Вера в мир

      На улице шёл холодный дождь, стуча каплями по навесам, крышам и окнам — везде, куда он мог дотянуться. Он разгонял прохожих, заставляя их поскорей спрятаться по домам, но гул разговоров не стихал. Выходившие из метро люди ёжились от холодного ветра и почти что ледяных капель, падающих на незащищённые капюшоном или зонтом макушки — всё же дождь только-только начался, перекрыв доступ к яркому солнцу. Этот город сер и уныл, как и тысячи других городов этой страны. Серый город, серые тучи в отражении стёкол небоскрёбов, однотипные причёски лишённые изюминки: нет ни ярких красок, ни выбритых висков — ничего, что могло бы позволить чем-то выделиться из серой массы. Обычные люди, лишённые выбора, как им выглядеть и боящиеся быть самими собой. Все — винтики в системе. Винтики, ненавидящие её, и в то же время серая масса, серое «ничто».       На улице играла громкая музыка, но многие её ненавидели всем сердцем: постоянно крутящиеся по радио песни, восславляющие диктатора и установленный режим. Завуалированно, как же без этого. Просто очередная промывка мозгов. Но иногда музыка всё же останавливалась, тогда, когда изредка сообщались новости о правительстве и новых законах, сдавливающих шею граждан ещё крепче, или показывались публичные казни инакомыслящих: кому-то доставалась довольно безболезненная смерть, но некоторым не везло. И каждый раз передаваемые по телевизору картины приводили только в ужас — убивать человека только за то, что он думает не так. Даже убийцам давали тюремные сроки, но не тем, кто бунтовал против режима. С ними обходились в сотни раз хуже. Многим людям, видевшим эти казни, казалось, что смерть — избавление для них: забитые лица, израненные тела и души, но горящий взгляд, полный борьбы. Они — не проигравшие. Они — победители. И люди понимали это, но боялись за свои жизни и жизни близких, поэтому бунт — дело не для них. Для них — спокойная жизнь под гнётом, в страхе за то, что кто-то ложно донесёт.        И многие страстно хотели сбежать туда, где они могли бы быть собой, чувствовать себя людьми, а не бесправными животными. И ведь были те, кто бежал к границам с соседними странами, но всё равно они вылавливались бдительными пограничниками — теми, кто скрепя сердце нажимали на курок и отправляли людей в руки правительства или в последний путь, как получится. И с каждым разом им было легче это делать, ведь так они зарабатывали уважение и хоть немного свободы, попутно стирая свою душу. А человек, загнанный в клетку, готов на всё ради свободы.       В центре города стены постоянно красились серой краской, под которой прятались яркие граффити и строки «запрещённых» песен. Музыка, книги, стихи и картины подвергались жёсткой цензуре, через которую пройти сравнимо чуду, поэтому песни многих музыкантов так и не выходили в свет и мало кто мог похвастаться официально выпущенными альбомами и синглами — государство их попросту не одобряло. И всё это наводило на такую тоску и печаль, как и то, что всех держат в стране, практически не выпуская за границу, потому что это — привилегия, которой не обладали простые учителя, работники заводов, юристы — самые обычные люди с самыми обычными историями.       Многие не выдерживали сложившихся обстоятельств, и по всей стране ежедневно находили тела людей, уставших бороться. Кто-то прыгал в реку с большой высоты, кто-то избирал менее болезненный способ. Погибших было много по всей стране.       И как в противодействие сложившейся ситуации, люди объединялись в маленькие подпольные организации-группы, связанные одной целью — нарушать порядки, сложившиеся годами. И поэтому тут и там происходили крошечные концерты и выступления музыкальных групп, которые могли бы обрести славу, сложись обстоятельства по-иному.       Выйдя из подъехавшего к станции метро поезда, какая-то девушка огляделась и накинула капюшон на голову, незаметно надела маску, чтобы многочисленные камеры не засекли её лица, в случае, если камеры не вырубятся, как задумано изначально. Она с трудом пробралась сквозь толпу и, оглядевшись в поисках таблички, направилась к переходу на другую станцию. Великолепные своды метрополитена разительно отличались от серого города, где ярко выделяющимися точками были памятники и разные другие достопримечательности, по которым водили туристов. Она взбежала по стоптанным грязным ступенькам, стараясь казаться как можно расслабленней и спокойней. Девушка незаметно коснулась рукой плеча стоящего к ней спиной парня, рассматривающего подъезжающие вагоны, стоя на мосту с резными перилами над путями. Он незаметно кивнул и пошёл за девушкой, таща за собой массивный чемодан.       Он остановился у развилки длинного перехода между станциями и стал быстро распаковывать чемодан, словно это являлось для него обыденным делом. Рядом с ним уже возилась другая фигура в тёмном, которой уже помогала та девушка. Она поправила наушник, вслушиваясь в разговоры по ту сторону, и что-то сказала первому парню, наклонившись к его уху.        — Понял, иди на шухер, как только все будет готово. Буду ждать сигнала. — Его голос хриплый, приятный, завораживающий.       Парень бросил мимолётный взгляд в сторону кивнувшей девушки и быстро стал подстраивать гитару, подключил её к старенькой аппаратуре, украшенной разными рисунками и наклейками. Он прикрепил что-то к воротнику тёмной толстовки, пока девушка бежала в сторону одного из выходов, расталкивая прохожих.       — Готовы? — спросил он у ребят, стоящих рядом с ним.       По ним видно, что те волновались. Гитарные грифы сжимались длинными пальцами с особой силой, так, что краска, нанесенная на руки, трескалась. Ребята, взяв себя под контроль, кивнули и зажали первые аккорды, готовые играть музыку наперекор всему.        — Раз, два три!       И сквозь гул голосов разнеслась громкая, пробивающая все чувства, музыка. Кто-то на пару мгновений останавливался, услышав незнакомые аккорды. Кто-то же, напротив, еле слышно засмеялся, узнавая голос солиста — не раз эта группа выходила играть в людных местах, когда полицейские теряли бдительность. У одной проходящей мимо девушки появились слёзы, и, остановившись возле музыкантов, она тихо стала шептать слова песни, вспоминая погибшего брата, когда-то тихо напевающего эту песню особо тёмными вечерами. Всё больше и больше людей останавливалось чтобы послушать новые, никогда не слышанные песни, ведь им надоел гимн, режим и их жизнь, лишённая красок. Всем уже надоели те песни, которые крутят везде и всегда. Надоело то, что они не имеют выбора и свободы, нужной им как ничто другое.

Гибнут мои сверстники За чьи-то грехи, за чьи-то денежки Здесь строят дома на костях Их души всегда у вас в гостях

      Кто-то внимательно слушал, а кто-то даже подпевал, услышав когда-то эту песню где-то на улице или случайно наткнувшись Интернете, точнее на его «скрытой» стороне, чудом не засеченные службой по надзору. Стало толпиться всё больше людей. Движение становилось замедленным и тягучим, многие вытягивали шеи, чтобы понять, что случилось или увидеть музыкантов. Лиц и волос музыкантов совсем не видно, но кто-то всё же знал и понимал, что это за люди. Эти ребята — одни из немногих, кто проводил диверсии и играл музыку в общественных местах. Иногда на месте выступлений спустя некоторое время появлялись граффити, так сказать, в память о случившемся. И многие с нетерпением каждый раз ждали, когда одна из таких акций пройдёт рядом с ними, чтобы увидеть этот бунт и стать его пассивным участником, чтобы почувствовать себя живым и свободным.

Я по горло сыт подлыми людьми Это суицид моей веры в мир Это грязный цирк, смех над бедными Это суицид моей веры в мир Нет, я не дам тебе умереть! Нет, я не дам тебе умереть! Живи для меня, живи для тех Кто верит, когда и надежды нет! Живи для меня, живи для тех Кто сможет допеть, когда выключат свет! Живи для меня…

      Кто-то молча наблюдал, кто-то всё же проходил мимо, торопясь по делам и не мешая музыкантам, кто-то подпевал в припевах, срывая голосовые связки или просто плакал, потому что эта песня была для них связана со многим. На пару минут в этом холодном переходе стало теплее и светлее, словно кто-то включил здесь маленькое солнце.       В наушнике солиста кто-то вдруг что-то сказал, когда он собирался петь очередную песню, и тот перестал улыбаться.       — С вами была группа Нервы! — закричал он в микрофон. — Спасибо, что вы были с нами.       Пока он говорил, ребята за его спиной быстро собирались с помощью помощников в форме работников метро, затаившихся в толпе. Уже слышались крики полицейских в самом начале тоннеля, разгоняющих толпу, ставшую с их приходом только плотнее.       Помощники уже забрали кахон, упакованный в какую-то коробку и накрытый каким-то материалом, пошли быстрым шагом в сторону от полиции. Тихое прощание — скоро они встретятся в точке, где передадут инструменты обратно музыкантам. Пусть и было их немного, но зато подозрений ничего не вызывало. Пока что.       Ребята же побежали совершенно в другую сторону сквозь мешающуюся толпу. Кто-то отходил, заметив бегущих парней, кто-то же просто стоял столбом, не понимая, что происходит, и ребятам приходилось расталкивать локтями нерасторопных пассажиров метро. Некоторые пытались похлопать по плечам, кричали что-то вслед, но музыканты только сцепляли зубы, боясь, что их сильно задержат, что они не смогут скрыться от стражей порядка. Они выбежали к станции и осмотрелись — вон, последний вагон, идущий в нужном им направлении. Масок и капюшонов на них уже нет, ведь камеры, как сказал один из помощников, отключены. А, значит, можно чувствовать себя в относительной безопасности.       — Это было круто… — выдохнул парень с короткими тёмными волосами. — На какой станции выходим?       Они не обращали внимания на косящихся на них людей. Видимо, это из-за чёрной краски на руках, скрывающей татуировки ребят, чтобы опознать было тяжелее. Парни сунули руки в джинсы и позволили себе немного расслабиться.       — Проедем ещё две.       Их дальнейший путь проходил в молчании, и только тихое сопение задремавшего на плече солиста барабанщика нарушал эту тишину. Он выглядит бледным и усталым, и Жене не хотелось будить его, чтобы тот хоть немного выспался.       «Вот засранец» — думал Женя. — «А сам говорит, что у него всё в порядке со сном! Как только вернёмся — привяжу к кровати и накормлю снотворным.»       Он вздохнул и с особой нежностью и грустью посмотрел на Лёшу. Спокойный, умиротворённый, он казался совсем беззащитным ребёнком, пусть сейчас ему двадцать четыре. Он присоединился к ним, когда потерял всё. У него не было ни дома, ни семьи. Только музыка и ненависть к правительству. Сначала его даже не хотелось принимать — ведь если один раз поучаствуешь в бунте, больше никогда не отпустит это ощущение и это будет как зависимость, а Лёша… Лёшу хотелось и хочется защитить от всего, а не таскать с собой на опасные вылазки. Но всё же Жене пришлось.       Женя увидел их в отражении на грязном стекле и с грустью вспоминал старого барабанщика, публично убитого властями. Тогда он уже не участвовал в группе, и они успели сменить два адреса к тому моменту, но в последнюю встречу с ним они поссорились, ведь тот ушёл и забрал барабаны, которые были стащены Женькой и его другом из правительственного склада в маленьком городе, в доме культуры которого часто проходили пропагандистские концерты. И эти барабаны были как на вес золота… И Жене было очень тяжело вспоминать об этом: последняя встреча с ним была омрачена ссорой из-за каких-то чёртовых барабанов, ну и из-за кое-чего другого. И он помнил, как на большом экране на улице прервалась трансляция какой-то передачи. Как в прямом включении крупным планом показали до боли знакомого человека с гордо вскинутым подбородком. Его ухмылку и дерзкий взгляд. Он слышал, как ему зачитывают приговор и как он говорит последние слова, улыбаясь:       — Пусть наше правительство горит в аду.       Он умер с вымученной улыбкой на побитом полицейскими лице и с гордостью неся в сердце протест. И Женя знал, что когда-то это случится и с ним. Их с ребятами удача не безгранична. И когда-то случится непредвиденное, и они оступятся. И главное— не утянуть остальное сопротивление с собой. Иначе надежды больше не будет существовать, как и шанса на то, что в будущем получится вернуть людям свободу. Он только хотел, чтобы никто кроме него не пострадал.        — Выходим, — прошептал Женя и тихонько потряс Лёшу, чтобы тот проснулся.       Барабанщик непонимающе огляделся по сторонам, похожий на взъерошенного воробья, а потом встал с места и встал около двери рядом с Димой и Ромой. Они не думали о том, как удивлённо их разглядывали пассажиры — трое парней с волосами, длиннее, чем положено. Как их не схватили?       Они натянули капюшоны и выбежали из вагона. Огляделись по сторонам в поисках кого-то подозрительного или полиции и направились к выходу из метро, затем повернули налево и зашли за одну из дверей и стали ждать Дашу, которая должна была прийти с остальными.        — Разделяемся. — Даша вошла одна, взволнованная и тревожно кусающая губы. — Вещи на базе, за ними была слежка, так что пришлось выкручиваться.       Пока девушка говорила, она снимала кофту, и взору открылся прячущийся под ней подол платья. Она быстро скинула кеды и стянула брюки, сунула их в сумку. Пока девушка переодевалась, парни тоже не тянули время и переоделись в вещи, найденные в сумке, притащенной Дашей.        — Как разделимся? — спросил Женя, поправляя тёмный парик и пряча под ним светлые пряди волос.        — Ты иди с Лёшей, а я с Димой и Ромой. Встретимся в убежище.        — Только в барах не задерживайтесь… — улыбнулся Рома, обнимая лучшего друга. — А то найду другого лучшего друга-гномика.        — Я бы врезал, но…        — Не дотянешься! — рассмеялся Рома, выбегая из служебного помещения, чтобы не дать Жене возможности отомстить пинком под зад.       Женька только страдальчески возвёл очи горе и протянул руку Лёше. Тот, замерев, окинул его взглядом, а затем они вышли из маленькой комнатушки, закинув на плечи небольшие рюкзаки. Лёша крепче сжал Женину руку, будто боясь потерять его в толпе. Он выдохнул и побежал за Женей на встречу опасности. Ведь он пришёл сюда за этим: ощущением погони, страха, адреналина. Они отпустили ладони друг друга и теперь спешили наверх, идя по движущемуся эскалатору мимо выцветших рекламных вывесок и пыльных светильников.       Свет казался холодным, неприятным, хотя он наоборот мягко-жёлтый, спокойный и дарующий обманчивую видимость безопасности. Но на самом деле вокруг всё холодно, отчуждённое и кажущееся совершенно чужим, унылым. И этот город, который мог бы стать родным, постепенно терял шанс на это. Могли бы пройти дни, года, прежде чем ребята бы смогли назвать этот город своим.        — Лёш. — Женя остановился у кирпичной стены у какого-то пятиэтажного здания по пути домой. — М-мне плохо.       И только сейчас Бочкарёв заметил, насколько Женька сегодня бледный. Лицо — словно свежий нетронутый снег в безлюдном поле. В глазах ещё теплилось сознание, но видно, что оно уплывало. Лёша проматерился сквозь зубы и подхватил Женьку, сползающего по стене.        — Мильковский, твою мать, — зашипел на ухо Женьке Лёша.        — Я просто голодный. — Он вымученно улыбнулся. — Времени не было…        — Я те дам, времени не было. И сколько времени не было? Ты хотя бы ел утром или вчера? Или нет?        — Ты похож на мамочку… — прошептал Женя, пока Лёша рылся в своём рюкзаке. — Или мне звать тебя па… ух ты ж епт… — видя чёрные пятна перед глазами, он немного испугался.       Лёша нашёл то, что искал и протянул это Женьке:        — Пей, я хочу, чтобы ты дотянул до убежища, мне твою тяжёлую бессознательную тушу тащить лень.       Женя взял бутылку, и, вроде, ему стало немного легче. Он вылил немного воды из бутылки себе на ладонь и умыл лицо, сильно растирая.        — Пошли, нам немного осталось, — он тяжело поднялся с помощью Лёши и остаток пути они шли медленнее, постоянно озираясь по сторонам.       Наконец дойдя до своего места пребывания, они ввалились в помещение и вяло помахали собравшимся.       — Я уж думал, что вы ушли в запой, — Рома запустил руку в волосы и улыбнулся, — Что вы так долго?        — Решили подольше прогуляться, — соврал Женя, не дав вставить Лёше и слова, — А поесть что-нибудь найдётся? А то жрать пиздец как хочу.        Лёша тяжело вздохнул и подошёл к креслу, упал в него, прикрывая глаза. Это был тяжёлый день, как и каждый день, в который совершались их маленькие бунтарские вылазки. Вот только сколько это будет продолжаться? Когда их схватят и представят перед судом? Лёша боялся этого момента, как и многие из команды. Вот только со страхом ждать, забившись в уголке — не их путь. Их путь — сопротивление.