Семья.

Тогда был дождливый день. Гарольд опять сидел на кухне, проверяя документацию отца: ничто не должно вызывать нареканий, ни одна деталь не имеет право вызвать недоверие у налоговой. Времена не самые тяжелые для их семьи, однако и не простые: несколько точек занял вражеский дон, дружественные же – отошли в глубокий тыл. Выходит, что территория, на котором расположена их вилла в опасности. Но… Отец разберется с этим, сомнений нет. Старший сын всегда помогал главе семейства – он уже точно знал, что займет место своего умершего родителя – не было ни дня, чтобы Гарольд просиживал штаны в своей комнате, тратил деньги “папеньки”, как этим занимались Энтони и Молли. Эх, если бы они знали, как их брат скучает по тем беззаботным временам, когда не было всех этих обязанностей, была жива мать, никто из родни не был пидоро… Кх… После каминг-аута сынишки, отец явно был недоволен таким раскладом, из-за чего старшему приходилось перенимать заветы родителя: пойти против воли дона – опозорить не только свое имя, но и опорочить честь семьи. Отношения вмиг испортились. Настала черная полоса. Гарольд и сам не заметил, как стал оскорблять, шпынять и насмехаться над Энтони, хотя тот, казалось, такого отношения и не заслужил… Дождь продолжал хлестать своей плетью из тысяч водяных колечек по окну. Настроение было не таким уж и плохим. Парню действительно нравилась серость и умеренность таких вот пасмурных дней: они всегда были наполнены особой, свойственной лишь ему, атмосферой, которая благоприятно сказывалась на работе. Гарольд достал свои карманные часы. Маленькая стрелка уже вплотную подобралась к цифре “3”. Давно настало время обеда. Отец с Молли уехали загород, а Энтони не удосужился спуститься в кухню. Все еще обижается на своего брата за столь нелестные слова. Да, пожалуй, старшему нужно быть более тактичным в диалоге со своей родней. Мужчина, слегка помешкав, решил все же подняться в комнату к своему гомосесуальному братцу. Первая ступенька издала скрип. Четвертая, восьмая… Все еще ничего. Лишь странные постукивания из комнаты Энтони. Он плачет? На душе у Гарольда точно кошки устроили поножовщину. В дверь парень буквально влетел. Старший долго не мог забыть той картины: худое тело Энтони лежит в центре комнаты, из его рта бежит пена, конечности дергаются в хаотичной агонии, а горло издает ужасающие хрипы… Он не мог… Не мог забыть, простить себя. Молли не улучшила ситуацию: найдя в вещах двойняшки какою-то дрянь, она приняла убойную дозу этого вещества, отправившись вслед за братцем буквально на следующий же день. Гарольд был сломлен: теперь на его плечи упала еще и вина за смерть сестры, единственной в семье, что была так похожа на мать своей духовной конструкцией. Отец переживал смерть тяжело. Да, не подавал вида, лицо не дрогнуло и перед могилой. Он ограничился лишь парой клишированных фраз. Сын пытался взять с него пример, правда. Но слезы текли из глаз самовольно, без предварительного предупреждения. Гарольд часто замечал, как ночью дон садится в свою машину и куда-то уезжает, под утро возвращается – шляпа натянута на самые глаза, а тело молча движется в свою комнату, где остается лежать до рассвета. Такое не прощается. Страдания их семьи должны быть умыты кровью. Грядет Вендетта.