1
7 ноября 2020 г., 17:40
Он чувствует тепло, чувствует свет. Знает, что и то и другое где-то рядом. Он тянется всем своим существом к ним через неизбывную мглу. Эта чернота безжалостно вьется вокруг него, ревностно стискивает его прочными жвалами, усердно завязывает всё новые и новые узлы, пытаясь укротить его надежду, волю, пытаясь пресечь любые старания, которые он бросает на то, чтобы не уснуть. Но он не сдается. Он должен найти выход. Должен вернуться.
Ещё немного, ещё чуть-чуть.
Он начнёт все заново, только бы увидеть свет.
Но кто знает, возможно, коснувшись света, он уснет, а если позволит тьме проникнуть в себя — вырвется на свободу?
Тихий всплеск воды, едва уловимый, прозвучал за спиной. Не поворачивая головы, он узнал падение лепестка. Вода заберет его, растворит в себе, будто его никогда и не существовало. В пространстве застыло эхо, ширя собой круги вокруг, пока, наконец, не застыло в неподвижной тишине. Он ощущал монументальность стоящего позади него дерева, чьи раскидистые ветви обнимали купол самой выси, а несметные отъединенные от главного ствола корни ползли по воде, сплетаясь с корнями других деревьев, в разы уступающие ему в росте. Кисточки цветов ниспадали с ветвей, отбрасывая тень на землю, если такова была.
Цветы никогда не вяли, листья не желтели, не позволяли себе исчезнуть. Если вечно недвижимая вода была потревожена упавшим в неё лепестком, значит, где-то за стеной из переплетающихся ветвей ещё одно дерево превратилось в пыль.
Дерево было его лучшим собеседником, выделяющимся среди других, тянущихся к бесплотному и безграничному нечто, с распростертыми объятьями ждущих чуда. Оно же стояло само по себе, созерцая свой сон, тем самым умиротворяя его.
Деревья, стволы которых поднимались из глубин мелкого озера, непоколебимым строем окаймляли небольшую прогалину, где в центре располагался низкий каменный Колодец с девственно жидкой мглой, вбирающую в себя купол со сверкающими нитями. Они простирались далеко за границы видимого.
Он сидел перед ним с закрытыми глазами и слушал их над собой неисчислимые дни, месяцы, годы. Протяженные нити, направляющиеся далеко вдаль, где себя теряет горизонт. Их так много, что порой кажется над ним полотно, отражающее верх и низ одновременно. Иногда он задумывается, а есть ли в этом месте горизонт? Есть ли бесконечность?
Над его головой прозрачность, притянутые звезды и туманности. Иллюминации черноты. Падающий свет не даёт ему яркость дня, но здесь нет и ночи — нечто среднее, смешанное содержание и того и другого. Летящие кометы чертят дорожку, отдавая ему последний свет и тут же где-то глубоко в расплывчатом скоплении звезд разрывается разношерстным огнём новая жизнь. Движутся по кругу холодные молчаливые планеты, перекрывая своей внушительностью обзор на мерцающие золотым отдаленные точки. Если подолгу смотреть вверх, то появляется ощущение предвосхищающее падение с высоты, пьянящая головокружительность.
Если постараться и прислушаться как следует, можно услышать отголоски разговоров, далекий смех и слёзы. Шепот кроется где-то за узловатыми деревьями с багровой кроной по левую руку. Крохотное сплетение зовёт его — нежелательная опухоль, коверкающая чистую прямую нить. Распрямив пегие крылья с острыми перьями на концах, он делает один лёгкий взмах крылом — этого достаточно, чтобы листья пришли в движение — и нить тянется к нему, как к магниту, затерянная в полотне себе подобных, словно струна. Бережно, чтобы не сфальшивить. Нужная нить отзывается, становится громче, заглушая остальные. Голоса нарастают, гремят в его голове до тех пор, пока в Колодце вода не идёт зыбью, и он не улавливает края подрагивающей картинки. Шурша полами льняной тоги по сочной траве, он, растворив линру в стволе древа, покрывающего ветвями остальных, подходит ближе и садится на край, упершись рукой в острые выступающие камни кольца, и поджимает ногу, обхватывая колено.
Он видит другой мир чужими глазами. Высокое узкое окно без штор с видом на крышу соседнего дома, над которой кружат голуби. Низкое белесое небо прижимает всё вокруг к земле. Он видит, как женская рука с облупившимся жёлтым лаком на ногтях берет сигареты с подоконника, засыпанного крошками земли из-за стоящих на нём горшков с пожухлыми цветами. Короткий обзор комнаты с высоким потолком и отсыревшей штукатуркой, загроможденной книгами, коробками и старым потертым диваном меняется на тёмный коридор. Молодая женщина проходит мимо овального зеркала, бросая взгляд на себя: высокая, нос с горбинкой, узкие губы и мелкие кудри каштановых волос до плеч обрамляют лицо с выразительными влажными зелёными глазами, платье в мелкий цветочек бесформенно висит, открывая тонкие ключицы. Он ловит её взгляд, и ему чудится, что она видит его, знает, кто он такой. Ему приходит на ум, что это его лицо, это он смотрит на себя. Дверь захлопывается, смутно выделяющиеся ступеньки ведут её наверх, чуть поскрипывая при каждом шаге. И вот он с ней на крыше, видит то, что она: россыпь домов с крышами со всеми оттенками оранжевого, вдали бледнеет вспененное море и отовсюду слышны голоса людей, занятых своим делом. Под ней скопился весь маленький городок. Сигаретный дым кружит у лица, поднимается к небу.
Он ждёт.
Тонкие чувственные пальцы слегка подрагивают от холода. На молочной коже растеклись две капли дождя. Она поднимается и идёт по коньку, аккуратно ступая разлезшимися кедами. Идёт до конца крыши, становится на край и в следующую секунду он видит взмах её рук, небо, равнодушные окна и асфальт, становящийся красным, и следом бегущего к ней на помощь мужчину.
Картинка идёт рябью, и нить с тонким звоном рвется, растворяясь, не долетев до воды. Колодец снова тих и непреступен. Он обводит взглядом дрожащие нити и видит, как по одной из них скользит отблеск света, словно сердцевина той, что порвалась, отрикошетила последним дыханием на первую попавшуюся. Он идёт по выступающим из-под воды плоским камням босыми ступнями, пока дрожащий светлячок не замирает и не впитывается в нить, освобождая её от двух узелков.
Он высматривает очередное уплотнение, приподнимает крыло и узел тянется к нему. Нарастающий голос пробивает его мысли, рябь мглы и он снова у Колодца. Нужно успеть предотвратить наращивание других узлов, успеть до того, как эмры начнут прясть новую нить.
Он слушает, смотрит и видит в их отражениях своё лицо.
В этом и заключается его первостепенная задача: рассекать чужую опрометчивость, полнить свою память последними безличными воспоминаниями и прислушиваться. В застывшей оболочке времени он отсчитывает секунды у других.
Когда он открыл глаза, то первое, что увидел — был свет, слепящий ему глаза. Он лился с нитей, падая в непоколебимую поверхность воды. Он поднял свою руку, защищаясь от него, и рассмотрел короткие пальцы, гладкую внутреннюю часть ладони без линий и ощутил дискомфорт. Сев в траве, ещё охваченный дремотой, он дал проверочный импульс телу и увидел крыло справа от себя: гладкие перья в черных бесформенных пятнах. Когда он дотронулся до них, то не мог понять: они гладкие или жесткие? Нижний ряд — что было видно сразу — был заостренным, будто выкованным из прочной стали. Неосознанно он приказал им двигаться и крылья, будто заржавевшие, лениво избавляющиеся от слоя окостенелости, всей своей мощью отозвались в его лопатках. Развернув их, давая свободу их широте, он в один миг опустил их тяжесть на траву, не сумев справиться с их весом.
Он кое-как встал на ноги и, оглядываясь вокруг себя, видел деревья, воду и нити, переплетающие свои пути с другими, наслаивающиеся друг на друга, будто кто-то без малейшего представления о том, как нужно ткать, варварски изувечил чью-то работу. Он прислушался, но никаких звуков не было. Не было и запахов. Взяв свисающий с ветви лист и потерев большим пальцем его мясистую наружность, он ничего не почувствовал. Боялся ли он? Нет. Он был больше озадачен и немного потерян. Возможно ли, что это всего лишь сон? Однако, когда он подошел к низкому Колодцу, когда он посмотрел в воду, неподдельный страх завладел им, разливая от лопаток вниз по спине жгучий холод. Если это сон, то отдает он кошмаром.
У него не было лица. Ни глаз, ни рта, ни носа. Ничего. Он лихорадочно шарил ладонями по лицу, но ничего не чувствовал — никаких изгибов, мягкости, покатости. Он открывал рот, проскальзывал внутрь пальцами, толкал их языком, но весь его кожный покров будто онемел, а нервные окончания перегорели. Руки реяли над глазами, он тянул на себе волосы, и не мог себя почувствовать, понять, что он есть. Одно сплошное плоское светло-розовое пятно в окружении вихря золотистых вьющихся волос проступало в шевелящейся тьме. Погрузив руку в своё отражение, он молниеносно вытащил её обратно, поражаясь студеному холоду, почти такому же, который расползался по нему. Он прижал руку к месту, где должно было быть сердце, источник его страха, но его грудь не вздымалась от паники, не заполнялась воздухом, не пропускала через себя удары жизни. Он ничего не понимал и только и мог, что вертеть головой в поисках выхода, будто так можно спастись, проснуться, вернуть лицо, но вот почему он до сих пор спит и почему ему необходимо бежать — он не знал.
Мечущийся взгляд упал на озеро, и в надежде, что иной прозрачный источник даст в противоположность той мгле другое изображение, он оттолкнулся от зазубренного каменного края. Подбежав к нему, он упал на колени и увидел на дне колышущиеся цветы, через тычинки которых, из самой цветоножки, пробирался на поверхность желтоватый цвет, и как только пыльник вспыхивал слабым огоньком, усиливая тёмно-бордовый цвет на середине лепестков, свет сразу же исчезал, оставляя слабый отпечаток на белых кончиках. Их был так много, что он даже не стал тратить усилия на их подсчет. Здесь он не увидел ровным счетом ничего и, возможно, это было к лучшему. Опустив руку в прозрачную воду, — к его удивлению, тело никак не отозвалось, — он коснулся одного из цветков и тот немедленно отозвался непрерывным подрагивающим свечением, словно дрожащий зверек, почувствовавший первое прикосновение. Это его отвлекло на какое-то время. Он гладил и другие цветы — бережно, ласково, даже не помышляя о том, чтобы сорвать хоть один из них.
— Они восхитительны, не правда ли? Хотя по красоте им не сравниться с эмрами.
Он вздрогнул от неожиданности и резко поднялся. Скользящие по его пальцам капли падали на тогу, впитываясь в неё темными кружками и тут же испарялись. Позади него стояла старая женщина низкого роста, одетая в длинный белый хитон, поверх которого ложилась туника дымчатого цвета. Она держалась за узловатую палку из ссохшегося темного дерева обеими руками, опираясь на неё, и смотрела на тронутый им цветок. Её почти что бесцветные глаза взирали через припухшие веки отголоском когда-то ярчайшей синевы неба. Это внезапное появление странным образом гармонировало с простирающимся перед ним миром. Рядом с ней, прямо у обутых в сандалии ног, сидел белый кот с черной кисточкой на пушистом хвосте и проницательно смотрел на него.
— Эмры? — спросил он, и удивился своему тембру голосу: мягкий, высокий. Рука непроизвольно потянулась к горлу, будто дотронувшись до него, он сможет тактильно прощупать и свой голос.
— Существа, которые намного ближе других приближены к самой Истине, но, к сожалению, как и любой, кто знает чуть больше правды, лишен осознания этой самой правды, — сказала она слегка скрипучим контральто и тяжелой походкой прошла мимо него. Она направила конец палицы на поверхность воды и коснулась её, получая в ответ отклик в виде расходящихся кругов. Её спина была сгорблена, вздутые вены оплетали её пергаментную кожу на руках и выбеленные долгим временем волосы ложились на грудь длинной косой, свисающей почти до колен.
— Я сплю, ведь так? — пропустил он мимо ушей её ответ.
— Увы, нет.
Он ещё раз обвёл взглядом окружающее пространство, не до конца приняв услышанное. Что-то внутри подсказывало ему, что так быть не может, что это невозможно, потому что в настоящей реальности таких вещей не существует. Но доказательств у него, кроме интуиции, кончено же, не было. Да и какая из себя эта ʺнастоящая реальностьʺ?
— Это сон, просто сон, — ошеломленно прошептал он, сжав руки.
— Тогда проснись.
Он обернулся. За ним спокойно наблюдали, давая время освоиться, осознать, что он не спит. Глаза старухи напугали его. От неё исходила странная аура, словно, кроме глаз, всё в ней было поддельным.
— Не могу, — сдался он.
Старуха хмыкнула. Позади него мяукнул кот.
— Кто вы? — спросил он её, смотря на кота, который, по-видимому, и не думал двигаться со своего места. На его шее висел прозрачный колокольчик в виде капли.
— Это первое, о чём ты хочешь узнать? — сухой старческий смешок выскользнул из её рта. — Забыв о себе, мчишься нырнуть в чужую реку.
Она коснулась ещё пару раз воды и, наконец, обернулась к нему, вперившись взглядом подлинной Старости.
— А кто ты?
Он отвел глаза, задумался, но стоящая в голове тишина была непоколебима. Он оцепенел, взгляд забегал по траве, не видя её перед собой. Ни образа, ни красок, ни эха. Руки потянулись к голове, сжали виски. Он медленно осел на землю. Тишина внутри так и звенела. Он попытался что-то найти в этой беззвучной черноте, хоть что-нибудь. Но что? И каким должно быть то, что он должен найти? Одна лишь пустота отзывалась на его призыв, полнящаяся вопросами, бесформенным страхом, вползавшим в сознание. Кто он? Его глаза округлились, не моргая, он уставился в одну точку, силясь найти хоть один фрагмент, закоулок с воспоминаниями, но память оставалась пуста. Он был растерян, напуган. Руки задрожали, будто ему вынесли смертный приговор.
— Я не знаю, — оторопело уставившись на плоские камни перед ним, сказал он. Абсолютная чистота там, где должны были быть записи о нём.
Старуха снова издала смешок.
— Что нам дает представление о себе?
Не дождавшись от него ответа, она стала вполоборота к озеру и посмотрела на движущиеся миры вверху.
— Имя, мальчик, имя. До чего же просто.
— Видимо, у меня его нет, — он кинул удивленный взгляд на раскрытые ладони, словно там ему и было место, но по какой-то случайности руки оказались пусты.
— А хотел бы?
— Не знаю, — честно сказал он.
— Почему же? — вопросительно взглянула она.
— Не знаю, — он замялся. Странный диалог выходил. — Так ли это обязательно? — что-то внутри ему ненавязчиво подсказывало, что это не имеет смысла. Имя. Глупость какая. Они не о том говорят. Разве оно может помочь ему вернуться? Зацепившись за эту мысль, он задумался. Вернуться куда?
— Нет, необязательно, — согласилась она. Её взгляд переходил от звёзд, к вспыхивающим пятнышкам и неумолимо надвигающему фронту бесформенных, изрубцованных кратерами, астероидов, пролетающих по касательной к ним. — Даже без имени никто не сможет усомниться в твоём существовании. Но так уж вышло, что даже у ветра есть имя. Все живое нуждается в клейме. Определенные звуки придают форму душе, связывают её с остальными и пускают корни в память Жизни, чтобы за её чертой окликнуть душу и показать верную дорогу, иначе те несчастные так и будут бродить по пустыне, потеряв самих себя.
— Если это так необходимо, я могу придумать себе имя, — её речь встревожила его, и он поспешил избавиться от этой темы. Не потому, что он принял её слова всерьёз, а потому, что она уделяла столь незначительной детали столько внимания.
— За этим я здесь, — она улыбнулась ему морщинистой слегка отстраненной улыбкой.
Перевернув палицу в горизонтальное положение, она провела ладонью по стволу, едва касаясь его. Из небольшой трещины, выскользнула светящаяся нить в ширину от кончика большого пальца к мизинцу. Взметнув в воздух, как головастик по илистому дну, она позволила старухе схватить себя в кулак. Он с любопытством наблюдал, как она сжимает свою руку, закрыв глаза. Через пару секунд её ладонь разжалась, она посмотрела на неё, тихо посмеиваясь и бормоча "ну надо же", и, уперев палицу в камень, посмотрела на него со знающей улыбкой, значение которой он не мог определить.
— Твоё имя — Чимин, — сказала она.
— Что? — её реакция не осталась для него незамеченной. — В нём что-то необычное? — он проговорил его про себя, пришивая невидимыми стежками к телу.
— Как знать. Подойдёт оно тебе или нет — время покажет, — она направилась к Колодцу, и, будто прочитав его мысли, сказала: — Знаю, у тебя много вопросов и, поверь мне, у нас будет сколько угодно времени разобрать каждый из них, но пока твоя задача состоит в том, чтобы следить за ними, — палица уперлась вверх, указывая на нити.
— Что? — не поверил он своим ушам, но на последних словах посмотрел вверх. — Хотите сказать, что я здесь надолго? Почему? Что это за место? И почему я должен за ними следить? Кто вы и что происходит?
— За тем, что благодаря им существует всё остальное.
— Стойте!
Она остановилась. Он стоял, уперев одну руку в бок, и покусывал нижнюю губу. Между ними повисла пауза, но женщина терпеливо ждала. Она понимала, что ему нужно собрать всю смелость в кулак и задать главный вопрос, который наконец-то созрел со времени его пробуждения.
— Я умер? — дрожащим голосом спросил он.
— Умер? — повторила она. — Почему ты так решил?
— Потому что этого, — он обвел руками окружающее пространство, — быть не может.
— Мы на это смотрим, значит, оно есть.
Он помотал головой.
— Нет. Это либо сон, либо я умер.
— Чтобы признать Смерть, ты должен помнить Жизнь.
Он с обреченным стоном взъерошил волосы.
— Невероятно! — тихий смешок вырвался через губы. Он наматывал круги вокруг себя. Казалось, словно кто-то разыграл для него жестокое представление. — Я ничего не помню. Не знаю, кто я! Что, если я сошёл с ума?! Да, так и есть...
Но как именно сходят с ума, он себе не представлял. Он ещё многого не мог себе представить, но об этом ему только предстояло узнать.
— Почему тебе все это кажется невозможным? — она пристально посмотрела на него.
— Просто чувствую, — руки повисли вдоль тела.
— Откуда тебе знать каково это — сойти с ума? И какой видится тебе Смерть?
Он молчал.
— Как ты её для себя определяешь?
Никакого ответа.
— Как ты определяешь Жизнь?
Он смотрит на свою ладонь.
— Тебе кажется, что ты умер, но у тебя даже нет понятия, что это такое. И ты не знаешь, каково это — жить. Тогда почему все существующее не может быть возможным?
— Но ведь это странно — проснуться и не знать, кто ты, — вспышка, охватившая его секунду назад, растворилась. Он вскинул голову. — Проснуться с чувством, что что-то не так. Разве, если принять на веру ваши слова, я не должен воспринимать всё, как данность и не удивляться каждому своему шагу? — он замолчал, потупив взгляд. Пальцы сжали ткань на груди. — Мне кажется, будто кто-то забрался мне в голову и стёр всё подчистую, а вслед за этим ещё и реальности подменил.
— Всё, что я тебе могу пока сказать: ты — не умер. По крайней мере, не в том понимании, что подразумевает это слово, — она указала палицей на Колодец. — Если хочешь подобраться к ответам, тебе стоит поскорее начать свою работу.
— Что? — он непонимающе уставился на неё.
— Пора познакомиться с нитями. — Когда он открыл было рот, чтобы снова начать допрос, она взмахом руки велела ему замолчать. — Я больше ничего не смогу сказать о тебе, мальчик. Смотри и слушай внимательно.
— А если я не захочу делать свою работу? — он перевел взгляд с Колодца на старуху.
— Тогда ты будешь сидеть здесь очень долго, пока по-настоящему не сойдёшь с ума.
— Что вы имеете в виду?
Но она отвернулась и медленно зашагала к вросшему в землю камню.
— Так что ты выберешь? — бросила старуха через плечо.
Он провел ладонью по волосам, прикрыл глаза. От старухи ничего не добиться. Если то, что она говорит — правда, то будет глупо упускать единственный шанс понять происходящее.
Остановившись под кроной исполинского дерева, она указала ему на одну из нитей, слегка вскинув палицу в руке.
— Присмотрись внимательно вон к той. Видишь что-нибудь?
Сощурившись, он долго вглядывался вверх, пока каким-то непостижимым чудом ему не удалось рассмотреть крошечный узелок, нарушающий внутренний ряд среди упорядоченного хаоса.
— Вижу.
— Подними крыло.
Крылья. Он как-то успел забыть о них. Ещё один абсурд. С ними он выглядит, как незаконченный несуразный набросок птицы. Птицы. Что это? Холодок задел душу. Не сейчас. Он подумает об этом позже.
— Но если я поврежу её? — его стальные перья угрожающе поблескивали в падающем на них свете. Они могли бы рассечь ствол небольшого деревца, не говоря о том, чтобы коснуться полупрозрачной хрупкой нити.
— Не беспокойся об этом. Твои крылья не могут причинить им вред.
Он послушал её и неловко, забыв, как тяжела ноша за спиной, если её привести в действие, потянулся крыльями, — но подчинилось ему лишь одно — и неловко задел заостренными перьями две нити. Раздался протяженный звон, как от удара лезвия по тонкому стеклу. В ушах задребезжало. Он, зажмурившись, накрыл руками уши. И тут же на прогалину обрушилась тишина, сменяемая шепотом из Колодца. Они подошли и сдвинули головы над ним, наблюдая за кем-то, сидящим за рулем машины. Правильнее будет сказать наблюдать за неизвестным через него самого.
— Сейчас ты предотвратишь то, чего не должно быть. Посмотри на искрящуюся кайму вокруг, — из круглой рамы картинки как из раскаленного огня, который вращался с бешеной скоростью по кругу, выпархивали всполохами желтые, зеленые, белые искры. — Это называется узлом, затянутой петлей. Чтобы распутать его, тебе нужно взять линру из цветка в озере и вплести её в нить.
Он сделал, как она велела. Сорвав тонкий стебелек, цветок вспыхнул и в миг, перенаправив остатки своей энергии на остальных, погас. Оплетая фаланги пальцев, изворачиваясь, будто от легкого ветра, то, что осталось, светилось собой изнутри, жило само по себе. Он боялся сжать это и даже прикрыл сверху свободной рукой.
— Как я должен это сделать? Ведь нить слишком высоко, — старуха внимательно наблюдала за каждым его действием.
— Подойти к дереву, — она указала рукой на возвышающегося гиганта.
Кора оказалась вся в трещинах, через которые он видел, как нечто полое и воздушное, не имеющее цвета, непрестанно двигается в нём, словно там циркулировала кровь.
— Теперь поднеси руку с линрой.
Как только он сделал это, стебелек сам проскользнул в кору, растворившись в недрах. На миг ему показалось, что дерево устало вздохнуло, как если бы перманентные требования исправлять ошибки лишало его сил. Он не шелохнулся, всматриваясь в алмазные переливы внутри, предчувствуя незримое действие, свершающееся у него на глазах.
Листья на верхушке слабо затрепетали, и он подумал было, что это ветер, но подрагивающее искривленное пространство говорило о другом.
— Что это? — спросил он её.
— Дальриния. Она отражает суть. Амальгама Времени и Кривизны. С её помощью порядок вещей остается неизменным.
Заполнив свободную от теней лужайку, дальриния переливчатым облаком мыльного пузыря зависла над нитями, искажая верх и низ. Очарованный странностью происходящего, он смотрел, как что-то такое же, но меньшее размером отделилось от всей массы и заскользило по нитям, подражая движению воды, соскакивая с одной на другую в поисках нужного узла. Оно не имело формы, но как только цель предстала перед ней, он заметил, что проходящие лучи падающего силуэта Вселенной начали преломляться через эту оболочку и пульсировать, обретая некое подобие условной грани: оно остановилось между преображением морского обитателя с миниатюрными плавниками и тем, что из себя представляло. И вдруг, не успел он моргнуть глазом, как дальриния ярким блицем исчезла, а её ядро рассеялось в воздухе.
В это же время из Колодца послышался визг тормозов и разрыв клаксонов. В крыльях, у самого основания, возник неприятный электрический импульс, волной распространившись по всей их длине. Поморщившись и непроизвольно потянувшись до лопатки правой рукой, он усилием воли заслонился от неприятного ощущения. Вернувшись к Колодцу, он увидел столкновение пяти машин, кровь на приборной доске и мелкие осколки стекол, а левая рука с кольцом на безымянном пальце продолжала сжимать руль с темной кровавой кляксой посредине и непроизвольно дергалась. По воде пошли мелкие круги и на чью-то жизнь опустился занавес.
— Теперь можно идти дальше, — как ни в чем не бывало, старуха повернулась спиной и посмотрела на оставшиеся распростертые линии, ожидающие конца представления, а затем привела тело в движение, сделав несколько аккуратных шагов по выступающим из воды камням.
— Чему я помешал? Что было в воде? — заставив себя оторвать ошеломленный взгляд от воды, он поспешно пошёл за ней, чтобы не отстать.
— Ты находишься в одной из шестеренок механизма, который движет всем. Здесь мы вне времени, вне всего. Тот мир, что был в Колодце, есть одна из оболочек этого.
— Почему мы именно здесь? Почему я здесь? — не унимался он.
— Не всё сразу, мальчик.
Она вела его через уплотняющийся строй деревьев. Камни, что играли роль дорожки, выступали всё реже, а сплетение ветвей, казалось, становилось только толще. Их края задевали его лицо, корни царапали ноги, но он ничего не чувствовал. Пройдя под аркой из сухих перевязанных корней двух деревьев, он увидел через её плечо поле таких же, чья крона и длина обеднялись ближе к горизонту, а некоторые, насколько позволял видеть глаз, осыпались крошками белой ссохшейся коры, погружаясь в воду. И над всей этой покинутостью, смирением, парила высь. Его пробрала беспричинная дрожь, которую он не смог ощутить.
— В каждом из них есть память. Они питают ею Колодец.
— Некоторые рассыпаются, — заметил он.
— Они возвращаются назад, к первообразу материи. Это то, что тебе можно знать.
— Вы не ответили на вопрос о том, что я сделал, — напомнил он ей. До материи ему не было дела.
— Как ты думаешь, что это было?
Он прокрутил в памяти отрывок.
— Что-то плохое.
— Это была Смерть. Одно из её обличий.
Приоткрыв рот, он посмотрел на неё в упор.
— Я лишил кого-то жизни?
— Чтобы предотвратить ещё больший хаос, кому-то нужно помочь встретить свою судьбу, — она скользнула по нему взглядом. — Чувствуешь вину?
— Трудно сказать. Будто я сделал что-то, чего не должен был.
— Ты лишь инструмент, который чинит то, что не должно сломаться. И ты никак не можешь повлиять на события, творящиеся по ту сторону. А теперь пора научиться слушать узлы.
Он ничего на это не ответил. Он решил, как она и говорила, смотреть и слушать. Ведь время отгородило его от своих стен.
Пушистые лучи солнца охватывали внутренний дворик с ярко-зеленой травой, качелями и смоковницей, на которой шумели листья. Взгляд перенесся в небо, в миг заслоненное только что законченным деревянным аэропланом. Детская загорелая рука с обкусанными заусенцами направляла, держа за хвост, его маршрут — ограниченный и предопределенный. Аэроплан плыл по синему небу с его имитацией застывших вспененных волн.
— Томми, пришёл Эндрю!
Высокий женский голос отдаленно прозвучал где-то из недр стен. Модель была забыта, ноги в жёлтых шортах с разбитыми острыми коленками спрыгнули с подоконника, и он помчался к парадному входу дома, где его ждал мальчик с широким лицом в веснушках.
— Томми, остальные уже на карьере! — прокричал Эндрю возбужденным тонким голосом. — Если опоздаем, нас заставят быть первыми!
Лёгкий ветер трепал его макушку. Они шли по широкой протоптанной дороге с растущими по обе стороны секвойями. Лес пах старыми прелыми листьями, духом трав и свежестью лета. Среди ряда стволов он увидел знакомый просвечивающий лоскуток, за которым шаг за шагом проступал карьер. У края столпились дети. Внизу, в пропасти, расползлась неподвижная поверхность иссиня-чёрной воды. Эндрю, идущий по левую руку, сокрушительно застонал. Трое мальчишек и одна девочка обступили опоздавших. Они поприветствовали их свистками и пренебрежительными хлопками по спине.
— Последнее лето перед средней школой, — Брайан лёг на каменистую почву, заложив руки за голову, и с предвкушением посмотрел вверх, словно там вырисовывались красочные картины оставшихся трех месяцев свободы. Его рыжие волосы касались теннисных туфель Томми. — Лучше этого и не придумать.
— Интересно, насколько там глубоко? — прошепелявил Дрю, нависая над пропастью.
— Вот прыгни и узнаешь, — ответил Брайан.
— Говорят там опасно, — пискнул толстый Пит.
— Ерунда, — всезнающе отмахнулся рукой Эндрю. — Чего только не выдумают взрослые.
— Кто будет прыгать первым? — спросил Пит, вытирая пот с ладоней о штаны, чья ткань жарила его тело изнутри.
Все разом стали отнекиваться. Эхо их перебранок достигало противоположной стороны карьера. Никто не хотел признавать, что трусит.
— Эндрю, иди первым! — приказала Сара, встряхнув голову с густыми каштановыми кудрями. Её вздернутый носик говорил ещё до того, как кто-то начинал с ней диалог, что она не потерпит никаких возражений на свои приказы. Томми побаивался её, поэтому стоял на расстоянии, но ему нравилось на неё смотреть. Кидая на неё взгляды, он опасался быть уличенным в этом и осмеянным.
— Почему я? Пусть Томми идёт! Это он последний. Если бы я не зашёл за ним, он бы и не вспомнил о нашем сборище! — кричал в своей возмущенной манере Эндрю.
Взгляды тотчас обратились к нему.
— Эй, ребят, — он попятился спиной к лесу, — не напирайте. Как-то нечестно получается. Давайте, может, жребий бросим?
Они задумались, охладив свой пыл сбросить его в воду.
— У кого-нибудь есть цент? — Дрю поправил очки, в которых его и без того узкие глаза казались ещё меньше.
Каждый стал шарить по карманам, вытаскивая их наружу, демонстрируя их нищету.
— Тогда старый метод, — сказал Брайан, поднявшись с земли и протягивая руку в кулаке.
Томми проиграл, выставив "бумагу" против "ножниц" Дрю. Сняв одежду, выставив на обозрение тощее угловатое тельце, он старался не смотреть на Сару, стесняясь своего неказистого тела. Ему в спину бросали подбадривания, подстрекания и чем дольше он медлил, смотря в бездну, тем красочнее звучали издевательские сравнения с чем-то позорным и унизительным.
Он повернулся к ним.
— Заткнитесь! Или прыгайте вместо меня, трусы! — беззлобно, с улыбкой, сказал он.
Томми расставил руки как крылья, подставив грудь теплому солнцу, посмотрел в невыносимую выразительность неба и закрыл глаза. Один глубокий вдох, пятка отталкивается от шероховатой поверхности камня, и он летит в пустоту. Гравитация стремительно несёт его навстречу к непоколебимой твердыне. Его тело прорезает гладь воды, и он чувствует резкую тупую боль в голове, прорывающуюся вглубь сознания. Он распахивает глаза и видит над собой внутреннюю сторону зеркального озера, блики зернистой воды изнутри, свет, становящийся всё приглушеннее и размытей. Кровавый сгусток распускается в жидком пространстве, словно фонтанчик, возносясь расплывающимися струйками вверх, пока он, испуская последние пузырьки воздуха, отдается на милость объятиям холода невидимого дна.
Когда глаза мальчика закрылись насовсем, он впервые задумался о справедливости происходящего, о том, чем руководствуются эмры, когда плетут чью-то жизнь.
— Неужели ты думаешь, что они ответственны за всё, что случается с человеком? — старуха рассмеялась на его вопрос. — Эмры дают холст, а люди расписывают его. Представь, что нить — это дерево, а муравей, ползущий по нему — человек. Ствол один и является началом пути муравья: какую из переплетенных ветвей ему выбрать — остается за ним.
— Но почему тогда мальчик умер? Его нить только началась, — он сидел, поджав ногу, и непонимающе смотрел на неё.
— Длина нити определяется другими критериями. Мы не вправе судить, что справедливо, а что — нет. Колодец показывает лишь узлы. Если бы это была всего лишь случайность, если бы его друг выкинул другую фигуру или он прыгнул чуть дальше, возможно, что всё продолжало бы идти своим чередом. Но этот мальчик должен был умереть.
— И как именно мы направили его к смерти?
— Ты направил, — поправила она его. — Развязав узел, ты тем самым запустил цепь случайностей, которые должны были произойти давным-давно. Подумай, как бы мальчик смог избежать своей участи?
— Дело в той игре? — начал гадать он.
— Нет. Разве мы вмешивались в ход их мыслей? — терпеливо, со снисходительностью ответила она.
Он замолчал, вспоминая детали. Вдруг его осенило.
— Время! — крикнул он. — Дальриния искривляет время. Мальчик опоздал, но приди он вовремя, он бы остался жив. Я прав?
— Да.
— Но что есть узел?
Она повернулась к нему, оторвавшись от шевелящихся под водой цветов.
— Узел возникает внезапно, и отследить его невозможно. Если вовремя не распустить его, то начнется беспорядок. Он — скопление мыслей и желаний, то, над чем ни у кого нет власти, то, где человек свободен в своем выборе и что у него не отнять. Вся эта энергия превращается в последствие, в непредвиденный случай, который не имеет права на существование. Когда-то мать мальчика встретила его отца, которого не должна была встретить. Прямые пересеклись случайно, а мальчик — следствие их встречи — является точкой этого пересечения. Если бы он пришел вовремя, прыгать в воду выпало бы девочке, а этого нельзя было допустить, потому что через несколько лет от неё будет зависеть очень ценная жизнь. Узел, который не успели устранить при одной жизни, расплетется в другой за счет остальных нитей, оставляя за собой последствия.
— Тогда почему узел не образовался ещё при его рождении? Так можно было бы уменьшить боль потери.
Она покачала головой.
— Чем больше такой человек влияет на других, сталкивается с их жизнями, тем больше изменений претерпевают судьбы окружающих. Вот тогда, когда часы весов находятся в критичном состоянии, и возникает узел. Мироздание проявляет милосердие, давая шанс вкусить Жизнь.
— Ты так говоришь, словно где-то спрятана книга, где всё прописано.
Старуха улыбнулась.
— Узлы создаются первыми нитями: безупречными, ничем не отмеченными и не запятнанными. Люди с такой нитью живут, следуя собственному голосу сердца и разума, и ничто не может влиять на их путь, наоборот, это они неосознанно влияют на события, но за такой дар приходится платить, поэтому в последующих жизнях происходит подсчет их ошибок, проступков и деяний и так формируется нити с судьбой. Те, что с узлами, привносят либо тяжкие испытания, либо освобождение. И часто люди не заслуживают ни первого, ни второго.
— Неужели нельзя обойтись без всего этого?
— Если бы всё шло строго по графику, не отклоняясь от траектории, то какой бы был смысл всему, что нас здесь окружает? — она обвела рукой деревья с озером.
— Кто-то специально внедрил ошибку, чтобы было интереснее смотреть?
— Хм.
Он задумался, проведя указательным пальцем по нижней губе.
— Имея миллионы вероятностей, это никогда не закончится, я прав?
— Ничто не может длиться вечно, — возразила старуха.
— То есть без ошибки, жизнь продолжалась бы один день, а затем всё бы с хлопком исчезло?
— Не мной было создано сущее.
— Ошибка позволяет действовать чему-то, что крутит колесо, а люди являются источником для этого?
— Можно и так сказать, но источником есть всё.
— А почему всё это вообще существует? Это место, эти правила?
Она закрыла глаза и снова покачала головой, едва растянув губы в слабой улыбке.
— На этот вопрос не знаю ответ даже я.
— Что будет, если оставить узлы? — помолчав, спросил он.
Она нахмурилась, затем подбирая слова, начала говорить:
— Реальность не изменится. Судьба большинства достигнет своей цели, теми или иными путями. Но будет и так, что тот, кто должен прожить определенный опыт, завершить свою жизнь в заданный момент — минует эту ступень. Нити будут переплетаться, хаос — нарастать. И, в конечном счете, цикл жизней будет продолжаться до тех пор, пока не вернется баланс. Но при слишком большой запутанности, когда нельзя точно зафиксировать узел, который устранит сразу несколько нежелательных образований, равновесие может быть потеряно.
— И что будет потом?
Ответа не последовало.
Он добросовестно выполнял свою работу. Ему не нужен был сон и еда. Он не знал усталости. Деревья, как слуги при дворе, теснились вокруг, раскрывая сотни рук, констатируя свою неизбывность. Благодаря открывающемуся миру он понял, до чего же он сам по себе пуст. Впитывая чужую жизнь, он с жадностью абсорбировал скудные крупицы информации. Иногда он удивлялся тому, что уже знал то, что видел в чужом мире, иногда поражался общепринятому представлению о чем-то незначительном для людей. Порой на него накатывало уныние от однообразия дела, от витиеватости, с которой уходили от его вопросов, но он продолжал усердно отслеживать погрешности в системе, размышляя, почему это делает именно он, и сколько ещё это будет продолжаться.
Однажды он не выдержал и потребовал прямого ответа. Перед ним стоял высокий мужчина средних лет, одетый в хитон, с посеребренными висками, вплетенных в копну чёрных волос. Он держал ту же палицу, что и старуха. Он безошибочно узнавал Её или Его по цвету глаз и коту, шедшего позади. Ранее она приходила к нему несколько раз в других обличиях, и сегодняшний образ не удивил его.
— Это зависит от тебя, мальчик, — мужчина насмешливо прищурился. Его глубокий голос эхом разносился в воздухе.
— Ты никогда ничего мне не говоришь. Порой мне кажется, что ты обманываешь меня, специально запутываешь мои мысли. Я так могу и навечно здесь застрять, — затем поправил сам себя: — Я забыл. Всё не может длиться бесконечно. Это утешает.
— Рано или поздно ты сам придешь к ответу, — уклончиво ответил он. Его лицо, широкое, с волевым подбородком и узким носом, украшало родимое пятно, растянутое от уголка правого глаза к мочке уха.
— Спасибо. Мне стало легче, — отрешенным голосом поблагодарил его он. — Ты так и не назвал своего имени.
— Я единственное, у кого нет имени.
— Почему?
— Потому что эта загадка принадлежит только мне, — он завел руку за спину и прошел вдоль выступающих из-под воды камней.
— И как мне называть тебя?
— Я есть сама Безымянность. Любое имя для меня — пустой звук.
— Разве то, что у всякого должно быть имя не относится и к тебе? Тогда все сказанные тобой слова можно подставить под сомнение.
Он мягко рассмеялся.
— У всего есть двойственность: у кого-то есть имя, а у кого-то его просто не может быть. Сохраняя весы в равновесии, мы поддерживаем хрупкий баланс.
Он вздохнул, глядя на прохаживающего вдоль каймы озера мужчину. Иногда ему казалось, что единственного собеседника просто-напросто не существует.
— А что если я не найду ответ? Что тогда будет со мной? — не совсем ясно представляя себе это ʺтогдаʺ, спросил он.
— Какую бы ты дорогу не выбрал, она обязательно куда-нибудь, но приведет. Трудность заключается в том, сможешь ли ты принять найденный ответ и смириться.
— От этого зависит мой конец, верно?
— Не совсем, — пряча ответ в углу рта, улыбнулся Безымянный.
Иногда он думал, наблюдая за свободой пролетающих комет, что тоже хотел бы быть ими — лететь без цели, отдавшись спонтанности, ожидая завершенности и вместе с тем остаться в бесконечности полета. Он не мог воспользоваться своими крыльями, чтобы взлететь, покинув непрерывность бликов нитей и беззвучную компанию дальринии. Когда он однажды попытался развернуть крылья, сделать решительный крепкий взмах и оторваться от земли, то ощутил такую невыносимую боль в лопатках, словно кто-то всадил острые раскаленные иглы в каждую нервную клетку. Он истошно закричал и упал на дрожащие колени.
— Ты не можешь улететь, — ответил однажды ему Безымянный. — Тебе под силу только дотягиваться до нитей. В этом предназначение твоих крыльев: одно служит ядру, другое — удерживает тебя здесь.
Но на его стандартные вопросы ʺзачем?ʺ и ʺпочему? ʺ ответить не удосужились.
Пропуская через себя тысячи жизней, он проникался каждой из них и все равно не понимал ни одного из виденных им людей. Безразличность оледеневших карликов, чьи границы никто из соседей не нарушал, были ему намного ближе, чем живой сложный разум, вмещающий бесконечный запутанный спектр всевозможных чувств. Он видел радость, безудержное счастье, сквозящее в их смехе и голосе за секунду до последнего удара сердца; он слышал их ужас, неестественный животный крик, таранящий стены или разлетающийся по безучастному к происходящему лесу, видел взмахи рук, словно крыльев, что должны были унести их от боли и страха. В обоих случаях он чувствовал невыразимую печаль и сожаление, что не может прочесть их мысли, не может быть рядом, чтобы утешить или предупредить.
— Почему одни так жестоки к другим? Почему всё должно быть таким сложным?
Их беседы с Безымянным (так он решил про себя называть его) могли длиться в пятьдесят с лишним покинутых жизней. Он наблюдал за тем миром и задавал вопросы, а Безымянный, чьё появление у него никак не получалось зафиксировать, ходил по прогалине и спокойно объяснял то, что ему дозволено было знать. Кот обычно располагался у подножия исполинского дерева, свернувшись от их продолжительных разговоров в клубок, и погружался в сон.
— Чувства — это то, что делает людей и их поступки уникальными. Это то, что делает их такими, какими они являются. Удивительная по своей запутанности диковинка человек, — Безымянный в теле молодой женщины с мягким ржавым золотом, заплетенным в косы, с грустью вздохнул. — Не всегда понятно, что им движет, чем обусловлены его желания, но именно они отображают квинтэссенцию души со всеми её надеждами, заблуждениями и противоречиями. Не будь они жестоки по отношению к себе подобным и всему сущему, разве увидели бы мы обратную сторону, соразмерную своей половине? В постоянстве света подрагивание теней определяет его силу, истинность. Жестокость необходима, мальчик. Идя бок о бок с милосердием их общая сумма определяет вес души.
— А что плохого в том, если бы в сердце отсутствовало зло?
— Тогда как бы они поняли, что живут? Между злом, как ты говоришь, и добром граница условная.
Он спорил с ним и соглашался лишь в том случае, когда понимал, что у него нет достойных контраргументов, но бывало и так, что они оба стояли с повязкой на глазах перед ответом. Безымянный оставался для него самой большой загадкой. На вопрос, почему у него нет крыльев, тот ответил, что не нуждается в них. Он исчезал быстрее и неуловимее, чем мысль, вспоминая о нём рваными интервалами. Одиночество и тишина погружали его в путаные размышления, в конце которых он приходил к странным догадкам и новым неизведанным тропам.
И когда действия казались верхом монотонности, разбавленной редкими визитами Безымянного, его стабильный мир потревожила причина, умножившая количество его вопросов, возникнув между деревьями и оповестив о себе громким треском сухой ветки.
