в сторону, вместе с пультом.       Кайл не выдыхает, не злится и не начинает говорить первым, нет. Он только переводит взгляд на высокую, немного ниже него, фигуру, ползёт зрачками от немытой головы по обсосанной и обкусанной шее до дрожащих рук, которые то и дело сжимались в кулаки. Брофловски поднимает ладонь к своему лицу и словно специально прикусывает кожу на среднем пальце, пока указательным касался кончика неровной, рыжей брови.       Оба ждали. Слов, действий, мыслей. И не решались сделать первый шаг. — Привет, — хрипит Кенни, выдыхая и расстёгивая жаркую парку. От него всегда ждали решительности, смелости, и этот раз не становится исключением.       Это даже не игра. Они просто издевались друг над другом. — Салют, — Кайл двигает бровями в приветствующем жесте, но смотрит уже только на худое лицо: не в глаза, а на опущенные уголки губ, впалые щёки и дёргающуюся мышцу возле нижнего века. — Как давно ты приехал? — словно прощупывая почву, спрашивает МакКормик, скидывает куртку на кресло и подходит ближе, но не опускается на диван.       Он тянет. С признанием, объяснениями и жестами. Он словно ждёт, когда Кайл первым возьмёт ответственность за произошедшее, расколется и начнёт вымаливать прощения. Знает ведь и даже не пытается скрыть, что его совесть так же не чиста. — Вчера. Айк привёл в дом свою девушку, чтобы мы с ней познакомились, так что пришлось задержаться. А там сам знаешь, пока из Ньюарка до Чикаго, из Чикаго до Денвера, из Денвера сюда… хорошо, что не пришлось билеты сдавать, я как знал, что надо взять на день позже. — Понятно.       В воздухе вокруг них не витало той странной пыли, которая была в доме Такера, или которая создавала атмосферу в номере Баттерса. В воздухе висели только запахи чужих феромонов, каких-то неоднозначных сожалений и пониманий, что как прежде между ними уже ничего не будет.       И пусть между ними и так ничего не было, Кенни всё равно снедают сомнения. Боль ведёт своей хитрой рукой меж костей, щекочет рёбра, чтобы ткнуть пальцами в тонкую кожицу и разорвать её, выпустить тех чёрных воронов, что поселились глубоко в душе.       Голубые глаза светлеют, и даже тёплая рука, которая берётся за его, не успокаивает.       Вернее, она никогда не успокаивала. — Картман сказал, что ты звонил мне, пока я был в Джерси. — Ага, а потом меня успокаивал Баттерс, когда я расхуярил телефон из-за этого уёбка.       Брофловски даже не меняется в лице от знакомого имени. Он только начинает гладить большим пальцем сухую ладонь, с нажимом ища сухожилия и костяшки, будто только их он всегда и знал.       И вся эта ситуация кажется куда более неправильной, чем их попытки побыть хотя бы капельку счастливыми без участия друг друга в их жизнях. То, как они прямо сейчас пытались успокоить друг друга этими ужаснейшими словами: «Прости, я тебе изменил», — «Да, я знаю, я тебе тоже». Как они выглядели со стороны в этой странной попытке быть нежными и любящими… — Я ненавижу тебя, блять.       Кенни сдаётся первым. Нет, он не плачет и не вырывает руки. Наоборот, он вцепляется в чужую ладонь, словно хотел вырвать, проткнуть сгрызенными ногтями и через кровь проникнуть в мозг, остаться там образованием, разрастись до опухоли.       Кенни хочется, чтобы Кайл прочувствовал ту же боль, что и он.       Но Брофловски либо было наплевать, либо он умело скрывал свои самые тёмные чувства. — Тогда зачем вернулся?       Будь у него возможность, МакКормик стукнул бы кулаком по какой-нибудь звонкой поверхности, чтобы донести все свои чувства. Но вместо этого он хватается второй рукой за рыжие волосы и тычет острым носом себе в живот. Он ползёт пальцами дальше, к собственной метке на веснушчатой шее и царапает рядом, но не до крови, как обычно от злости, а устало, от бессилия. — От тебя воняет. — От тебя тоже, — провести по лицу, чтобы скинуть с себя последние остатки этого дня, хочется уже Кенни, но обе ладони заняты, цепляясь за человека, который не стоил ни малейших переживаний, ни всей вложенной в него заботы. И любой другой на его месте этими же руками убил, задушил, уничтожил бы до молекул, чтобы никогда более не видеть спокойных зелёных глаз и не слышать этот надменно-внушительный голос.       Но в МакКормике сладкой слабости куда больше, чем жалкой ненависти. — Потому что… ненависть и желание испортить тебе жизнь в ответ сильнее, чем… чем сострадание, которое ты не заслуживаешь, — враньём звучит вместо короткого «Люблю», но это слово Кенни хранит в своём сердце только для одного человека — того, кого решил оставить в прошлом, с кем был так счастлив от рассвета и до заката единственного дня.       В это «Люблю» он хочет и будет заворачивать только те искренние ощущения и эмоции, которые ему подарили другие люди. Не Брофловски. — Ненависть ко мне вместо воздуха? — Ты сам для меня вместо воздуха. И даже если вдруг начнётся ядерная война, и мы будем в эпицентре поражения, дышать я буду только тобой. И смотреть я буду только на тебя. — И могилу выроешь для нас двоих, да? — Я сдохну к этому моменту, придурок, блять.       Спокойствие как-то само наворачивается вокруг них, комкая такое по-странному тёплое одеяло, чтобы накинуть на израненные плечи, скрыть кровоточащие от давно оторванных крыльев лопатки… — Мы оба явно… делаем что-то неправильное. — Тебя это беспокоит? — и от одного этого вопроса Кенни понимает, что вот сейчас, обнимая того, кто измучил его некогда безвозмездно доброе сердце, его уже ничего не беспокоит. Ни Баттерс, который предлагал ему более «счастливый» сценарий жизни, ни секс той парочки возлюбленных, который он снимал на чужой телефон.       Его не беспокоит ни Марш со своими будущими нравоучениями, ни Карен, перед которой он ещё очень и очень долго будет заглаживать вину. Ему совершенно всё равно и на горящие на его шее метки, и на всё ещё пульсирующую вместе с кровью кислоту, от которой ему будет крайне хуёво следующие несколько дней.       Ему даже всё равно на всю эту волшебную муть вокруг них, которую он чувствует в воздухе вместе с запахом чужих феромонов.       Потому что Кайлу всё равно. И ему всегда было всё равно на их «отношения», на чужие чувства. Беспокоиться не о чём, можно не бить тревогу из-за своей зависимой, губительной и грязной «любви». Вот из-за такой странной, словно переделанной каким-то неумелым строителем, словно с специально допущенной ошибкой в самом корне слова.       «Разлюбить» сердцу не прикажешь. Оно останется до боли и наростов на лёгких зависеть от того, кто однажды, всего раз подарил то самое чувство важности и надёжности. Даже, если это было враньём. Вот и остаётся мучить его, лелеять, что рано или поздно всё переменится, подпитывать странными мигами радости, и рисовать от одного края Америки до другого извилистый путь оправданий, игнорируя горы, реки, озёра и впадины.       Ты можешь только наблюдать за бесчисленными падениями и подавать руку, когда оно расшибёт нос в кровь, чтобы помочь пережить и усмирить эту боль. Утереть слёзы и свежую ранку платочком, прижать к груди и нежно гладить по голове. — Меня… сильно гложет тот факт, что я спал с Баттерсом. Но я не хочу извиняться перед тобой за это. — Не хочешь, но будешь? — Нет, потому что первым извиняться должен ты, — Кенни рычит и сжимает рыжие пряди сильнее. — Ты трахался с Картманом всё это время. Всё это ебучее время. Трахался и скрывал, — желтоватые клыки оголяются, а в глазах вспыхивает огонёк злости и ревности. — Мне, блять, просто интересно, как ты умудрялся всё это скрывать от Шейлы. — Духи с феромонами, — Кайл пожимает плечами, пока свободной рукой накрывает свою украденную толстовку, чтобы поднять её и посмотреть на небрежные, больше похожие на синяки, чем на вспыхнувшие галактики, засосы. — Нашёл что-то похожее на мой запах, а все свои ночёвки вне дома объяснял, как встречи с друзьями в Нью-Йорке. Расстояние небольшое, к тому же, Картман в Нью-Йорке сейчас и живёт. Так что у неё никаких вопросов и не возникало…       Брофловски вновь дёргает плечами, пока ладонями изучает новые штрихи на досконально изученном теле: он следует чётко по контурам засосов, сдирает корочки с укусов и прожимает царапины, то и дело спускаясь от узкой груди к венам на светлом лобке. Большими пальцами Кайл проходится от середины до косточек бёдер, так и намекая на то, что джинсы на МакКормике были сейчас совсем не к месту. — На самом деле, родители немного успокоились, когда Айк привёл девушку. Мама всё ещё надеется, что я тебя брошу. — А ты хочешь? — звучит уставшим голосом с едва различимой ноткой надежды: не было до конца понятно, что от него хотят услышать. — Ты бросишь меня? — Я бы не возвращался. Каждый раз. Снова и снова.       И Кенни понимает, что эти слова — ловушка. Перед ним не тот человек, к которому стоило бежать, ломая ноги, выплёвывая лёгкие и растаптывая свою гордость. Перед ним даже не человек или паук.       Перед ним самый настоящий демон, которому он уже очень давно продал душу.       МакКормику хочется провести ладонями по своему лицу, хочется ударить наглую морду напротив. Ему даже хочется найти где-нибудь нож и зарезать Кайла, а после себя, чтобы ни он, ни человек, который не смог подарить ему нормальную любовь, не выжили. Будь он более извращённым, он бы хотел отрезать своему любовнику голову, чтобы заставить наблюдать со стороны за тем, как он будет жрать его внутренности, но…       Кенни не сумасшедший. Его предали, им воспользовались, его в очередной раз променяли на кого-то ещё, а счастье, которое преподнесли ему на серебряном блюдце, он сам выкинул, как какую-то безделушку, но…       Люди тем и отличаются от животных, что у них есть разум и сознание. Пусть за эти несколько дней и произошло больше говна, чем за последние годы, вариант «Сдаться» не рассматривался.       Потому что МакКормик сильнее какой-то блядской грусти. МакКормик намного хитрее и избирательнее в своей мести, чем мог показаться.       Именно поэтому он сам снимает с себя толстовку с футболкой под ней, шумит своей пряжкой и утыкается коленом в плечо Кайла, когда тот немного сползает по дивану и приближается лицом к чужому паху, приспуская трусы и втягивая носом потный запах.       Кенни вытаскивает из заднего кармана джинсов пачку сигарет, нервно крутит колёсиком зажигалки и сладко затягивается, когда Брофловски заглатывает его полностью. Кайл напрягает язык, чтобы пощекотать основание острым кончиком, втягивает щёки, добавляя давление. Он давит рукой на приспущенную одежду, добирается ладонью до яиц и обхватывает их кольцом из указательного и большого пальца, немного сжимая. Движения его грубые, но отточенные.       Кайл сосёт как обычно: его «игры» не возбуждают мыслительно, не трогают те струны, которыми удавалось перебирать раньше. И даже стоило ему попытаться быть нежным, сменить давление на дразнящие поцелуи, Кенни это не впечатлит. Он молча, без напряга с дыханием курит, пока его «возлюбленный» пытался доставить ему скверное удовольствие.       Хотя оба прекрасно понимали, что ни о каком удовольствии речи не шло. Кайл ревностно свободной рукой царапал бледную кожу на ягодицах, чтобы напомнить, кому именно «принадлежит» МакКормик. И заглатывал он до основания, чтобы показать свою «важность».       «Смотри, я понимаю тебя лучше остальных», — сравнимо с белым шоколадом с корицей. Твой язык обволакивает приятной приторностью, каким-то кокосом, но горло жжёт от внезапной горчинки в конце. Хочется откашляться, но не получается. Вкус надолго остаётся во рту.       Брофловски выказывает свою значимость и власть и в тот момент, когда пытается впечатать Кенни в спинку дивана, входя в него глубоко, но с резинкой, так и показывая своё пренебрежение. Он не скупится ни на укусы, ни на засосы. О нет. Кайл просто не знает, что такое «скупость», несмотря на все стереотипы о евреях. Да, прямо сейчас он всё же демонстрировал один из них, активно перебивая запах на «своём» Кенни, но в своих действиях он абсолютно волен.       Потому что главной наградой за эти действия — чужие стоны, подпитывающие самооценку. Но Кенни словно издевается и над Брофловски, и над собой. Он молчит, когда его вновь больно кусают. Молчит, стоит горячей ладони ударить справа-налево по хлипкой заднице, между ложбинкой и копчиком. МакКормик терпит, несмотря на частоту шлепков, сдавливает голос, когда ладони сменяются кулаками и с силой бьют по пояснице, чтобы заставить прогнуться, когда хватаются за светлые волосы, чтобы выпячить грудь вперёд, прохрустеть костями шеи и плеч.       Он не терпит только солёных пальцев в своём рту, потому что это… что-то вроде принципа: мучить своего партнёра молчанием, так и развёрстывая неудовлетворённую душонку наружу. Поэтому Кенни не сдерживается.       Он кусает Кайла за костяшки и успевает сгруппироваться, когда при новом толчке они опрокидывают диван. — Блять, можно аккуратнее?! — рычит Брофловски, стряхивая кровоточащими пальцами и не особо сопротивляясь, когда его скидывают с себя, усаживаются сверху, широким жестом проводят бёдрами окружность. — Сам не лучше, уёбок, — хрипит Кенни, пока наклоняется вперёд, чтобы вновь потянуться к пачке, прикурить новую сигарету. Он пару раз хлопает Кайла по бёдрам, мол, «Не лежи пластом, продолжай».       Но тот не сразу успокаивается. — Ты какой-то активный сегодня, — звучит с издёвкой, а окровавленная рука кладётся на щуплое бедро, чтобы сжать его до синяков. — Не поверишь, после встречи с Баттерсом желание трахаться так и лезет со всех щелей. Так что… завидуй ему, сука.       Кенни затягивается, чтобы вытравить не только лёгкие, но и те остатки совести и здравого смысла, что начали на него накатывать из-за разговора. Он точно не хотел вот так болтать с Кайлом, когда тот высверлил внутри него яму, в которую активно подкидывал разные отходы своей несостоявшейся личности. — Ты и ему свою жопу подставлял? — проскальзывает ревнивая усмешка на веснушчатом лице, но Кенни она ничуть не трогает.       Абсолютно всё перестало иметь какое-то значение, когда атмосфера вокруг них настолько накалилась. — Нет, я вспомнил, что у меня тоже есть член между ног, и его можно не только в руку долбить. А дырка у меня мягкая, потому что перед тобой стелюсь уже не первый год. Правда думаешь, что у меня не может выпасть кишка? Это тебя просто не ебали до крови. С Лео всё было куда нежнее и приятнее.       Фитиль сигареты мерцает красным, а струи дыма ползут под потолок, словно пытались его удержать перед падением.       Но падал не потолок. Падали они.       И их полёт длится почти вечность, потому что дна у этой пропасти под названием «Созависимые отношения» нет и никогда не было. — Вы с ним спали без резинки? — Ну, было пару раз, но он настолько напичкан таблетками, что от него ими воняет. Еби уже, блять, дохуя пиздишь. Я не Картман, мне можешь свои телячьи нежности не показывать. — Он, блять, кусок мяса и жира, там чтобы на что-то встало, надо закинуться смертельной дозой афродозиака, какие нахуй нежности? — Не забудь ему это всё потом на ушко сказать, иначе придётся «поднять трубочку» и помурчать ему пару ласковых.       Будь они в какой-нибудь комедии, прямо сейчас наложили бы звук смеха массовки, но даже так никому не было бы смешно. — Закрой уже ебало, а? Просто еби. Пока у тебя хотя бы это получается.       К сожалению, дважды просить не приходится: Брофловски, закатив глаза и бросив неразборчивое фырканье, сжимает пальцы на бледной коже сильнее, чтобы приподнять партнёра и опустить навстречу себе. Он сжимает губы в тонкую полоску, пока немного ревностно толкается в стянувшиеся складки, словно хотел напомнить, с кем Кенни всегда получал удовольствие.       Но МакКормик продолжает скупиться на стоны и возбуждённые полу-вздохи, затягиваясь и выпуская дым прямо в веснушчатый нос. Он закидывает голову назад, выгибается навстречу, дразнит, то сжимаясь вокруг возбуждённой плоти, то пытаясь соскочить с неё.       В их близости не пахнет нежностью, романтикой и той капелькой отчаяния, которые раздирали грудь Кенни буквально несколько дней назад, стоило ему прикоснуться к такому желанному и мягкому телу Стотча.       В ней сквозит отчаянием, когда оба понимают, что то, что они делают — не неправильно, а скорее…       Бессмысленно.       Между ними не осталось ни одной-единственной причины, чтобы быть такими же откровенными и искренними друг с другом, как прежде. И потому их нынешний секс не более, чем тупое действие двух животных в период спаривания, которое должно помочь кончить и сбросить раздражающее возбуждение.       Впрочем, они и сами те ещё животные.       Кенни не кончает, а только слезает с запыхавшегося Кайла, чтобы уйти в ванную первым и вычистить из себя чужое, неприятно пахнущее семя.       Вам когда-нибудь хотелось плакать во время секса? А после? Закрадывалось ли в сознание то состояние, когда из тебя вытрясли всю душу, а вместо неё запихивали поглубже что-то перерезанное, растоптанное и разорванное?       Вы задавались вопросом не о правильности происходящего и случившегося, а о правильности своего нахождения здесь, в этой комнате, с этим человеком? Вы думали о том, что во время «акта любви» был кто-то другой, а вы только нервно наблюдали со стороны? Наблюдали и думали о том, как бы оставить содержимое желудка внутри себя…       Кенни чувствует себя именно так, если ненамного хуже. Ему казалось, что после всего этого разговора, после признания и после перекладывания ответственности ему полегчает.       Но не легчает. Ему, блять, не легчает, как бы он ни старался. Ему хочется не только кричать во всё горло в надежде докричаться до той сволочи, что писала его жизнь, но и взорваться на месте, расслоиться и рассыпаться на мелкие осколки. Кенни не хочется извиняться, он не просит извинений.       МакКормику в этот момент и жить не особо хочется. А от плешивой заботы Кайла, который натягивал на себя трусы после выхода из душа и уходил на кухню за сладкой водой, бегут такие склизкие мурашки, что хочется вырвать их из-под кожи и выгнать раз и навсегда.       Кенни хочется остаться в ебучем одиночестве, лишь бы никто больше не воспользовался им, не изменил и не врал. Он устал от лжи, устал от этого надменного отношения, устал бегать за кем-то, к кому испытывает хотя бы что-то отдалённо похожее на симпатию.       Он устал позволять другим людям относиться к нему хуже, чем к самой дешёвой проститутке.       Кенни просто хочется забыть о том, каким бэдтрипом ощущается немая боль, когда ты не можешь показать своей слабости ни перед кем. Ему хочется, чтобы руки перестали трястись, в глазах не темнело, а в голове не выскакивало всего одно слово: «Ошибка-ошибка-ошибка».       Он знает, что он — главная ошибка в своей жизни. Само его рождение было насмешкой со стороны этого мира.       Кенни хочется заплакать, но он держится, лишь бы не показать слёз Кайлу. Баттерс — это другое.       И он сдерживается не только перед плачем, но и перед дрожью в пальцах. Он даже не кивает в знак благодарности, когда стакан с водой оказывается в его руках. Нет, он даже не отпивает, чтобы убрать сухость во рту. МакКормик только глядит в взволнованную водную гладь, прежде чем поджать губы и на горячем выдохе тяжело, не сразу и тихо произнести: — Оставь меня.       Брофловски хмурится, не понимая, о чём речь, когда парень перед ним поднимает серые, почти бесцветные глаза и долго-мучительно глядит в ответ. — Так может в комнату сва… — Кайл, свали нахуй из этого дома и моей жизни. Свали нахуй к своему ебучему жиртресту. Свали от меня. Хватит. Я устал. Устал от твоего говёного характера, мразотного поведения и узкого мышления. Съебись нахуй из моей жизни. Не на пару месяцев. Навсегда. Просто съебись.       И по классике каких-нибудь трагических книг или сериалов, Брофловски действительно ушёл бы, ничего не сказав, и между ними навсегда осталась бы странная, гнетущая недосказанность, из-за которой они оба мучились бы до момента, пока не нашли бы себе новый «смысл жизни».       Но они не герои фильма или романа, а потому Кайл не уходит. Наоборот, он срывается первым, отвешивая парню напротив весьма болезненную пощёчину: от неё горит не только щека, но и кожа под глазом и около уха. — Какого хуя ты творишь?! — Кенни прижимает ладонь к ноющей коже, пока всё его лицо дёргается от боли и злости. — А сам ты, блять, кто? Дохуя послушный, верный и благочестивый? Ты смеешь мне что-то предъявлять за этого жирного уёбка, когда сам выбрал потрахаться с придурком, для которого ты ничего не значишь? — цедит Кайл, наклоняясь немного навстречу, когда хватается рукой в синюю, искусанную шею. — Тебе бросили бабки под ноги, а ты и рад был, да? Хуже бездомной собачки. — Если бы ты относился ко мне по достоинству, я бы не выбрал кого-то другого. Ты первым мне изменил, уёбок, — МакКормик хватается за запястье чужой руки, впивается ногтями в горячую кожу и отплёвывается в лицо напротив. Он знал, что сможет себя защитить, если Кайл попробует ударить его.       Он давно был готов к этому. — Если бы ты не ебал мне мозг, то и изменять бы не пришлось. — Не надо винить меня в том, что твой отсохший член стоит только на твою жирную блядскую мамашу.       Границы размываются. Как и взгляд с сознанием. Кенни чувствует боль в виске, но собственный адреналин не даёт отключиться. Он собирает всю силу внутри себя и впервые за их «отношения» даёт Кайлу отпор.       Они дерутся, но не с целью доказать что-то друг другу, а с целью убить. Потому что обида с обеих сторон была велика.       И причиной тому было их поспешное решение связать себя этими «чувствами».       Они никогда не любили друг друга. Потому что влюблённые никогда не поднимают руку на тех, кто им дорог. Они не пытаются задушить того, кто заставлял сердце биться дальше. Не выливают содержимое стаканов и не откидывают их в сторону.       Влюблённые не держат в руках какие-то дурацкие памятные статуэтки, чтобы попытаться разбить их об чужую голову.       И влюблённые не глядят друг на друга с ненавистью, когда их пытаются оттащить друг от друга. — Стэн, съеби, тебя это не касается, — рычит Кайл, когда Марш с силой прижимает его к себе. — Это только между нами. — Ага, а хоронить вас придётся мне.       Крейг стоит поодаль, зная, что вмешательство с его стороны не расценят, как «заботу». Но он всячески пытается намекнуть взглядом МакКормику, что тот может выдохнуть спокойно и наконец обратиться за помощью.       Жаль, что гордость Кенни не позволяет просто отбросить статуэтку в сторону и уйти: он быстро подходит к Кайлу и в последний раз, вкладывая в удар всю обиду и злость, прописывает по чужому носу, мысленно радуясь звуку тихого хруста. Конечно, некогда любимые руки вновь оказываются на его шее, но именно сейчас Такер вмешивается в ситуацию и помогает Стэну оттащить Брофловски. Ему тоже прилетает грубой пощёчиной, но Крейг церемонится меньше: одним уверенным ударом коленом он прописывает Кайлу по яйцам, из-за чего тот резко обмякает, а после падает на колени. — Уёбище… — От уёбища слышу, — фыркает Такер и хватает Кенни за руку, чтобы спокойным взглядом посмотреть на Марша и увести его друга.       Стэн провожает их немного взволнованно, а после переводит на Кайла злой взгляд, сжимая руки в кулаки, чтобы не сорваться самому. Он одним лишь движением ноги возвращает диван в исходное положение, чтобы сесть на него и скрестить руки на груди. Гнев продолжает пульсировать вместе с кровью — присмотревшись к венам на его шее, можно было заметить, как они дёргались, — но Марш вдыхает через нос, дабы немного прояснить собственные мысли. Пальцы, как по заученному маршруту, прилипают к переносице, сжимают её и пару раз двигаются вверх-вниз. — Вы оба — идиоты, — рычит он вместе с тяжёлым выдохом, прожигая рыжую макушку, пока где-то в глубине дома раздавались скрипы ящиков и шум воды. — Позасовывали языки себе в жопу, и мните себя лучше других. Рот нужен не только для того, чтобы хуи друг друга глотать. — Не надо со мной делиться своим постельным опытом, — сплёвывает Кайл в ответ, продолжая держаться за промежность и словно игнорируя кровь, шедшую носом. — И вообще, ты не имеешь какого-то права защищать его. Он трахнул блядского Баттерса. — А ты, блять, трахнул жиртреста. И не раз, попрошу заметить. Правда думаешь, что виноват он и защищать нужно твою грошовую позицию? В себе разберись, а потом других вини, — продолжал хмуриться Стэн, сильнее сжимая пальцы на переносице, пока она не начала отдавать болью. — Кайл, блять… ты испортил ваши с ним отношения, и хочешь, чтобы все тебя поддерживали? Так не бывает. Ну, только в твоих влажных фантазиях. Серьёзно, как ты можешь требовать от него верности, когда сам выбрал жить на две стороны? — Ну у Картмана же получается не ебаться с кем-то ещё. — А у тебя? У тебя получается не ебаться с кем-то ещё? — Марш всплёскивает руками, а к венам на шее подключились капилляры под глазом: всеми известный «нервный тик» теперь можно было наблюдать и на злом лице, немного покрасневшее от сдерживаемых эмоций. — Да и ты сам уверен в этом? Уверен, что он ебётся только с тобой? Думаешь, блять, только ты такой «мастер» по сокрытию отношений на стороне? Вы с ним не видитесь по полгода, а то и больше, и ты правда думаешь, что он тебе верен? Блять, Кайл… ты такой наивный ребёнок, что у меня просто злости не хватает.       Казалось, что Брофловски нечего ответить на столь… правильное замечание. Он и сам не был до конца в курсе, а что думает Картман насчёт их специфических отношений, но всякий раз вспоминал, с какой радостью его ждали на пороге холодной квартиры, и все сомнения отходили в сторону. Разве могут врать с такой искренностью? Не удивительно, что его собственная ложь раскололась, как дерево, поражённое молнией. Потому что он никогда не скрывал перед Кенни своей холодности, своей усталости.       И нельзя сказать, что МакКормик был просто удобной «дыркой» для быстрого, не особо нежного перепихона. Кайлу нравилось, что о нём беспокоились. Нравилось всячески задабривать Кенни, когда тот закатывал очередную «обидку» из-за чужого проёба.       Ему нравилась… это привязанность к нему. Правда нравилась.       Но понять всю неправильность этих чувств и его действий сможет только внимательный читатель, который куда больше разбирался в «абьюзивных отношениях».       Кайл… своей проблемы не понимал. Может, не хотел, а может, просто не мог в силу воспитания и привитой к самому себе любви. И потому, новые слова, сказанные после громкого шмыганья, за которым сразу же последовал кашель, кажутся до нелепого… смешными? — Стэн… ты не понимаешь, как тяжело любить двоих сразу, — хрипит Брофловски, когда боль в нижней части тела начала потихоньку отпускать, а втянутая обратно кровь перестала драть горло. — Ты не понимаешь, почему мне приходится жить на две стороны. Если бы они оба не были ревнивыми, может, у нас и получилось бы сойтись втроём, но, блять, Стэн, пойми… — Кайл, я даже не хочу слышать ни одно из сказанных тобой слов, потому что все они звучат, как… нет, они даже не звучат. Всё, что ты говоришь — абсолютнейший бред, — Марш уже не рычит и не сжимает пальцы. Он даже не выдыхает, но в его голосе отчётливо скользит усталость. Усталость и даже некоторое… сочувствие? — Блять, ты… ты заливаешь мне про какую-то любовь, но ты никогда не любил даже одного из них. Потому что, Кайл, врать любимым людям — это не любовь. Это просто удобная позиция для тех, кого недолюбили родители — сидеть на двух стульях и делать вид, что всё в порядке, что других всё устраивает. Это же они «выбрали» тебя. — Ты меня осуждаешь? — рыжая бровь дёргается в неверии, а уголки насмешливых губ быстро опадают. — Скорее, я разочарован. Разочарован, что заметил эту твою гнилость только сейчас. Разочарован, что поддался на твою ложь так же, как Картман с Кенни. И разочарован, что не смог, и уже точно не смогу вправить твои мозги на место. Потому что я тоже не хочу общаться с тобой, чувак. Хотя знаешь…       Марш откидывается на спинку дивана, раскидывая руки по ней и пару раз стуча кулаками по мягкой обивке. Он глядит на друга перед собой и только сейчас выдыхает, чувствуя острое желание закурить, как прежде, когда оказывался той независимой переменной в уравнении чужих отношений. — Думаю, ты и сам был в курсе, что всё это когда-нибудь закончится. Так почему бы тебе сейчас не собрать свои манатки и не вернуться к Картману? Даже если у вас ничего не сложится, это будет неплохим шансом повернуть свою жизнь в другое русло. В конце концов, не придётся платить налоги за дом и продолжать жить с чувством страха, что тебя когда-нибудь ночью зарежут. — Никто меня не зарежет… — Это не ты оттягивал Кенни, когда он на полном серьёзе собирался прикончить тебя, чтобы так мне отвечать. Если ты чего-то о нём не знаешь, не значит, что этого не было. Кайл, я как никто знаю, насколько его заебало это дерьмо в ваших отношениях. И можешь считать меня предателем, но именно я сказал ему ехать к Баттерсу. Потому что, поверь, не только его заебало всё это дерьмо.       Конечно, Стэн врал, ведь он всегда был приверженцем постоянности. И пусть последние события в его жизни эту «постоянность» пошатнули, от своих слов он не отказывался по другой причине.       Марш видит, как что-то ломается во взгляде напротив. И именно этого он добивался сейчас: заставить Брофловски почувствовать себя так же отвратно, как ощущали себя люди вокруг него. Бить его, орать или выгонять — всё это было бессмысленно и не имело такого же эффекта, как «предательство» от того, кому он больше прочих доверял.       И Стэну хотелось просто вмазать «другу» в челюсть за то, что он посмел ударить его любимого человека, но то ли самостоятельность Крейга охладила его пыл, то ли воспитание детей возымело свой эффект. И потому он сидел, глядя на растерянное лицо напротив с тихой внутренней победой. Да, никакого удовольствия в груди не разливалось от этого маленького момента «ликования», но…       От его слов что-то в этой жизни обязательно поменяется. Даже если не сейчас, а многим позже, но поменяется. Он знает это.       Потому что Марш уже проходил через это: его ранее сказанные слова имели сильное влияние после. Когда он признавался Крейгу в чувствах, он не забыл проговорить и об ответственности: он был готов впустить в свою жизнь не только Такера, но и Тришу. И не скажи он их тогда, мог бы сейчас держать на руках Тайлера и осознавать, что маленькое достижение в этой жизни он уже приобрёл? — Ты сказал ему ехать к Баттерсу? — Да, сказал. Потому что Баттерса он любит. Баттерса. Не тебя.       И Стэн мог продолжить рассуждать о том, что чувства Кенни сейчас не более, чем комплекс всех вытекающих эмоций от вины, но… в этом не было необходимости. — В любом случае, не откидывай идею с Картманом. Может, хотя бы он научит тебя адекватному отношению к окружающим. Выгонять я тебя отсюда не имею права, а вот Кенни забрать могу, поэтому, сорри, но я пойду проверю, как они там, и вызову тебе медиков. Скорее всего, мы свалим где-то через полчаса, поэтому потерпи нас ещё немного, окей?       Но даже если Брофловски и хотел ответить что-либо, собственная гордость, подпитываемая обидой, не давала произнести и слова. Только теперь до него начал доходить не только смысл всего этого разговора, но и осознание, что скорее всего он в самом деле будет ночевать в этом доме в последний раз.       И от этого… хотелось сорваться с места и в последний раз забить «главную причину» его проблем до смерти.       Но ноги покидают последние силы, а руки Кайла тянутся к лицу, чтобы сперва докоснуться до носа, проверить его состояние, а после и стереть кровь. Сейчас у него определённо другие заботы, чем глупое, явно не имеющее шансы на то, чтобы состояться, убийство. И в первую очередь ему действительно не помешало бы написать Картману. Даже если он ебётся или живёт с кем-то на стороне.       У Брофловски в коем-то веке не было выбора.       Смешно? До паразитов в кишечнике.       Первые пару мгновений Кенни просто не знает, как унять дрожь в руках: ему хотелось вернуться, бить наглое лицо так долго и со всей силы, лишь бы выместить всю злость, всю свою обиду. Он чувствует, как тихо хрустят суставы, как колит в самых кончиках от невозможности выплеснуть ту волну мерзких чувств, что выбросилась в его груди вместе с мазутом и перепачкала не только лёгкие, но и соседствующие с ними лёгкие, заразила капилляры и ждала момента, когда у сердца оторвётся один из клапанов, чтобы ворваться и в него.       МакКормику хочется сплюнуть всю эту лирику со своего языка, но его осторожно сбрасывают на табурет, когда лезут в шкафчики в поисках каких-то лекарств, и к своему же счастью, находят их. У него просто не получается оставаться таким же прежним разгильдяем, как до нынешних событий: словно кто-то выстирал его, бросил в сушилку на бешеные обороты и достал, как есть, переломанного, с забитыми конечностями и синяками по всему телу.       Будто кто-то приклеил к нему новый ценник с пометкой «Распродажа» — хватайте, пока он прямо здесь, беспомощный и на всё согласный! — Может, себе для начала поможешь? — спрашивает Кенни, чтобы не развивать далее в голове эти странные, гнетущие нарративы. Будь они тараканами, парень раздавил бы каждого, но они скорее походили на назойливых мух — чтобы заткнуть раздражающее жужжание нужно постараться.       Или найти дихлофос, который убьёт хотя бы небольшую горстку противных насекомых. В его случае — отвлечённый разговор ни о чём, не имеющий ничего глубокого, осмысленного или такого же травмирующего, как всё произошедшее ранее. — У меня всего лишь останется небольшой синяк, а вот тебе и в больницу не помешало бы съездить, одинаково же «красивые», — однако, люди на то и люди, что каждый в праве поступать так, как считает нужным. И если для Кенни наилучшим вариантом кажется сведение темы, то Такеру подобные вещи как будто не приходились по вкусу. Хотелось ему решить всё здесь и сейчас. — Но так и быть, мы обойдёмся только тем, что у нас здесь есть. Ты сам умоешься, или мне помочь? — Сам справлюсь, — фыркает МакКормик и ещё пару мгновений тупит в стену напротив себя. Он всё же включает кран в раковине и подставляет под струю воды сперва ладонь, а после решает не мелочиться и наклоняет голову.       Теперь мокрыми были не только пальцы и лицо, но и волосы. Да, кровь и пот стремительно рвались в слив, но вместе с ними не смывались ни нарастающая усталость, ни скребущая рёбра боль, ни сдавливающие горло подступившие слёзы. Они все застряли в Кенни, впившись в него тонкими иголками в пространство около сердца. Двинешься неправильно — и твоя жизнь оборвётся, не дойдя до своего истинного финала. — Если ты планируешь утопиться, то делай это без меня, окей? — раздражает Крейг, отвлекая от такого счастливого шанса покончить с проблемами раз и навсегда и выключая воду, чтобы после накинуть на мокрую голову полотенце. — И вообще, я сказал тебе умыться, а не захлебнуться. — Аргх, ты можешь хотя бы пару секунд помолчать? — рычит МакКормик и вскидывает голову, чтобы через зеркала посмотреть на своего навязчивого помощника, но тут же успокаивается, сталкиваясь с равнодушным серым взглядом.       Таким же серым, как и у него самого.       Кенни проглатывает новые недовольства с коротким фырканьем, пока вытирает пострадавшее лицо и руки. Он вовсе не заботится о том, сколько крови остаётся на полотенце, но не сразу поворачивается к Такеру передом: было ему стыдно или просто неприятно, не понятно, но Крейг терпеливо дожидается момента, когда сможет взять кусочек марли и провести антисептиком вокруг свежих ссадин и царапин. Пальцы его холодные, паучьи, но даже так, у них получается оставаться чуткими и не доставлять лишнего дискомфорта. — Ты такой нежный, — цокает МакКормик, когда на ссадину возле рта аккуратно клеят кусочек пластыря. — Аж бесит. — Скорее не нежный, а осторожный. Не забывай, когда у тебя двое детей, нужно контролировать свою силу. Не в укор или попытку подъебать, но… некоторые вещи действительно становятся понятнее, когда становишься родителем, — размышляет Крейг, пока скидывает грязную марлю на раковину и тянется за новой. Медленно, стараясь не обжечь, он проходится и по искусанной шее, не смущаясь ни расположению укусов, ни яркости засосов. Это не было его делом, чтобы он имел какое-то право осуждать человека перед собой.       Хотелось ли Кенни этого? В целом, после всей той грязи, которую втоптали в него, он не был бы против ещё раз убедится в своей ничтожности и никчёмности. Но ничего обидного более не звучит, и даже спустя молчаливые минуты, за которые можно было услышать только тихий разговор Брофловски и Марша, Такер не произносит ни слова. Он словно задёрнул застёжку на своём рту, и оказывается она настолько надёжной, что не пропускает ни единой мимолётной фразы.       Между ними мог развернуться такой романтизированный тарантиновский диалог, но обоим словно не до этого. Они не были безумно близки, чтобы посвящать друг друга в самое сокровенное, или случайными незнакомцами, которым можно излить всё, что было на духу, не получить ни совета, ни ответа, а только мнимое облегчение. У одного ворох проблем, у второго — ещё больше, похожий на пожар, растущий всё выше и выше, стоит подлить хотя бы капельку масла.       Что с ним будет дальше? Кенни никогда не думал об этом, но короткая интрижка с самым… платоническим, посланным ему чуть ли не судьбой человеком перевернула в нём словно не только внутренний мир, но и все органы, поменяв местами самые важные. Вот и теперь у него вместо глаз были почки, а сердце… сомнительно предполагать, что оно вообще осталось.       Кенни… не любит себя. Он никогда не знал этого чувства, и все эти моменты короткой привязанности к себе, все глупые навязчивые идеи о том, что он красив, что кому-то нужен, и его точно-точно никогда-никогда не предадут и не оставят… всё это…       Так жалко и пошло.       Жить для себя… кто вообще захочет жить в одиночестве, без образования и постоянной работой, ветреным партнёром и сомнительным другом, с единственным достижением за всю свою жизнь в виде купленного на троих дома? Кому интересно жить, не зная, для чего ты живёшь? Для чего ты просыпаешься каждое грёбаное утро, смотришь в потолок с несуществующей мотивирующей фразой, пьёшь пресный кофе и собираешься, чтобы пешком, по грязному мокрому снегу, дойти до места под названием «работа»? Терпеть все эти глупые улыбки, бессмысленные гляделки, однотипные диалоги ни о чём, которые всё капают и капают чёрной слизью тебе на голову, пачкая не только лохматые локоны, но и мозг.       Вся эта жизнь… так же бессмысленна, как пытаться претворить воду в вино одним движением руки. Человек не Иисус, и жизнь его — не сказка, придуманная для манипуляции огромной толпы людей. Он не знает, что произойдёт завтра, в следующем месяце или через десятки лет. Он может лишь работать на «светлое будущее», которое не обязательно окажется благополучным и несущем в себе счастье. Всё это лишь уловки, ещё одни ниточки, за которые нужно дёргать, чтобы заставить кого-то учиться и работать.       Жизнь… лишь глупый парадокс. Люди не знают, есть ли разумные существа за пределами их планеты, и если прибегать к варианту, что человечество — единственный разумный вид во Вселенной, то какой смысл в его существовании? Какую пользу несут люди, как вид, если всё, что они делают, это уничтожают планету, на которой они живут? Планету, народы, друг друга.       Люди — самое глупое животное. Даже хуже.       И весь этот ком аллегорий душит, добивает своей жестокостью и мажет носом из стороны в сторону той лужи грязи под названием «реальность». Серая, не пахнущая ничем живительным реальность обмазывает кожу липким слоем страха и уныния, вгоняя не сколько в депрессию, сколько в апатию и тихую панику от незнания.       Психологи и другие мозгоправы советуют в негативных исходах выбирать себя. Кенни выбрал. Выбрал, бросив единственного человека, что хотел понять его, что хотел быть с ним.       Баттерс не взял с него ни цента, не сказал ни единого лишнего слова о метке на его шее, не предложил никакой сомнительной авантюры, кроме как начать новую счастливую жизнь. И что выбрал МакКормик? Вернутся в свой гадюшник, потому что совесть измучила? Вернутся к человеку, для которого он ничего не значит?       Вернутся к человеку, которому хотел посвятить себя, чтобы не умереть в одиночестве. Которому верил и прощал все, даже самые ужасные поступки.       Потому что привязался. Потому что они никогда не обещали друг другу быть вечно вместе, но несколько раз, доходя до пика, говорили о том, что любят друг друга?       Кенни не любит себя. В противном случае он бы нашёл в себе силы не разреветься вновь, но уже перед Такером, что совершенно спокойно заклеивал раны на его лице и так же спокойно подставил плечо. Он не любит себя, потому что тело бьёт дрожью от осознания собственного положения. Не любит, но пускает больше слёз от того, что его размеренно гладят по голове: по той самой, что была грязной и запятнанной не только внешне, но и внутри.       Ему остаётся только быть благодарным за то, что Крейг спокойно протягивает ему всё то же полотенце, чтобы парень мог утереться и высморкаться. Остаётся быть благодарным за то, что этот омега не лезет в душу или говорит что-то мотивирующее. Он только уточняет:       «Я могу продолжить?»       «Да, конечно».       Кенни, как собачка на панели машины, болтает головой пару раз и откладывает полотенце, подставляя лицо и руки под вату с антисептиком. Он не мычит от боли, не морщится от жжения. Он только закрывает глаза и местами часто-шумно дышит, немного успокаиваясь от чужого слабого запаха, слегка смешанного с маршевским. — У Кайла, вроде как, перезагрузка системы пошла, — звучит от Стэна, что складывает руки на груди и утыкается плечом в дверной косяк. Он глядит на друга и на своего возлюбленного, который клеил последний пластырь. Крейг разглаживает его большим пальцем и переводит взгляд на Марша — тот тяжело выдыхает и сжимает переносицу пальцами. — Тебе может самому помочь? — спрашивает он, пока Такер качает головой и приподнимается, чтобы оценить уже своё состояние в полной мере. — Дома йодом буду мазать, а на работу… ну, долгону у Николь какую-нибудь тоналку, если у неё вообще найдётся что-то для меня. Это всего лишь синяк. даже не гематома. Ну, да, Триша будет волноваться, но ты и сам знаешь, с ней этот вопрос решится быстро. — Только когда будешь рассказывать про свой подвиг, объясни, что нельзя мальчиков бить по яйцам просто так. — Дурак или да? — Крейг закатывает глаза и начинает собирать аптечку, чтобы вернуть её на место. Однако, в глазах на пару секунд темнеет, и он хватается за раковину, чтобы устоять на месте. Тело пробивает одной сильной судорогой, а в уголках глаз появляются капельки слёз от духоты. — Всё хорошо? — беспокойно спрашивает Марш, тут же отлипая от двери, но не подходя ближе. — Феромонов много, голова закружилась, — Такер показывает ладонью знак «Стоп», а после поднимает голову к потолку, чтобы глотнуть немного воздуха. — Я пойду на кухне окно открою, подышу. — Мне с тобой? — Нет, всё в порядке, от твоего присутствия наоборот, хуже может стать.       Правда, от раковины Крейг отлипает не сразу, поворачивая кран и смачивая ладонь, чтобы провести ей по щекам и лбу. Он ещё несколько секунд стоит на месте, а после проходит мимо Стэна, хлопает его по плечу и скрывается в коридоре. Шаги его тихие, вялые, но обрываются с щёлканьем окна.       Казалось бы, что новая тишина подкралась прямо сейчас, но МакКормику не хочется молчать: у него впереди целая ночь, за которую он успеет возненавидеть себя ещё сильнее, не сумев уснуть. Прямо сейчас ему не хочется погружаться в эту пучину самобичевания, проникать в открытые раны ещё глубже, вытаскивать окровавленными пальцами нити артерий и играть на них похоронный марш. — С ним точно всё ок будет? — А? — Стэн переводит немного потерянный взгляд на друга и выдыхает через рот, чтобы привести себя немного в порядок. — Да, такое уже бывало. Рецессивные омеги плохо переносят большое скопление феромонов. В этот раз он даже дольше продержался, обычно минут через пять падает. — Сила любви этой вашей сопливой сработала, — фыркает МакКормик и вытирает влажные глаза. — Ну, здесь я спорить не буду. Легче себя контролировать, когда рядом кто-то знакомый.       Марш следит за чужими действиями, но прислушивается к звукам из гостиной и кухни, чтобы в любой момент вновь сорваться на помощь. — Почему вы оба пришли? — Кенни говорит тише, чем до этого — хрипотца в его голосе даёт о себе знать, — и ему приходится пробрать горло, чтобы не звучать откровенно жалкой собакой с помойки. — Ну, я решил наведаться, когда Кайл написал, что ты вернулся. А Крейг просто увязался со мной. Что-то вроде: «Чуйка подсказала, что отпускать тебя одного — не самая лучшая идея». Поэтому оставалось решить вопрос, с кем оставить детей. Пока ждали Клайда, у вас тут всё и началось. Хорошо, что Тайлер уснул, потому что так я бы припёрся один, и в больничке сидели бы все втроём, — усмехается Стэн, и вместе с ним срывает на короткий смешок Кенни.       Окажись они все втроём в неотложке, до веселья не было бы никакого дела. Но события развернулись иначе, и потому воспалённый мозг мог позволить себе взять кисть и разрисовать холст истории иначе, более карикатурно.       Подарить такую короткую возможность посмеяться за последние несколько дней. — Вот и надо тебе всё это… — МакКормик вытягивает ладонь, чтобы покрутить ей влево-вправо, растопырив пальцы, словно он пытался сдвинуть вентиль, — марать руки об долбаёбов. — Ну, в первую очередь вы мои друзья, а потом уже долбаёбы. Я ж ничего не могу поделать с тем, что вы такие. Делись ты своими переживаниями почаще, давно бы прикопали этого рыжего идиота на заднем дворе, — «мечтательно» тянет Марш и опять складывает руки на груди. — Конченный? — МакКормик открывает глаза, чтобы смерить друга серым взглядом, однако тот продолжал улыбаться. — Уверен, что где-то в параллельной вселенной мы так и сделали. В любом случае, забей. Как там Баттерс? — Стэн подходит ближе, чтобы упереться в раковину поясницей, а руки спустить к животу, собрать их в замок. В иной другой ситуации могло показаться, что ему ничуть не интересно, и вопрос задан для исключительного приличия, но нет, Маршу было интересно.       Он только не хотел показаться навязчивым, задать неправильный вопрос с не тем подтекстом. Ему хотелось, чтобы с ним хотя бы сейчас побыли немного откровенными, но не мог попросить об этом напрямую, а потому приходилось выбирать более осторожные жесты, строить менее прямые предложения.       И его радует, что Кенни, такой загнанный и побитый жизнью выдаёт всё почти сразу, с лёгкой теплотой в голосе: — Пиздецки горячий, красивый, богатый и с целым букетом психологических травм из-за своего конченного папаши. — Стивен опять что-то сделал? — Стэн слегка наклоняет голову вперёд, но интонация его саркастичная, неверящая. Ему казалось, что проблема крылась в чём-то более глубоком, чем в плохих отношениях с родителями. — Ага, умер ему назло.       Только теперь МакКормик поднимает голову, чтобы посмотреть на лицо друга, и довольствуется его смятению. Кенни не подмигивает, ни щёлкает языком, мол: «Расслабься, это просто шутка». Он только глядит в эти ошеломлённые синие дужки, подмечая, как короткой волной сужаются и расширяются зрачки. — Чува-а-ак, ты меня разыгрываешь, — всё же выдыхает Марш, отказываясь верить в услышанное и слабо толкает коленом худое плечо.       Кенни, сдерживая истерический смешок, бодается в бедро друга в ответ. — Он реально повесился, потому что Баттерс гамма, — произносит он и касается заклеенного пластырем уголка рта. — Прощальных записок не видел, но ты и сам знаешь: Лео — невинная душонка, врать вообще не умеет. Да и не сказать, что в той обстановке он вообще мог и хотел мне врать… — Ахуеть.       И пока Стэн молчит, пытаясь принять факт смерти совершенно чужого для него человека, Кенни начинает хлопать себя по карманам в поисках пачки сигарет, чтобы разделить одну на двоих. Но к счастью, или, наоборот, сожалению, упаковка остаётся где-то в гостиной, а в джинсах находится только поломанная зажигалка. Кенни рассматривает её, не теша надежды на починку: лопнувший корпус оказался куда красноречивее, чем пятнышко под швом кармана, которое он заметил только сейчас. — Так и почему ты вернулся? — сжав переносицу указательным и средним пальцем, спрашивает Марш, а когда замечает поломку в руке друга, протягивает свободную ладонь, чтобы в неё положили ненужный мусор.       МакКормик цокает языком, передаёт зажигалку и выискивает в кармане пластиковые осколки, чтобы выложить и их. Отвечать не очень хотелось, но он позволяет себе ещё одно откровение. Всё-таки, не обязательно рассказывать абсолютно все подробности, можно накидать в общих красках. — Блять, да поругались мы с ним. Он начал ныть про то, что ему хуёво живётся, а я посмотрел на него, как на долбаёба. Мне его проблем, конечно, не понять, но чел, — худое лицо морщится, брови скатываются к переносице, и вместо продолжения мысли слышится «цыканье», — ты заставил меня приехать к тебе, чтобы я тебя пожалел? Пиздец у тебя приоритеты, конечно, просто нет слов. — Он задел тебя за что-то живое? — аккуратно уточняет Марш, перекладывая зажигалку к кучке с ватой, марлей и кусочками от пластырей. — Ну… был момент, — желание отвечать и вовсе пропадает, но Кенни знает, что теперь от него точно не отстанут. — Сейчас сижу и понимаю, что поступил, как чмо последнее. Мне надо было его выслушать, утешить. Но я к тому моменту уже загонялся из-за измены. Блять, можешь себе представить, я звоню ублюдку Кайлу, а телефон поднимает жиртрест? — парень повышает голос, словно его вновь задела эта ситуация, но тут же набирает в лёгкие побольше воздуха: не хотелось, чтобы Кайл, находящийся в паре комнат от них, услышал его душевные терзания. — Я свою мобилу в стену хуйнул со злости. Вот каким пидорасом нужно быть, чтобы так сделать? Что Кайл уёбок, что Картман… ты же видишь номер, нахуя брать трубку? Позлить? Молодец, блять, у тебя получилось. Я был пиздец как зол, если бы ноги держали лучше, придавил бы Кайла ещё до вашего прихода. — Скинули бы на его фетиш на удушье. Мне непонятно только одно во всём этом: а трахаться с Кайлом нахуя? — Марша совершенно не удивляет реакция друга, но становится понятно, куда делся старый телефон, и почему им всем не отвечали в течение последних дней.       Кенни же сначала отмахивается, но ощущая каждым участком кожи пытливый взгляд, сдаётся, выпуская тяжёлый стон нежелания: — Я откуда знаю? Я выебал Баттерса, снял парочку свингеров на камеру. Подумал: «Ну, хули, терять нечего». — Ты что сделал? — Стэн поднимает обе брови, пока Кенни отмахивается рукой. — Выбрал быть шлюхой, окей? В школе же каждый второй считал, что я за деньги готов и шланги глотать, и зад подставлять. — Ну, тоже сравнил, тогда тебя стебали, а сейчас… — Стэн затыкается без каких-либо просьб, потому что сам не хотел разгонять эту тему из прошлого. Его это не касалось ни тогда, ни сейчас, поэтому он не может знать наверняка, «продавался» ли МакКормик, чтобы выжить, или выбирал нормальные подработки.       Он прикладывает руки домиком к носу, вдыхает немного спёртый запах из неспокойного феромона и подзапёкшейся крови и выпускает его тонкой струйкой через рот, чтобы со слегка приведённой в порядок головой продолжить: — В любом случае, хуй с ним с Баттерсом, с извращенцами как так вышло? — А я, блять, откуда знаю? Мне было хуёво, я соглашался на всё подряд. Как видишь, сейчас я хуже использованного гандона. И всё из-за пидораса, которому надо было не по члену бить, а с ноги в ебало, чтобы глаза в кучку и зубы на пол, — и словно для усиления своих слов Кенни стучит ногой по полу. — Не волнуйся, нос ты ему сломал. Скорую я вызвал, оплатим с его страховки, а потом пусть валит к своему Картману: у него там и родители под боком, — квадратные пальцы соприкасаются кончиками и вновь спадают на пах замком, — а ты… ну, поживёшь один пока. Ты же к Карен в кампус не поедешь: не пустят. — Она тебе долго названивала, когда я перестал отвечать вам всем? — цепляется Кенни за слова о сестре, лишь бы не думать о ближайшем будущем. Оно будет позже, сейчас его волнуют другие, более насущные проблемы. — Да я как-то не считал, — честно признаётся Стэн, выдыхая. Он мог залезть в карман, посмотреть, сколько раз ему звонил один и тот же номер за все эти дни, но от этого ничего не поменяется. Это бессмысленно. — Все нервничали, так что старался успокоить её, как мог. Не чужой человек, всё-таки. Я написал ей, пока мы сюда шли, так что жди к следующим выходным. У неё будет очень много вопросов к тебе, поэтому постарайся быть честным. — Куда же без этого…       Кенни знает, что он не будет честным с сестрой до конца. Он точно не расскажет ей того же, что прямо сейчас услышал Стэн. Он не будет себя позорить ни подробностями о слезах, которые он топил в плече у Крейга, ни словами о том, что у него был крайне безэмоциональный секс с Кайлом, который стал пыткой для обоих.       Он знает, что Карен никогда не будет известно о том, почему он решил вернуться. Он скажет только о том, что случайно разбил телефон, а новый ему вежливо подарил Баттерс. Он соврёт о своих планах вернуться к Лео позже, соврёт о вновь вспыхнувших чувствах и внезапно открывшейся для него взаимности.       Кенни не станет врать только об одном. О том, что он поступил подло, не предупредив никого о своём отъезде. Он устало кивнёт и признает свою вину, когда сестра, плача, будет крепко его обнимать. В этом он виноват. И в разрушенных песчаных замках своего будущего тоже виноват он и только он. Мог ведь остаться. Мог не приезжать, не видеться с Кайлом и поступить с ним так же мерзко.       Потому что у него были на это причины. Причины Брофловски он не знал и знать не хотел. Его слишком долго кормили с ржавой ложечки протухшим киселём из сладких речей и воздушных, мыльных обещаний.       Слишком долго. — Кен, давай сегодня к нам? — голос Стэна резонирует своей громкостью на фоне мыслей. И дело было вовсе не в звуки. Громко было от светлой надежды и какой-то выдуманной уверенности в том, что всё обязательно наладится. — Кайл пусть тут остаётся, а ты поспишь в спокойной обстановке. У тебя такие мешки под глазами, будто ты неделю в шахте уголь копал. — Это границы моей реальности, — выдыхает МакКормик и кладёт переклеенную пластырями ладонь на свою голову, чтобы покрутить парочку липких прядей. Он выдыхает через нос, пока серые глаза всего на миг вновь намокают, не выдерживая внутри себя водоворота беспокойных чувств. — Помыться можно будет? — Спрашиваешь ещё, — Стэн улыбается, и Кенни хочется попросить его не делать этого, но он не открывает рта. Как он может запретить другу дорожить им? Как может упрекнуть в таком важном и недоступном ему самому чувстве — доброте? — Я тогда пойду шмотки твои соберу, если ты не против. Мы с Крейгом будем на кухне ждать, подходи, как сможешь. Медики вряд ли быстро приедут, поэтому не торопись. — Ага.       Стэн стоит ещё пару, тянущихся, как резина, минут, пока всё же не уходит. Кенни слышит, как он бормочет о чём-то с Такером, как с этим же неразборчивым набором слов подходит к Кайлу, и стоит только его шагам вновь раздаться возле ванной, как МакКормик находит в себе силы на негромкое, хриплое и хлипкое: — Стэн.       Тишина прерывается скрипом двери, в проёме которой вновь появляется Марш. Он глядит на друга с приподнятой бровью и уже хочет спросить, в чём же дело, как его опережают, всё тем же скрипучим голосом: — Если я… извинюсь перед Баттерсом… и мы с ним… ну… попытаемся… ты… ты ведь не будешь против?       Лицо Стэна вытягивается, а два синих, честных, заставляющих дышать глаза кажутся такими живыми, что хочется коснуться этой жизни и обжечься об неё в попытке стать таким же уверенным в себе и в своих действиях.       Кенни снова хочется расплакаться, и расширяющиеся ноздри выдавали его с головой, но он держался. Он не скажет, что ему была нужна такая моментальная реакция. Не признается, как сильно он сейчас нуждался в поддержке своих неординарных и внезапных идей. МакКормик и сам не уверен, захочет ли он извиняться перед Стотчем, и смогут ли они действительно начать свои жизни «заново», но прямо сейчас, в этот момент и от этого человека ему хочется услышать одобрение.       Потому что Стэн любит его так же по-честному, как любит своих детей и Крейга. Так же по-доброму, как всегда любил домашних животных.       И так же сочувствующе, как искренне продолжал сострадать Брофловски, несмотря на всего его ошибки, слова и поступки. — Ты же понимаешь, что я не могу тебе что-то запрещать?       Кенни никогда не мог подумать, что облегчение так сильно обжигает лёгкие и трахею. — Если вы оба готовы проработать свои комплексы и травматички, то почему нет? — А Кайл? — Ну… ты и без меня знаешь, что я думаю на его счёт, — нервное фырканье выдаёт чувства Марша с головой. Он прав: Кенни давно был в курсе, как именно Стэн относился к своим друзьям. — Я могу сказать, как «правильно» поступить, но эта правильность только в моей голове и соответствует нормам человеческих отношений. Не факт, что вам подойдёт этот вариант. Поэтому… я не знаю, как для тебя будет лучше, Кенни. Но я бы на твоём месте постарался бы сперва привести голову в порядок, а после думать об отношениях с кем-то. Открываться кому-то тяжело, я знаю, но я бы попытался. Мне бы стало легче.       МакКормик глядит на своего друга так долго, что атмосфера между ними могла бы стать неловкой, неправильной. Но оба были знакомы так давно, что речи о какой-то «неуместности» и быть не могло. У них тоже были ситуации, которые испытывали на прочность не только их дружбу, но и каждого по отдельности. И где они теперь? В ванной общего дома, рядом друг с другом.       Они не пытаются доказать что-то, не стремятся вызвать жалость или навязать неприятные чувства. Они откровенны в своём незнании и неумении. Они откровенны в своей слабости.       Они откровенны друг перед другом. И к этой правдивости невозможно оставаться равнодушным. — Стэн… — голос слабый, почти неслышный. Оба знают, что МакКормик уже на грани. Знают, почему ему хочется поскорее закончить этот разговор и остаться наедине со своими мыслями хотя бы чуть-чуть, только сейчас, — спасибо. — Тебе спасибо, чувак. Я рад, что ты вернулся. А в остальном справимся. Веришь мне?       Кенни не хватало этого. Простой веры правильному человеку с правильными убеждениями.       Не хватало на уровне воздуха. И от того дышать становится почти легко. Всё портят только слёзы. Слёзы бесконечной ненависти к себе. — Конечно, ты же не умеешь врать. — Я не вру только Крейгу и тебе, сам знаешь, — Марш не лукавит, это обоим известно. Вся его ложь была подарена другим, менее достойным людям. — Так что постарайся быть таким же честным в ответ, хорошо? — Много хочешь.       Марш смеётся, осматривает уставшую, истощённую фигуру ещё раз и подходит, чтобы наклониться к другу, обнять его и похлопать по спине.       МакКормик не обнимает в ответ, но прижимается щекой к его плечу, прикрывает глаза и слабо выдыхает, мысленно радуясь знакомому запаху, от которого не тошнило, как от своего. — Стэн. — А? — Я рад, что нужен хотя бы тебе… спасибо за то, что ты рядом. — Не ври, ты и Карен нужен. Мы ведь оба тебя любим. Так что не загоняйся, — тёплая рука гладит по волосам, но вовсе не противится остающемуся на ней слою липкого жира. Стэн часто гладил уличных собак, и помыть руки — меньшая плата за то, чтобы оставить кого-то без ласки. Особенно того, кто её всегда заслуживал. — С Кайлом, с Баттерсом или без них… у тебя всё ещё есть мы, и ты всегда можешь на нас положиться. Так что не стесняйся жаловаться. Правда. Ни я, ни она не умрём от твоих откровений. — Мгм.       И вопреки своему согласию прямо сейчас Кенни выбирает больше никогда в своей жизни не жаловаться. Он не отталкивает друга, наоборот, находит в себе силы похлопать его по плечу, а после спокойно, без привязанности отпускает. Стэн по-глупому улыбается, треплет светлые грязные локоны ещё раз и задерживается всего на считанные мгновения, после чего делает шаг в сторону двери, закрывает её за собой полностью, растворяется вместе со звуками шагов.       Оба знают, чем всё должно было закончиться.       И Кенни срывается. Сперва он делает громкий, плаксивый вздох, из-за чего тут же прикусывает язык, лишь бы остаться неуслышанным. Он приставляет руку ко рту, чтобы уткнуться в неё носом и губами, царапает последние клыками изнутри. Щёки обжигает крупными, неконтролируемыми каплями. Только сейчас эти слёзы самые искренние — он честен хотя бы перед самим собой. Он честен в том, что не хочет ничего менять.       Правильно ли сложится жизнь МакКормика, если он вырежет из неё опухоль в лице Кайла? Определённо, да, если он больше не захочет страдать, нервничать из-за незнания и терпеть предательства. Да, если он захочет попробовать отношения если не с Лео, то с человеком, которого он полюбит, и это будет взаимно. Пусть останется огромный некрасивый шрам на всё тело - душой он будет свободен, а сердце сможет заполнить кто-то другой, чтобы испить те же добрые и нежные чувства в ответ.       Но Кенни не хочет ничего менять. Прямо сейчас он прижимается виском к холодному кафелю, бьёт кулаком по полу и своей голове, чтобы хотя бы так наказать себя. За всю эту неделю, за все эти месяцы и годы, потраченные впустую. Он бьёт себя по голове, ведь от этого ещё больнее — он не заслуживает всей той ласки и доброты, что проявляли к нему Стэн и Крейг. Он не заслуживает неоправданной любви от Карен. Он не заслуживает свой спасательный круг в лице Лео, как и не заслуживал ни одного комплимента от него и метки.       Он заслуживает именно Кайла. Эту холодную расчётливую сволочь, которая не стесняется врать и брать его против воли. Этого ужасного человека, что каждый раз сплёвывает ему в душу, размазывает говно по лицу и заливает в глаза кислоту. Человека, который тонет в своих проблемах с агрессией и неумением любить уже столько лет и тянет за собой — не на дно, а куда-то определённо ниже, — давя руками-ногами на плечи и голову, чтобы самому всплыть выше.       Не Баттерса. Он не заслуживает Стотча, у которого получилось стать успешнее, несмотря на все издевательства от одноклассников и родителей. Он не заслуживает Лео, что бросил всё ради себя и будущего с ним, с МакКормиком. Не заслуживает, потому что Кенни не оправдал его ожиданий, не принял его правила «игры» и не решился отпустить это ненавистное настоящее, что с каждым днём только сильнее душит и губит.       Кенни не заслуживает жить ради себя, потому что он не добился ничего. Он, как самый никчёмный неудачник, лежит на мерзком полу-мокром полу в маленькой ванной комнате и рыдает взахлёб, молясь Богу только о том, чтобы прямо сейчас на него одного свалился метеорит. Он молится с просьбой, чтобы ему разорвало сердце. Хочет захлебнуться от этого избытка слюны в горле, разбиться головой об зеркало и сдохнуть от потери крови, запачкав раковину и поселившись неупокоенным духом в этом проклятом доме.       Кенни хочется, чтобы потолок упал на него, хочется зажать голову крышкой от унитаза до хруста, пока трансляции, идущие от виска до виска, не зачеркнутся вечной цензурой.       Ему хочется поцеловать ледяные губы Смерти, чтобы она подарила ему самое последнее удовольствие в жизни.       Но всё, на что хватает МакКормика, это лежать на кривом кафеле и горько плакать от невозможности изменить себя. Больше, чем умереть, ему хочется переступить высокую ступеньку и прыгнуть в пространство новой жизни. Но он знает, что ради этого нужно что-то сделать. В том числе и с собой.       Кенни сделает. Обязательно сделает. Но не прямо сейчас. Сейчас он пожимает руку сочувствующему одиночеству, что садится рядом с ним незримой фигурой и проводит по светлым волосам своими длинными, худыми пальцами. Оно ничего не говорит за неимением языка, но…       Слепота, коснувшаяся потухших сухих глаз вместе с острыми когтями, оказывается намного красноречивее тишины.

I wanna hold you in my arms tonight For your love I'll do whatever you want I'll do whatever you want, for your love So baby why don't you please me now? I've got so much I can give to you!