Башмачок из виверновой кожи

      — Чёрные… — негромко произнёс ведьмак, натягивая поводья.       Его усталый спутник, туссентский рыцарь Коннор из Эйтси, придержал Янтаря — роскошного рыжего жеребца, каких в Велене никогда не водилось. Осаженный скакун недовольно зафыркал, затоптался на одном месте, чуя прохладу, которой веяло от близкого речного берега. И вправду сказать, ехали уж долго и измучились оттого, что день был горячий, будто жерло кузнечной печи, и тут, всего в полусотне шагов от реки, вместо водопоя — такая досадная остановка.       Рыцаря тоже утомила беспощадная летняя жара, которую ничто не облегчало: в воздухе не было даже лёгкого дуновения ветра, в небе ни облака, а лес с его спасительной тенью остался далеко позади. Коннору давно уж хотелось остановиться, умыть горевшее лицо, а может, и нырнуть в заманчиво холодную реку. Но, услышав о чёрных, он, мигом позабыв о зное, приподнялся на стременах и быстро повернулся в ту сторону, куда глядел его суровый спутник. Он нахмурился, зорко вглядываясь вдаль и щуря тёмные глаза от ослепительно блёсткой ряби на мелкой речной волне.       На другом берегу Понтара, за острозубыми рогатками из кольев, за высокими валами, обложенными мешками и разбитыми бочонками то ли из-под чёрного пороха, то ли из-под зерриканской смеси, он увидел солдат в блестящих рогатых шлемах, одетых, несмотря на раскалённый полдень, в стёганые поддоспешники. Чуть поодаль, как знак того, что эта земля ныне была под стопой Империи, виднелись хорошо знакомые рыцарю стяги. Угольно-чёрные, с полями из золотой клетки и сияющим Ard Feainn — символом Нильфгаарда, Великим Солнцем с вышитыми шипастыми лучами.       В иное время Коннор только плечами бы пожал. Встретить изысканных имперцев на улицах Боклера или при дворе великой княгини, услышать их тягучую речь с эльфским акцентом, увидеть их роскошные, но неизменно чёрные платья и дублеты было не редкостью. Но нынче за спиной у туссентского рыцаря были биваки за Вельхабеном и продуваемая всеми ветрами Содденская равнина, где земли Нильфгаарда граничили с Темерией. Там имперский Юг встречался с непокорным Севером, и на этом кровавом рубеже всё ещё было очень неспокойно. Печально было видеть разорённые деревеньки на несколько хат, брошенные поля, одичалых псов и поваленные наземь деревянные столбы с вырезанными фигурками почитаемой в тех местах Мелитэле. Войной пахло на всём рубеже. Притихшей, подспудной, но всё же войной, которая затаилась на время, как зверь, но ещё не закончилась. Даже ведьмак Хэнрик из Teir Cebrin[1], старого лесного поселения, укрытого в диких лесах между Марибором и Майеной, привычный к вечной грызне северян за долину Понтара, опасался, как бы не нарваться на военные отряды или на банды дезертиров, что, по его суждению, было почти одно и то же.       Опасался он не напрасно. Один раз им пришлось, безжалостно пришпоривая коней, по длинной дуге обходить большой лагерь, откуда вслед путешественникам, со злым свистом вспарывая ночной воздух, полетели стрелы. Были ли то темерские партизаны или просто разбойники-мародёры, Коннор так и не узнал, а ведьмаку то было вовсе без интереса. Живы ушли — и ладно.       Позади остались длинные дни трудной дороги, короткие и неспокойные ночи в пути, когда по обеим сторонам от тракта горели зелёным светом чьи-то голодные звериные глаза. Позади был и летний Солтыций, который прошёл раньше, чем они добрались до Редании, хотя и выехали из Туссента в самом начале Блатхе. И само сказочное, медово-пряное княжество тоже осталось далеко позади со своими чудными обычаями, пышными садами и изысканным лёгким вином, которое подавали в любой корчме вместе со свежей похлёбкой из раков. И каждый раз, не найдя при дороге приветливого селения, разламывая на привале кусок простого, заветренного хлеба, рыцарь, непривычный к тому, что за деньги нельзя купить ни ночлега, ни доброго ужина, невольно думал: а не была ли странным сном вся его прежняя жизнь до встречи с ведьмаком? И куда он едет по этим недобрым дорогам? И есть ли на свете то, за чем он отправился в путь? Но каждый раз, просыпаясь утром, Коннор забывал о тягостных мыслях, садился в седло и ехал дальше, потому что рыцарский обет — дело священное.       Много чего ещё приключилось с Коннором из Эйтси и темерским охотником на монстров, пока они плелись, ехали, скакали или прокрадывались мимо мест, которые подозрительный, как битый жизнью кот, ведьмак величал всегда одинаково: «duwelsheyss»[2]. А отчего эти места такие duwelsheyss, Коннор понял, только когда на него, замешкавшегося у замшелых эльфских руин, в синеватых сумерках выплыло что-то неясно светящееся, словно отблеск прикрытого тканью фонаря, и так огрело его по голове, что он и сообразить не успел, откуда у простой дымки сила молотобойца. Очень было любопытно рыцарю узнать, как же ведьмак расправился с тем призраком, но, когда туссентец очнулся в зарослях лопухов и собачьей петрушки, держась за гудящую голову, дело уже было кончено. Драчливой дымки и след простыл — только малая горстка белого праха, странно переливающегося, будто перетёртый в пыль лунный камень, оседала на землю.       С тех пор рыцарь накрепко усвоил, что в duwelsheyss лучше не соваться без особой нужды, и если уж ведьмак хмурился, как сейчас, то хочешь или не хочешь, а надо подождать и осмотреться.       — В обход? — безрадостно спросил Коннор, не зная, что хуже: насмерть изжариться под злым солнцем или ввязаться в стычку с имперской солдатнёй.       — Незачем, — немного помедлив и поразмыслив, отозвался ведьмак, — Гроха они издалека услышали. И пока никто на нас арбалет не наставил. Значит, поедем прямо через мост. Только ты езжай вперёд, нильфы-то за версту своих чуют. А вот меня могут и стрелой в горло поприветствовать.       Грохом ведьмак прозвал своего ширококостного серо-пегого коня. Всё оттого, что тот так беззаботно грохал тяжёлыми копытами, что любопытные галки, сидящие на окрестных деревьях, испуганно вспархивали, заслышав, как скачет, сотрясая землю, Грох.       — Топочи, шибче топочи, скотина, — осуждающе глядя между двух серых мохнатых ушей, повторял Хэнрик из Teir Cebrin своему коню, — в Велене тебя схарчат у первого же гнездовья гулей. Там таких шумных и жирных шибко любят.       А что до Коннора и нильфгаардцев — Хэнрик не слушал никаких возражений и пояснений от рыцаря. Для него туссентец был всё одно что нильф. Разве что говорил чуднее и цветистее, императору Эмгыру не служил и в чёрное, как ворон, не рядился. И как бы Коннор из Эйтси, никогда не бывавший в Нильфгаарде, ни злился на прозвание «нильф», но всё же он тронул Янтаря с места и поехал первый.       Мост через Понтар был так широк, что можно было и троим в ряд проехать, но ведьмак вёл Гроха след в след за Янтарём. Пока они добрались до дозорного, державшего опущенный вниз, но взведённый арбалет, Хэнрик успел посчитать по головам тех, кого было видно глазами, и почуять ведьмачьим слухом тех, кто был за валом. Двенадцать нильфов. Не бог весть какая сила, если налететь хорошим темерским отрядом, но вот в одиночку их не положишь. Да ещё и за белоручкой-туссентцем глядеть придётся: как бы его не насадили на нильфгаардскую сталь, словно фазана на вертел.       — Glòir aen Ard Feainn![3] — на чистейшем имперском диалекте вдруг молвил туссентец, поравнявшийся с дозорным.       — Gloir aen Ker'zaer![4] — немедленно отозвался тот, поднимая подбородок и вытягиваясь в струну. Коннор медленно кивнул с достоинством истинного туссентского дворянина и неспешно проехал через весь лагерь бок о бок с ведьмаком, так никем и не остановленный.       — А говорил, что не нильф, — усмехнулся Хэнрик, когда они немного отъехали от лагеря чёрных и последний гвардеец скрылся из виду. — Откуда ж ты знаешь нильфгаардский диалект?       — Оттуда же, откуда тебе известен краснолюдский язык, — недовольно пояснил рыцарь, — если тебе знакомо одно только слово «duwelsheyss» из краснолюдского, так почему и мне не знать пару слов на нильфгаардском? Я мог сказать только «yea», «neén», вознести хвалу Великому Солнцу, да ещё помню парочку ругательств.       — Недурно, недурно. Спасибо, что начал не с ругательств, — похвалил его ведьмак. — Только вот у Западных Ворот тебе лучше позабыть всю эту премудрость. А то реданцы тебе за любое нильфское слово, матерное или хвалебное, камней в глотку натолкают и отправят прогуляться по дну Понтара. Так что послушай совета: если не хочешь утопцев своим сладким мясом накормить — лучше тебе до самого Новиграда прикинуться глухим и немым.       Коннор недовольно нахмурился и ничего не ответил нордлингу.