Первая попытка

Катариска Йошуа проплыла мимо зала Собрания, будто чертов ангел из религиозных песенок, задирая нос и всем своим видом показывая презрение к присутствующим. Внимания, конечно, она получила не больше, чем обычно: в Собрании давно привыкли к причудам молодой наследницы семьи Йошуа, которая оказалась в правительстве волей случая и череды смертей ее близких родственников. И даже то, как она поднимала тоненькую бледную ручку, каждый раз голосуя против любых законов по поводу положения рабов, уже никого не удивляло. В конце концов, мнения ее никто не разделял, а принимались решения большинством голосов. Молодая леди, усаживаясь на положенном ей месте, сложила ручки на коленках, как примерная папенькина дочурка, и с уж слишком высоко поднятой головой молча ждала начала собрания. Молодой граф Цинцинар, только вступивший в право наследования, рассмеялся от увиденного зрелища едва ли не на весь зал. — И это чудо — представитель рода Йошуа? Боже милостивый, предки ее, полагаю, в гробу так и вертятся. — Ты бы так не кричал, Цинцинар, не то юная леди будет все собрание смотреть на тебя обвинительным взглядом, — граф Закария Эйтон, немолодой мужчина с густой бородой, которую он то и дело теребил, и воистину лисьими глазами, приблизился к собеседнику и прошептал. — Первое время тебе будет казаться, что это лишь раздражающая девица, но Собрание идет не один час, и ее пристальный взгляд успеет отпечататься на твоей коже. Цинцинар фыркнул, поправляя пиджак, и откинулся на спинку кресла, все еще лениво рассматривая леди Йошуа. — Дались ей эти рабы. Почему ее вообще пускают? Разве она не тронулась умом? — Может, и тронулась, но пока на людей не кидается, никто даже пальцем не пошевелит, чтобы с ней что-то сделать. Она совершенно неопасна, а что до разговоров… Ну, те немногие несчастные, что поддерживают ее убеждения, чувствуют себя если не услышанными, то хотя бы понятыми кем-то из высшей знати. Так что пока пусть болтает на здоровье. — Пока? — ухмыльнулся граф Цинцинар, почуяв интересную историю. — Леди Катариске исполняется двадцать один на следующей неделе. Ее тетя устраивает официальный прием по этому поводу, и невежливо будет прийти без подарка. А ты, я полагаю, знаешь, что дарят на двадцать первый день рождения юным дамам и господам. — И вы полагаете, что она примет такой подарок? — Не примет, — согласно кивнул граф Эйтон. — Но имеет ли это значение, если в графе «хозяин» у раба будет прописано ее имя? — Но вы не можете подарить ей раба на ее имя без официального согласия ее опекуна. — Либо без подписи самой леди Катариски в документе. Об этом я уже позаботился. Наша юная воительница подписывает почту, не надевая очки, а зрение у нее далеко не самое лучшее. — Не ожидал от вас такой жестокости, граф Эйтон. — Ну что вы, уважаемый Цинцинар, это не жестокость. Девочке давно пора открыть глаза на мир вокруг нее. Вся эта беготня вокруг прав рабов — не более чем глупое ребячество, и чем скорее она это осознает, тем скорее выйдет замуж за достойного джентльмена и перестанет быть главой дома Йошуа. — И чем же так не угодна графу Эйтону леди Катариска? — Тем, что голос семьи Йошуа в различных вопросах полностью зависит от настроений вздорной девчушки. Она не согласна ни на какие политические альянсы, а просиживать стул и поднимать руку против толпы на законы о рабстве… Нет уж, пусть ее место займет кто подостойнее. Почти все время, пока длилось Собрание, граф Эйтон наблюдал за Катариской, которая если и поднимала голову, то только для того, чтобы еще раз обвести толпу испепеляющим взглядом. Если поначалу это веселило графа, то через пару месяцев лицезрение ее надменного лица начало порядком раздражать. Весь ее слишком правильный вид — убранные в хвост волосы, закрытое платье в пол, никаких украшений — раздражал с каждым ее проходом по залу Собрания все сильнее и сильнее. Денег за подкуп служанки (оплачиваемой служанки, а не раба!) было не жалко совершенно, гораздо больше он жалел, что не может ускорить время до приема у мадам Осборн, тети Катариски, чтобы посмотреть, как эта чопорная девица свалится в обморок. Милого ангела, как называли ее обедневшие бабушки на площади Веры, давно пора было подбить жестокостью реального мира. Леди Йошуа тем временем, ощущая на себе более сосредоточенный, чем обычно, взгляд графа Эйтона, полностью игнорировала его присутствие, лишь несколько раз за полтора часа мазнув по нему взглядом. И убеждалась: да, он смотрит. Неожиданное внимание графа объяснялось несколькими возможными причинами, но ни одна не сходилась с его личностью. В Катариске мужчин интересовали новизна, брак и деньги. Граф Эйтон был немолод и многое повидал, и вздорных девиц, а Катариска знала, что он называет ее именно так, на его пути явно было немало. Брак с ней ему и двум его сыновьям был не нужен — все они давно были женаты. Деньги — тоже нет, граф был гораздо богаче леди Йошуа. Под конец Собрания леди не выдержала и все же уставилась на графа Эйтона, будто спрашивая: «Ну что, что тебе нужно?» Тот улыбнулся, якобы сочувствующе, и наконец отвел взгляд. Карета с кучером, которая ждала Катариску в отведенном для нее месте, ехала сегодня как назло медленно. Леди Йошуа и в голову не приходило поторопить пожилого мужчину, так что ей приходилось смотреть, как носилки графа Цинцинара, жившего неподалеку, поднимают четыре крепких раба с исполосованными спинами, а надсмотрщик, щелкнув хлыстом в воздухе, улыбается радостно, предвещая свежую кровь. И Катариска не отворачивалась, смотрела ему в лицо, перечисляя в голове все муки Ада, что могла вспомнить и придумать, пока фигура мужчины не скрылась за поворотом. В доме леди Йошуа топились лишь несколько комнат, и парадная в их число не входила, так что ее она прошла в верхней одежде, не оглядываясь ни на причудливые витражи, ни на дорогие фамильные украшения в позолоченных рамках. Выскочившая из-за поворота служанка (снова новенькая, предыдущую поймали на воровстве, как и всех до нее) стянула с леди шубу и сапоги, с которых уже начала стекать вода от растаявшего снега. Девушка была слишком нервной и торопливой, но Катариска не жаловалась: найти слугу среди свободных было невероятно сложной задачей хотя бы потому, что они многого хотели и не умели ничего. А леди Йошуа тратила весь свой запал на богатых лордов, и разбираться еще и со слугами не хватало ни сил, ни желания. Благо, с этим справлялась семья Хайстр, которая работала на леди в полном своем составе: отец — кучер и плотник по совместительству, мать — кухарка, сын — конюх и просто умелец во всех мужских делах. На то, что Хайстр-младший постоянно окучивал ее служанок, Катариска внимания не обращала: рабынь на ночь не покупает, и славно. А девушки эти сами выбирать вольны. Раз выбрали — значит, хотели. Катариска провалилась в сон сразу же, как голова коснулась подушки, и все последующие ночи проходили также. Ей нравилась ее жизнь, но она была тяжела: ткацкие мастерские семьи Йошуа теперь работали только за счет наемных рабочих, а не рабов, и это приносило больше проблем, чем пользы. Признавалась себе в этом она только в моменты между сном и явью, но все вокруг пусть и не лезли, но будто хотели сказать: борьба борьбой, но недостатка спроса на рабов от того, что пара мастерских не станет их закупать, не будет, а вот семейному делу такое положение вещей явно не шло на пользу. Но каждое новое утро Катариска вставала, шла в церковь, подавала нуждающимся на площади Веры и там же призывала неравнодушных встать на защиту рабов, которые не заслужили такой жизни и не выбирали, у какой матери им родиться. После она занималась делами семьи, то и дело фыркая, глядя на манекены в пышных платьях. Но на выручку она шила одежду для бедных и рабов из публичных домов, и каждый раз, видя искру благодарности в потухших глазах, она снова воспламенялась идеей равенства и летела на своих «ангельских крылышках», как называли полы ее светло-серого плаща недоброжелатели за ее спиной, творить добро дальше. Мадам Осборн, тетя Катариски и по совместительству опекун девушки до ее двадцать первого дня рождения, не одобряла идей племянницы, но полагала, что это простительная блажь для юной запутанной души, и просила Бога наставить девушку на путь истинный. Молилась она, правда, скорее для проформы, но искренне надеялась, что девушка поскорее забудет свою революционную ерунду, обзаведется властным мужем и перестанет мешать ее супругу, графу Осборну, своими резкими репликами во время Собрания. Леди Катариска совершенно не выказывала уважения своему дяде, как будто даже норовя поддеть его сильнее всех. И это на глазах почтенных господ со всего государства! Мадам Осборн не могла смириться с такой наглостью. Когда граф Эйтон притащил пса (а иначе назвать цепную зверушку мадам не могла), она сначала возмутилась, а потом, подумав, согласилась с идеей мужчины. Конечно, девочку ждало большое потрясение, но, возможно, после того, как она ощутит всю сладость рабовладения, дожидаться ее замужества будет проще и приятнее. Жестом приказывая псу подняться, мадам не могла скрыть своей заинтересованности. — Сколько ему, ваше превосходительство? — Восемнадцать, мадам, — граф Эйтон поравнялся с женщиной и еще раз оглядел приобретение. — Мои люди очень старались, чтобы найти такой экземпляр. Я поэкспериментировал с ним и признаю: выдрессирован он просто чудесно. И посмотрите, какая у него кожа: ни единого шрама, никаких следов от болезней. — Боюсь даже узнать, во сколько вам это обошлось, — восхищенно воскликнула мадам Осборн. — И что, совсем никаких болячек? — Нет, вы что. Попользовался им много кто, но все в целях обучения, а не продажи, так что он, естественно, совершенно чист. — Естественно, — эхом повторила мадам, рассматривая фигурное тело. — Может, слишком оно хорошо для нашей Катариски? Она, боюсь, не оценит такую дорогую вещь. Ей подошел бы пес и попроще. — Ну что вы, мадам Осборн, — граф поцеловал ладонь женщины. — Только лучшее в ее день рождения. А вам, если вы так впечатлены, я найду вещицу не хуже. Благо я теперь знаю, какие Воспитатели сейчас работают лучше всего. Мадам пусть и приняла предложение графа, но в удовольствии убедиться в навыках приобретения себе не отказала. Так что ее будни, обычно скрашиваемые лишь книжками определенного содержания, вдруг стали столь цветистыми, что муж мадам в порыве любви к ласковым настроениям жены одобрил ее желание купить личного раба. Сам он, как и подавляющее большинство высокопоставленных мужчин, менял девушек для утех каждые три года. Откровенное довольство жены стало для него открытием, и он мучительно жалел, что не подумал о таком подарке раньше. Леди Катариска Йошуа же проводила свое время за обычными заботами, и лишь изредка ее посещали краткие мгновения волнений перед предстоящим торжеством. Волнения эти по большей части были по причине нежелания знакомиться с вереницей женихов, которых, как она полагала, выстроит перед ней сердобольная тетушка. По поводу праздника Катариска, пусть и без какой-либо радости, но все же заказала в своей лавке максимально закрытое, но относительно празднично выглядящее платье. Все же появляться на балу в честь собственного совершеннолетия в обычной одежде было верхом неприличия. Когда знаменательная дата наконец настала, леди Йошуа не ощущала ничего, кроме унылой безысходности. Она прекрасно понимала, что тетушка вместе со всеми членами Собрания как-то да отыграются на ней сегодня, но не могла предположить, как именно это будет происходить. А что касается непрерывного сватовства… Катариска предусмотрительно подготовилась к излишне настойчивым ухажерам и украсила подвязку чулок, надежно скрытую под массивным платьем, маленьким, но очень хорошо заточенным ножичком. Все началось именно так, как и ожидала этого официальная, с этого дня, наследница рода Йошуа. Огромная гостиная, увенчанная увесистой переливающейся люстрой, ослепляюще светилась благодаря немереному количеству свеч и хрусталя. Хрусталь, впрочем, был как на украшениях дам (а Катариска издалека могла отличить дешевку от настоящего камня), так и на пуговицах джентльменов. Эту моду юная леди не понимала совершенно, но и ее скромное платье без излишеств в глазах народа восторга не вызвало. Она видела, какое брезгливое пренебрежение скрывается за всеми этими улыбочками, и считала ниже своего достоинства реагировать на неискренние поздравления чем-то большим, чем просто холодным кивком. Конечно, были среди этой толпы и те, кто желал Катариске счастья вполне искренне, и с ними она вела себя гораздо более любезно, но их было откровенное меньшинство. Как только ее взгляд зацепился за графа Эйтона, губы леди Йошуа невольно скривились. Хорошее воспитание не позволило ей показать свое безграничное отвращение к этому человеку, который так остервенело настаивал на ухудшении условий жизни рабов и еще большем сокращении их прав. Пусть большая часть здесь присутствующих полностью и беспрекословно поддерживала этого аристократа, но инициатором львиной доли рассматриваемых Собранием законов был именно он. И это возводило ненависть Катариски к нему в степень, до которой никто из ныне живущих добраться пока не сумел. Он пробирался сквозь толпу, не отводя от девушки своего обманчиво мягкого взгляда. Откуда-то рядом появилась мадам Осборн, смотря на графа светящимися от неясного счастья глазами. Катариска судорожно начала перебирать в голове ближайших родственников Эйтона, за которых ее могли бы выдать, но в голову упорно никто не приходил. — Сегодня вы выглядите как никогда утонченно, леди Йошуа, — граф взял ее ладонь в свою, и Катариска ощутила, какими по-лягушачьи холодными были у него руки. — Поздравляю с вашим совершеннолетием и вступлением в наследование. По этому поводу я подготовил для вас небольшой подарок. Граф протянул Катариске свиток, обернутый в праздничную ленту. Та поправила очки, легким движением разломала печать и уже хотела развязать ленту, как Эйтон вдруг резко перехватил ее руку. Девушка уже хотела возмутиться отсутствием у него манер, как граф на полтона ниже сказал: — Полагаю, вы не хотите узнать о подарке раньше времени. Это лишь формальная его составляющая, а истинный сюрприз ожидает вас в другом месте. Катариска отчетливо поняла, что что-то идет не так. В графе больше не было его обычной напускной мягкости, только твердая сталь в голосе и крепкий хват на ее предплечье. Посчитав, что вырываться будет неприлично, она молча последовала за мужчиной, пока он, скрыв захват за объемными рукавами своей рубашки, тянул ее в сторону второго этажа. Как только леди Йошуа зашла в одну из гостевых спален, по роскоши не уступавшей холлу, картина происходящего наконец сложилась. Не слушая восторженный и разве что чуть-чуть виноватый лепет мадам Осборн, Катариска развернула документы и ненавистным взглядом уставилась на свою подпись в нижнем левом углу. Она сжала зубы посильнее и снова принялась перечислять в голове все адские муки, которые обязательно снизойдут на ее предыдущую служанку после смерти. Поклявшись себе, что больше в жизни не подпишет ни единой бумаги, пока не прочитает ее как минимум дважды, девушка принялась перебирать в голове варианты того, как можно отказаться от такого «подарка». Перепродать раба разрешалось не ранее, чем через три месяца после его покупки. Вернуть можно было всегда, но то, что жизнь возвращенных из-за недовольства предыдущих хозяев рабов была коротка и крайне мучительна, секретом не было. Так что Катариска просто молча смотрела на склонившегося в глубоком поклоне юношу, пока граф Эйтон не прикоснулся к ее локтю. — Мы вас оставим, уважаемая леди Йошуа. Наслаждайтесь днем рождения. Все это время тараторящая мадам Осборн вмиг выпорхнула из комнаты, и граф последовал за ней тяжелой военной поступью, тихо прикрывая дверь. Катариска лишь молча отошла в угол, не в силах вынести такого позора. — Вставай, — сказала она, прикрыв глаза рукой, чтобы не смотреть на обнаженного юношу. — Возьми, пожалуйста, одеяло, и завернись в него. Тихий шелест прекратился через минуту, и тогда леди Йошуа подняла взгляд на свое нежеланное приобретение. Молодой человек был худощав, но хорошо сложен, судя по силуэту форм, виднеющихся из-под легкого пледа. Черные волосы, светлая кожа, чистое лицо без шрамов от болезней. Миловидный, не похожий на рабочего раба. — На кого тебя учили? — Катариска поднялась, все еще придерживаясь за подлокотник кресла. — На комнатного раба, госпожа, — произнес юноша тихим голосом. Леди Йошуа, не помня себя, застонала от бессилия. Комнатные рабы были, пожалуй, самой дорогой и самой омерзительной из всех возможных форм. Среди юношей и девушек, которые учились быть рабами для утех, выбирали наиболее привлекательных и наименее строптивых и делали из них кукольно-послушных и очень профессиональных игрушек для постели. Комнатными их называли потому, что их приучали жить в комнате с своим господином, поэтому они были выдрессированы настолько, что не представляли совершенно никакой опасности и никогда не предавали своего хозяина. Катариска никогда не погружалась в подробности их обучения, да и сама раньше не встречала комнатных рабов. Но вся зажатая, будто ожидающая удара, и при этом весьма откровенная осанка юноши доказывала ей, что это, вероятнее всего, правда. Когда он метнул на Катариску мимолетный, но почти пронзающий взгляд, что-то в его глазах заставило девушку судорожно сглотнуть и сделать полшага назад, упираясь подколенными ямками в кресло. Воистину, он был дьяволом и совершенно точно знал, что делать. Свет в комнате начал казаться зловеще-интимным, а запах благовоний, который раньше доносился будто издалека, защекотал нос. Леди Йошуа перекрестилась, опустилась в кресло, схватила крестик, висящий под платьем, и зажмурилась. Через минуту, когда она наконец осмелилась поднять веки, все в комнате было точно так же, как и в момент ее прихода, а молодой человек, опустивший голову и плотно укутавшийся в плед, казался лишь обычным несчастным. В каком-то полубреду Катариска нашла путь к заднему двору, где стояла ее карета. Мистер Хайстр, выпучив глаза в удивлении, принялся осторожно расспрашивать госпожу о ее спутнике, но, увидев полные ужаса глаза хозяйки, мигом переменился в лице. Он усадил несчастную девушку в карету, а с молодым человеком поделился некоторой своей одеждой, после чего рванул в сторону поместья как никогда быстро. А леди Йошуа, уставившись в одну точку перед собой, тихо молилась, чтобы все происходящее оказалось дурным сном.