2
13 ноября 2020 г., 21:28
Он видел отражение мужчины в стекле, за которым были чернота и огни окон близстоящих зданий. Кровать выделялась неуместностью на фоне интерьера, максимально приближенного к тому, чтобы человек чувствовал себя как дома, но за раздвижной прозрачной дверью суетный мир со всеми его бесчисленными проблемами, скатываясь до одной единственной, подступал к самой грани завершения, когда ни один цветок, ваза с разноцветными леденцами, либо принесенные кем-то вещи, напоминающие о родном доме, не могли заглушить осознание, что, возможно, это последний приют на земле.
Мужчина терялся в громадности своей кровати, с примыкающими к ней аппаратами, капельницами, вонзающимися в его тело, поддерживая ещё один вздох. Худой, с тонкими руками и ворохом редеющих волос на голове — она будто впитывала его в себя, и оттого он смотрелся ещё более одиноким, покинутым. Никого не было, звуки заслоняла дверь и в движущейся тишине, заполняющейся гудением и писком приборов, он медленно засыпал напротив своего расплывчатого двойника.
Будучи последним, кто был рядом с ним, он хотел знать, какой была его жизнь, о чём была его последняя мысль.
Не имея собственной памяти, он собирал осколки жизней незнакомых ему людей, но пустота в его душе лишь ширилась, без горизонта, без стен, она сеяла в его душе безосновательную тревогу и страх. Он хотел понять их.
Нить с хлопком треснула и в изящном полете вниз растаяла, как и тысяча других до неё. Он проследил за побегом тонкого неуловимого света, развязавшего узелок. В который раз он удивился, до чего же непостижима Вселенная. Даже умирая в одиночестве, ощущая каждой клеткой Старость, их смерть, тем не менее, имеет влияние на других.
Погруженный в ворох мыслей, он услышал резкий почти оглушающий треск за деревьями. Обернувшись, он увидел, что на него смотрит пара испуганных глаз, в которых постепенно проскальзывало понимание напополам с удивлением. Фигура, проступающая через ветки, не двигалась и он, в свою очередь, замерев, боялся сделать шаг. Безымянный никогда не говорил, что кроме них и кота есть кто-то ещё. Но он и не спрашивал.
— Кто ты? — осмелившись, подал он голос первым.
Ветви зашевелились, подрагивая листьями от усилий, с которым пробирались через них к прогалине. Он следил за каждым движением незнакомца и, когда тот полностью вышел из своего укрытия, удивлению его не было предела. Такие же крылья, босоногий и в ободранной тоге, на предплечьях и щиколотках бескровные царапины, лихорадочный блеск в янтарных глазах — его вид побуждал применить оборонительную позицию.
— Так и знал, что я не один! — радостный возбужденный голос раскатился по лужайке, впитываясь в кроны деревьев.
Он непроизвольно отступил назад, стоило непрошеному гостю подойти к нему. Он ещё не понял: рад ли он той новости, что помимо него есть кто-то ещё или нет.
— Кто ты? — повторил он, отходя к массивным корням дерева, чьи цветы опускали на него едва заметную прозрачную тень.
— Видимо, такой же, как и ты, — он сцепил руки в замок за спиной и обвёл оценивающим взглядом его мир, словно он тут настоящий хозяин, вернувшийся из далекого путешествия. — А наша обстановка мало чем отличается. — Он посмотрел на него, не скрывая дружеской улыбки. — Я — Тэхён, а для тебя какое имя подобрали?
— Чимин, — он осмелился подойти ближе, держа при этом дистанцию. Ему в голову пришла абсурдная мысль, что это Безымянный, что его решили разыграть, подвергнуть проверке, но глаза были другие. — Как ты смог сюда попасть?
— Не знаю. Мне стало любопытно, где край у этого места и я пошёл в долину Белой пыли, — Тэхён уверенно вышагивал по траве, не прекращая рассматривать всё подряд, словно бы выискивая отличия.
— Никогда о таком не слышал.
— И не видел, я полагаю, — он поравнялся с ним, изучая Колодец. Тэхён оказался выше и крупнее его. — Там находят свою смерть деревья. Ни воды, ни цветов, ничего.
Он вспомнил то, что показал ему Безымянный в первую встречу.
— Я видел несколько. И они вовсе не умирают. Вряд ли смерть вообще здесь есть.
— Поверь, их там намного больше. Бесконечная пустыня обесцвеченных стволов, а за ними — одна пыль, — он обвел рукой полукруг перед своим лицом. — И почему ты решил, что смерти здесь нет?
— Мне друг сказал, — помявшись, нехотя ответил он. Ему было неловко признаться в том, что порой он верит ʺдругуʺ настолько, что даже не пытается поставить его слова под сомнения.
— Птица? — тот с изумлением посмотрел на него.
— Кто? — хоть он и узнал, что это такое, но представить, что помимо кота здесь есть и другие виды животных, он был не готов.
— Ну, Птица. То, что дало мне имя. Я так его называю.
— Я зову его Безымянным.
— Ты считаешь его другом? — хмыкнул Тэхён.
— Не знаю, — ему никогда не приходило в голову как-то характеризовать отношения между ним и Безымянным.
— Ясно. Просто копируешь людей, да?
Он почувствовал, как что-то неприятно кольнуло его в грудь. Его охватило раздражение, что этот незнакомец, незнающий его, возомнил, что может вот так запросто вторгаться к нему и обличать его больные точки, наличие которых он упрямо отрицает. От одиночества и безотрадной деятельности, какие только мысли не вьются внутри разума.
— Ты всё увидел, что хотел? — плохо скрывая недовольство, спросил он.
Тэхён виновато улыбнулся.
— Прости, я задел тебя?
— Нет. Ты отвлекаешь меня.
В подтверждение своих слов он направился к нити с узлом. Он давно смирился с работой и был рад делать хоть что-то, лишь бы подтвердить своё присутствие. Тэхён, к его досаде, следовал за ним по пятам.
— Разве тебе не интересно узнать, сколько нас таких? Почему мы должны делать эту работу? Почему мы не можем спать и чувствовать? И почему мы видим лица друг друга, а собственные для нас недоступны?
Он резко остановился и Тэхён от неожиданности споткнулся и чуть не упал. Последние слова ошеломили его. Возможно из-за того, что он сначала не придал этому значения. Безымянный как-то упоминал, что наличие лица лишает способности видеть жизни в мглистой воде. Повернувшись к нему, он пристально изучал его: широкий лоб, чуть великоватый нос, немного топорщащиеся уши, прикрытые взлохмаченными соломенными волосами, родинка на губе и кончике носа, двойное веко на левом глазу.
— Ну и? Как я выгляжу? — нетерпеливо проговорил Тэхён.
— Если мы не можем видеть себя, значит, так нужно, — он коснулся нити, совершил требуемые правила и побрел опять к Колодцу, оставляя гостя в растерянности.
За его спиной раздался обреченный смешок.
— Ну и странный ты, — так и не дождавшись от него реакции, он продолжил: — Вот так легко отмахиваться от возможности понять, что ты такое на самом деле, не желать узнать правду.
"Ошибаешься", — подумал он, поджав губы. Ему до зубного скрежета хотелось узнать, как же он выглядит, но вероятность того, что он лишится единственной имеющейся у него работы пугала его.
— Какая правда? Как ты её найдешь и проверишь? И даже если тебе удастся это сделать, то, что потом? Что ты будешь с ней делать? — не выдержал он и испытующе посмотрел на него.
— Об этом я не думал, — признался Тэхён, — но я должен хоть что-то сделать.
— Только не говори, что надеешься, будто это поможет улететь отсюда.
— А вдруг? Ты ведь тоже проснулся беспамятным, верно?
Он отвел взгляд, а Тэхён продолжил:
— Мы практически ничего не знаем, и это дает нам почву для надежд, что мы выберемся из этого места.
— Куда? — не скрывая сомнений, спросил он.
— Не важно. Главное, подальше от нитей.
— Но пока они — всё, что у нас есть. Так что не мешай, — и на последних словах прошел мимо него.
Тэхён провел ладонью по волосам. Будь у них возможность дышать, он бы разочарованно выдохнул.
— И до каких пор ты готов выполнять одно и то же и ничем не отличаться от того же дерева?
— Тебе не следует быть здесь, — резче, чем следовало, отрезал он. Этот разговор начинал порядком ему надоедать.
— Здорово же он тебе промыл мозги.
— Зато в твоих, я погляжу, слишком много всего, — поджав губы, отпарировал он. — Прямо перед тобой доказательства, а ты до сих пор сомневаешься? Пока ты тратишь чужое время на пустую болтовню, из-за тебя возникает хаос.
Тэхён испытующе посмотрел на него и, поняв, что поколебать его уверенность в правильности того, что он делает, в искренности слов Безымянного, не получится, он развернулся и напоследок бросил:
— Какое нам дело до хаоса, если мы всё равно заперты в клетке? — и затем скрылся за ветвями.
После его ухода это место обрело некое подобие новизны, и он ещё долго смотрел в пустое пространство, за которым исчез Тэхён.
Колодец продолжал показывать ему настоящее людей, но с каждой новой уходящей жизнью, голос Тэхёна уводил его в самый центр паутины вопросов, в котором зависло сомнение, постепенно разрушающее устоявшееся зыбкое представление обо всем и подначивающее рост непонятного темного чувства с привкусом горечи и страха.
Его дом ускользает от него с каждым новым поворотом колеса, становится отдаленной точкой за спиной. Руки сжимают подлокотники кресла. Сверху доносится тяжёлое дыхание, ускоряющийся рваный шаг несет его вперед. Ветер обжигает лицо, и он чувствует, как ужасающе легко катится его кресло, как стоящие внизу дома приближаются, вырисовывают свой контур. Он бьет ладонью по подлокотнику, пытается закричать, остановить, но изо рта вырываются неразборчивые мычания и пузырьки слюны в уголках губ, скатывающиеся затем к подбородку струйками.
Это начиналась как игра — невинная задумка, преобразующаяся в веселье. Но сейчас он больше чувствует, нежели понимает, что что-то идет не так. Ему не весело, но девочка, держа за ручки кресло и толкая его вперед, звонко смеется, стоит им опасно накрениться после очередного поворота. Асфальтовые реки бегут под его металлической подножкой, мелькают фонарные столбы и только холодное ясное небо остается неподвижным и пустым.
Перед ними встает каменная лестница с крутым спуском. Он видит лишь россыпь домов, их крыши и притаившийся обрыв, как у реки, за которым кроется водопад ступенек. У него перехватывает дыхание, ледяной свинец плавит его мышцы страхом, сжимая их. Он пытается выкрикнуть её имя, но, как обычно бывает, когда он сильно переполнен эмоциями или паникой, заполняющей его рот, будто водой, язык камнем выталкивает неуклюжие буквы.
— Чану, приготовься! Сейчас ты станешь птицей! — бойкий чистый голосок отскакивает от выбеленных стен домов, смешиваясь со звоном ветра в ушах.
Рваный вдох, ещё и ещё, пока грудь не переполняется последними крохами воздуха, и он не чувствует, как устрашающа и притягательна невесомость. Края острых ступенек врезаются ему в лицо, тело переворачивается и он видит купол кристального неба, белеющую в платье фигурку девочки. Ступенька, небо. И ещё ступенька. Боль впечатывается в него с каждым ударом, предвосхищая заветный конец. Последнее, что он видит — щербины на камнях, борозды на них, сливающиеся непройденные ступени и дорогу, придавленную с обеих сторон тесными домами, обкусанные заусенцы и руку, которую простреливает дрожь, не попадая в ритм с его замедляющимся сердцем.
— Это не может быть случайностью.
Он всматривается в тускнеющий круг — жизнь из ребенка постепенно испарялась. Безымянный — молодой мужчина с тонкими бровями и нежными чертами лица — держал ладонь на коре дерева, будто таким образом оно передавало ему свои мысли.
— А почему нет?
— Это несправедливо.
Он мягко рассмеялся.
— Справедливости нет, мальчик.
— Как мысль об убийстве могла поселиться в такой маленькой душе? Кто ответственен за её желания? Выходит, что у неё не было выбора? Одни следуют воле чужой руки, а другие сознательно причиняют боль и порой им за это ничем платить не нужно. Это несправедливо, — подчеркнул он последние слова.
Безымянный поджал губы и в своей манере завёл руки за спину, сцепив их в замок. Палица стояла, прильнув к дереву. Он обдумывал правильные слова.
— Этот мальчик страдал с самого рождения, — начал он, — Как ты думаешь, почему?
— Случайность, — не раздумывая, ответил он.
Безымянный неторопливо выписывал круги по лужайке, иногда поднимая голову и всматриваясь во вспышки наверху.
— Случай, судьба — их сложно различить между собой. Изначально каждому даётся шанс прожить отведенное время, как им того захочется. Чистейший лист. Но порой чернота в людских душах до того непроглядна, что самый яркий свет становится от неё не отличим. Причиняя боль, терзая чужие души и сея вокруг мрак, они тем самым рождают безумие, нескончаемый поток стенаний, что привлекает тьму. Ярость и любовь идут бок о бок с начала первых нитей, связывая их между собой и так до бесконечности. Один влияет на другого. Шаг порождает действие, после вздоха следует выдох. Они одного цвета и только цель их отличает.
Он внимательно слушал его, придерживая за узду вопросы.
— Из чего выходит решение создать новые чистые нити и почему именно в то или другое время не всегда ясно и условие этой задачи впечатано где-то в отзвуках первых лопнувших нитей. Однажды ты научишься видеть отличие между случаем и судьбой по её блеску. Этот мальчик в свой предыдущий раз причинил много вреда другим, имея выбор. Теперь пришёл час отдавать его душе равную цену.
— А девочка? Выходит, у неё тоже не было выбора?
— Верно. Она — результат своих ошибок и ошибок родителей, чьи цели имели плачевный исход в прошлых жизнях. И так же, как и брат, должна отдать что-то взамен.
— Однажды ты сказал, что без зла нельзя взвесить человеческую душу, а сейчас ты говоришь, что каждого, кто причиняет вред другим, ждёт наказание, эквивалентно преступлению.
Безымянный закрыл глаза, подставляя лицо свечению нитей и слабо улыбнулся.
— Ты смотришь, но не видишь. У тебя в руке кусочек витража, но ты не хочешь охватить всю картину целиком, — он посмотрел на него. — Перед тобой жизни всех, любой временной отрезок и сердцевина душ — осталось присмотреться.
— Что я должен увидеть?
— Что не стоит винить во всем только зло. У всего есть две половины. Чёрное и белое. Небо и земля. Верх и низ. И между ними есть кое-что ещё.
— Ты снова говоришь загадками.
— Если я преподнесу тебе ответ на блюдечке, то какой толк в наших разговорах?
— Не у всего должен быть смысл.
— Ещё одна ошибка.
Безымянный взял палицу, обернулся к нему, до сих пор ничего не понимающему и потерянному.
— Поразмышляй о том, есть ли у всего конец. Мне интересно услышать твои мысли.
Он моргнул и намёк на его и присутствие кота испарился. Тишина одиночества разгладила миг чужого вторжения. О Тэхёне он так и не спросил, и что-то внутри подсказывало, что он поступил правильно.
— Как долго ты здесь находишься? — спросил он Тэхёна, который склонился над цветами в воде.
— Кажется, что вечность.
Он приходил снова и снова, и не то чтобы он был против его визитов — даже смирился, — но всякий раз он не преминул напомнить, что оставленные Тэхёном нити могут пробить брешь в заведенном порядке. Если Тэхёна это не волновало, то он, в свою очередь, был обеспокоен, так как после прошлого его ухода, количество узлов резко возросло.
— Как ты понял?
— Трудно объяснить. Здесь нет времени, но я сумел по третьему и четвертому кругу увидеть, как рвутся нити одних и тех же людей.
Он посмотрел в его лицо без выражения. Тэхён сидел у кромки воды, скрестив ноги. Сам он не отходил от Колодца. Он не скрыл своего удивления новым фактом, поражаясь тому, что и мысли не допускал о подобном.
— Как ты понял, что это они?
— Ты задавался вопросом, почему мы чувствуем только наши крылья? — он взглянул на него, теребя травинку в руках, скручивая её и отщипывая кусочки.
— Да.
— И Птица, конечно же, ничего не сказал?
Он промолчал. Тэхён насмешливо хмыкнул.
— Не помню, сколько мне потребовалось времени, чтобы заметить, что эти перья, — он указал пальцем на нижний заостренный ряд, — по-разному реагируют на каждую нить.
Он посмотрел на свои крылья, пытаясь вспомнить нечто подобное, но, видимо, если и было что-то, он не предавал этому значения. Видя его замешательство, Тэхён сказал:
— Прислушивайся к себе, — он дотронулся до лопатки, где начинало свой рост крыло, — здесь центр ощущений. Стоит прикоснуться к нити, как от перьев к нему идёт импульс и затем передаётся на весь охват крыла.
Когда перед ним возникла очередная нить, он сосредоточился и последовал его советам, но ничего не вышло.
— Не расстраивайся. У тебя впереди бесчисленное множество попыток, — с иронией заметил Тэхён.
— А почему ты зовешь его Птицей? — немного погодя спросил он.
— Когда я открыл глаза, первое, что увидел — была огромная чёрная птица со стальным клювом. Она сидела на одной из веток дерева и смотрела на меня. Я слышал её мысли, а она — мои. После он приходил ко мне и в других обличиях, но впечатление оставил только этот образ.
— Интересно, видит ли он наши лица? — задумчиво смотря на гладь воды, произнес он.
— Однажды я спросил его, но он так ничего и не ответил.
— Странно, что мы определяем его как "Он", а не "Она".
— Думаю, он вообще не поддается никакому определению.
Его бремя приобрело иной оттенок с появлением Тэхёна. Он узнавал от него больше, чем от разговоров с Безымянным. Невидимые часы продолжали отбивать иррациональный ритм в двух направлениях — из будущего в прошлое и наоборот. С очередным подрагиванием нити он проникался её содержимым куда глубже, чем до этого — впуская её звон внутрь себя, ища ему место в своей картотеке и определённую бирку, он ощущал, как нечто в груди сдавливается, стоит нити лопнуть, и образуется пустота. До слов Тэхёна он воспринимал череду последних минут отдельно взятых людей одним кадром на нескончаемой плёнке, а сейчас у них появились границы, интенсивность и резкость.
Он острее переживал их настоящее, ему невыносимо было от их будущего и сожаление, что у него все-таки получилось стать к ним ближе, прокрадывалось в его голову. Но это не дало ему заветного знания, почему люди поступают, как поступают. Лишь странное щемящее ощущение в груди, словно за грудной клеткой где-то посредине пытается привести в ход проржавевшие шестеренки механический зверёк, и от его усилий он чувствует боль.
Он бы солгал, если бы не согласился с тем, что ему хотелось увидеть "проход", некую лазейку, через которую Тэхён приходит к нему. Он часто задавался вопросом, почему они существуют — он принципиально думал во множественном числе, так как помимо их двоих должны быть и другие, — принимая во внимание их обязанность находиться в одной точке. Кем они были? И были ли они живы? Безымянному, он был уверен, ни к чему эти проходы. Значит, они созданы для них, если, конечно, здесь присутствует кто-то, отличающийся от них, о ком ни он, ни Тэхён, не знают, что мало вероятно. Дальше факта существования этих связующих мостов его мысль не развивалась. Когда он начинал задумываться о том, что это сделано специально, на него находил беспричинный страх от разношерстных сценариев разгадки, где в финале каждого он не может доверять самому себе.
Он знал точно одно: то, как Безымянный рассматривает любое явление — будь это мир людей или их — с разных сторон, развивает его самую нелепую мысль, подкрепляя её холодным опровержением или снисходительным одобрением, должно было привести его к их последней беседе. К заглавному вопросу, ответ на который должен был дать он. А сейчас его подготавливают, подсказывая правильный путь, идя за спиной.
— Ты когда-нибудь задумывался о том, что мы есть такое? — Тэхён, разлегшись на траве, смотрел, прищурившись, на нити.
— Каждый миг, — он сидел как обычно на краю каменного выступа.
— И?
— Проверить свою догадку не было возможности, а Безымянный все равно мне бы не ответил.
— Да, с Птицы будет. Он не спешит вознаградить буйство воображения, — Тэхён сел, скрестив ноги, и начал загибать пальцы: — И не птица, и не человек. И глупый, и разумный. Не пешка, и не король.
— Что такое пешка?
Тэхён махнул рукой.
— Что-то из игры под названием ʺшахматыʺ. Я уловил только малую суть, так что не спрашивай.
Он замолчал, и принялся наблюдать за ним украдкой, подмечая, как друг — и это не в первый раз — то и дело пристально рассматривает нити. Это случалось всё чаще и чаще, и долго оставаться незамеченным не могло. Сосредоточенный взгляд Тэхёна однозначно что-то выискивал.
— Что ты тут на самом деле ищешь? — спросил он однажды Тэхёна.
— Я потерял кое-что, — без обиняков ответил тот.
— И ты говоришь это спустя столько времени?
— Не думай, что я здесь только поэтому — мне нравятся наши с тобой разговоры, — он с провинившейся улыбкой посмотрел на него.
— Однако?
— Я упустил нить.
Пару секунд он молчал, пытаясь представить себе, как это вообще возможно.
— В смысле?
— Сначала я выходил за пределы своего места просто потому, что хотел узнать больше, проверить слова Птицы. И знаешь что? Нитям нет конца. Сколько бы я ни шёл, в какие беспросветные чащи не заходил — они непрестанно опережали меня, протягиваясь вдаль. Иногда они были на расстоянии вытянутой руки, а порой я еле мог различить их тонкий блеск. Они незаметно для нас двигаются. Одну и ту же нить могут наблюдать несколько таких, как мы или наоборот — нам никогда не доведется встретить две одинаковые. Это я проверил после встречи с тобой. Помнишь девушку, которая погибла при обвале здания?
— Да, — прищурившись, он что-то такое припоминал. Клубы пыли и осыпающиеся камешки, дрожащий свет и торчащий окровавленный осколок зеркала в животе.
— Я помню её другую жизнь и мирную тихую смерть.
— Ты дотронулся до нити? — сердито осведомился он.
— Мне нужно было удостовериться. Звон показался знакомым, — на лице Тэхёна не было и тени раскаяния.
— Ты и по звуку их различаешь? — он потрясено уставился на него.
— Я ведь говорил, что нахожусь здесь подольше твоего.
— Почему тогда Колодец отреагировал только на моё прикосновение к ней?
— Ещё одна загадка, — со смешком сказал Тэхён. — Удивительно, не правда ли? Каждому крылу по своему Колодцу.
— Не прикасайся к ним, пока я здесь, — строго, категорично.
— Как раз это мне и нужно.
— Что?
— Я должен найти её. Не стоит переживать, будто я стану проверять каждую, — заметив, что он помрачнел, поспешил предупредить Тэхён. — Я помню, как она выглядит и видел, как её увело в сторону твоей территории. Я должен найти её, Чимин.
— Как нить могла исчезнуть? — озадачено поинтересовался он.
— Я следил за ней не одну жизнь, но в какой-то момент она начала исчезать, будто её кто-то тянул с обратной стороны.
— Ты ищешь одну единственную жизнь, бросая на самотек остальные. Это не разумно, тебе не кажется? Что если нагромождение последствий твоего отсутствия все-таки заметят?
— Она особенна хотя бы потому, что я вижу не только её конец, но и начало, — словно и не слыша его доводов, гнул своё Тэхён.
— Ты о чем?
— Мне открыта эта жизнь.
— Разве такое возможно?
— Видимо, да. Но в единичном случае.
— И что ты будешь делать, когда найдешь её?
— То, что и всегда — присматривать.
Когда он поподробнее расспросил его об этом странном явлении, то узнал, что по необъяснимой причине нить неизменно появляется в его поле зрения, как только человек впервые открывает глаза. И его "присматривать" означало наслаивание мелких пертурбаций, грозящих вылиться в чудовищный коллапс всего существующего. Узлы этой нити не развязывались от прикосновений его крыла. Прислушиваясь к другим узлам, выискивая те, что имели неблагоприятное влияние на будущее того человека, Тэхён игнорировал их, спокойно созерцая, как под увеличивающимися количеством сплетений проседает нить. Сеть, некогда имеющая вид самой прозрачности, невидимая невооруженным глазом, теперь представляла собой устрашающее зрелище с растущей неизбежностью краха, которое постепенно набухало в узлах, словно в зависших каплях воды. Тэхён не имел понятия, как всё исправить, да и, собственно, не хотел, так как боялся, что особенная нить исчезнет навсегда.
Его работа продолжала идти своим ходом. Иногда они смотрели в Колодец вдвоём, подпуская чужую боль слишком близко к себе.
— Рано или поздно он об этом узнает.
Методично он срывал линры с цветов и относил их к стволу.
— Если уже не знает, — с досадой произнес Тэхён, сидя на облюбованном месте, и тут же пояснил: — Иначе, почему она так внезапно исчезла?
— Может, тогда стоит остановиться?
— Нет, я должен её найти, — Тэхён был непреклонен в своём стремлении, и ему стало его жаль, потому что он предчувствовал развязку, которая ничем хорошим закончиться не могла.
— Что в ней такого необыкновенного? — он повернулся к нему.
Тэхён, упершись руками в землю позади себя, посмотрел вверх.
— Когда я дотрагиваюсь до неё, моё тело чувствует себя. Я будто могу на миг вообразить, что живу, что такой же, как они. Наверное, это я повинен в том, что она до сих пор существует, — он посмотрел на него влажным взглядом. — Её ни с чем не спутаешь — она вся в узлах. Чем дольше я оттягиваю момент призыва дальринии, тем больше петель завязывается, и она может существовать.
— Она существует за счёт других? — он нахмурился. — Это неправильно, Тэхён. Только представь, сколько хаоса она привнесла и ещё привнесет. Сделай одну промашку и всё вокруг запутается в клубок. Ты...
— Я знаю, — перебили его спокойным тоном. — И ты вряд ли поймёшь, пока не столкнешься сам. Если столкнешься, — поправил он себя.
— Всё равно.
— Нет, — Тэхён с горечью засмеялся, — не всё равно. Проследив чужую жизнь от начала до конца, увидев её глазами мир, каков он есть, ты будто бы срастаешься с ней и становится безразлично, что там будет с другими, как твои действия повлияют на причинно-следственную связь, если такова есть. Первейшей задачей, долгом перед собой, является сохранность нити, её возможность переродиться в том или другом времени, а остальное, сколь бы значительным оно ни было, теряет свою ценность.
Он молчал, не зная, что сказать. То, о чем говорил Тэхён, не находило отклика в его душе. Он проявлял сострадание, испытывал несправедливость, но ничего сродни этому не чувствовал.
— Мои слова тебе кажутся необычными, я прав?
— Да.
— Это сложно объяснить.
— Что ты будешь делать, если не найдёшь её?
Тэхён помотал головой.
— Я обязательно найду её. Если даже придётся найти край у этого мира — я должен. Мне кажется, что в ней разгадка моей причины быть здесь.
Он посмотрел на нити, словно там был скрыт ответ и на его вопрос, но они оставались неизменными и равнодушными.
Это был их последний разговор, как он понял намного позже. Тэхён многое ему дал, но тем самым усложнил и не без того заросшую тропу, по которой он шел в поисках смысла. Он стал острее испытывать окружающую пустоту, чья устрашающая безмерность сдавливала его и сжимала с разных сторон. Перед ним простиралась вторая ступень на пути к чему-то или кому-то, кто стоял за замыслом, был первоэлементом всего, и где-то там, в саморазрушающихся звездах ждала своего часа приоткрытая дверь, но он жаждал не этой стылой темноты и света, не способного затронуть ни одну струну его души. Он хотел чего-то всеобъёмного, чтобы суметь вместить бесконечность с её подводными камнями в одно чувство, охватить безбрежность и стать этой самой бесконечностью.
Безымянный, принявший облик совсем юной девушки с русыми короткими волосами, приподнял уголок аккуратного рта с намеком на улыбку. Его не покидало ощущение, что тот знает обо всем, что происходит у него в голове, и он поспешил отвести взгляд.
— Тебя что-то тревожит, мальчик?
— Почему люди, зная, сколько страданий приносят друг другу, не хотят остановиться? Никто ничего не делает, чтобы прекратить слепую ненависть, только разжигают её с ещё большим усердием. Все слепы, а те, кто барахтается в толпе, в конце концов, устает и накладывает повязку себе на глаза. Почему им нельзя приоткрыть хоть что-нибудь, чтобы это прекратилось? — он прямо посмотрел на него.
— Ты сам только что сказал — потому что люди слепы и выхвати они на секунду обзор сразу с двух точек: со сцены происходящего и за ней — потеряют самих себя. Им нужна эта повязка для глаз. Что-то знать просто-напросто не нужно. Дай человеку хрустальный цветок, и он будет разрываться между его трепетной сохранностью и непреодолимой потребностью раскрошить в пыль.
— А стоит ли эта сохранность таких усилий? Посмотри, я вижу одну смерть и не всегда она утешающая и милостива. Слыша постоянно хлопок нитей, я начинаю думать, что они в принципе заслуживают то, что с ними случается, весь их вид. Они сами себя разрушают.
Безымянный с интересом посмотрел на него, но не стал вмешиваться в его поток речи.
— А после я прихожу к выводу, что тот, кто решил, что для поддержания всего этого, — он обвел рукой полукруг, — требуются истерзанные души, их вечные блуждания в страданиях, сам отличается от них лишь большей жестокостью и окостенелостью души, иначе, как можно дать тьме способность выразить свои чувства, дать ей шанс облечь себя в форму и уйти, положив начало безвыигрышной войне?
— Всё на самом деле куда сложнее, — Безымянный почесал кота за ухом, который запрыгнул на край Колодца. — Я не скажу, что творящееся правильно, что любое зло или добро оправдано, но наделенные даром использовать то или другое, в конечном счёте, не дают сдвинуть баланс и потому, что их сознание чисто, они в своём неведении ближе к истине, чем могут себе вообразить. Люди не являются сосредоточием Вселенной, но они содержат в себе её часть, ту, из которой она была создана. И борясь ежедневно против тьмы и света, они формируют нечто иное — саму жизнь и даже больше.
— Мне кажется, что ещё немного и я не выдержу. Этой боли так много, что я перестаю чувствовать что-либо вообще. Для чего всё это? Скажи мне, что я должен понять, смотря на них?
— В этом я не могу тебе помочь.
Он стоял, опустив руки, не в силах что-либо опровергнуть или спросить что-нибудь ещё. Ему казалось бессмысленным и невыносимым возвращаться к замкнутому кругу: чужие страдания, узлы, дерево со своей тайной и он, двигающийся автоматически по одним и тем же точкам, позволяя пронизывать его душу последним всплескам любви или ненависти по ту сторону мира. Он терял цель, которая поддерживала его, давала видимое представление упорядоченности. Правда, — какой бы она ни была, медленно просачивалась сквозь пальцы песком, когда прежде он считал, что перед ним камень.
Безымянный, ничего больше не сказав, растворился.
Его оставили одного на долгие-долгие человеческие годы. Время текло за пределами Колодца, властвовало над безмерным хаосом в выси, но, несмотря на свою власть, не имело возможности нарушить его тишину. Лишившись общества Тэхёна и не представляя, когда Безымянный вновь появится, он погрузился в себя, запечатываясь в свои мысли и в боль, идущую от крыльев. Непреходящую боль, предшествующую пустоте.
Клубы едкого дыма разносятся по небу, теряясь на его чёрном фоне. Вдалеке разрывает покров сна ничего не подозревающих людей пожарная сирена. Обеспокоенные соседи и зеваки вываливаются на улицу, оцепляя кольцом обстоятельство, побудившее их встать с постели, отложить дела и посмотреть на ещё одно напоминание — до чего же легко отнять у них жизнь.
Он помнит его. Мальчик, утонувший в озере.
Сейчас он оставляет позади себя марш лестничных ступенек, перепрыгивает образовавшиеся дыры в лестницах, закрывая рот и нос изгибом локтя. Вокруг всё ревет и стонет. Где-то над его головой трещит потолок, обваливаются стены и снопы искр, как праздничный фейерверк, разлетаются вокруг знаком победы огня, пожирающего предметы вокруг, и выплевывая истлевшие оболочки. Он прорывается сквозь пляшущие языки пламени, проходит через багровые арки вместо дверей и ищет. Из его рта вырывается кашель, глаза слезятся, не выдерживая яркость этого необузданного света, показывающего ему, человеку, что с первобытных времен его власть неоспорима, и он будет забирать свое. Столько, сколько нужно. Он путается в количестве ступеней, в развороченных чужих квартирах, его опутывает дым, проникая в лёгкие, ноги продолжают идти, спотыкаясь об выпавшие куски стен, догорающее чужое имущество и чью-то позабытую куклу. Он снова зовёт кого-то по имени, надрывая горло, а отвечает ему лишь ненасытный рёв отовсюду. Снизу доносятся голоса, выкрики. Возможно, это спасатели, но он видит, как постепенно огонь захватывает низ дома. Где-то проломило потолок, что означает — у него практически не остаётся времени. Согнувшись, ведя с закрытыми глазами рукой по стене, он идёт к тому, что заставило его принять решение.
Ему вернули жизнь, но удел его нити вновь завязаться узлом.
Он ждёт, читая конец с нарастающим сожалением и непреходящей печалью. "Мне жаль, мне так жаль", — безнадежно, с глухим отчаянием сокрушается он.
Рука толкает дверь, и огонь, лижущий пол, углы, заглатывающий шторы и раскиданные вещи, становится больше, словно приветствуя его с безудержным весельем.
— Мина! — он закрывает дверь, заходится в сухом кашле.
Где-то из глубин комнат доносится детский плач.
Он внимательно рассматривает его, когда его облик выхватывает зеркало: уже взрослый мужчина с огрубевшими руками и в закопченной дымом одежде. Лицо покрыто слоем пыли, глаза блестят, но тени страха в них нет — во взгляде плещется твердая решимость, беспокойство, вбирающие в себя отблеск пламени, и ему кажется, будто огонь склонится перед ним и почтенно отступит. Мог бы он быть таким же и в той жизни?
— Папа!
Он находит её под кроватью: на щеках разводы от слез и в таких же глазах, как и у него, укрепила своё место паника.
— Не бойся, Мина, папа с тобой, — он заворачивает её в одеяло, берёт на руки и идёт в эпицентр беснующейся бури.
Где-то с треском разбивается оконное стекло. Его дом обваливается, словно песчаный замок под действием суровой волны. Он видит, что лестница, по которой он ранее поднимался, раздроблена на куски с отделяющим их пустым пространством. Посмотрев вниз, он сильнее прижимает к себе ребёнка — пламя развевалось, поглощенное своим бесчинством. Под его ногами разросся жар самой преисподней. Огонь набирал силу. Выхватывая какой-нибудь предмет, он озарял его светом и в ту же секунду вбирал в раскаленные объятия.
Осторожно, с опаской, он перепрыгивает перемежающиеся пустые промежутки. В спину подталкивает обжигающее дыхание пожара, в лицо норовит попасть искра и в самый неподходящий момент силы начинают предавать его. Он кое-как преодолевает препятствия, собрав всю волю и заставив тело подчиняться ему. Осталось совсем немного — спуститься на два этажа, выйти наружу, вдохнуть прохладный опьяняющий свежестью воздух. Но между ним и этой краткой целью встает пропасть. Сверху потолок покрывается угрожающе глубокой трещиной, штукатурка осыпается, покрывая его плечи и голову.
Оказавшись в ловушке, в отрезанном со всех сторон пути, он неуверенно поворачивается назад, где дым не спеша скатывается к нему. Вдруг он слышит крики. Ища источник с проблеском надежды, он прислушивается к тому смельчаку, который пытается перекричать оглушительный рев огня.
Нить истончается, словно её кто-то натягивает до предела. Он прикрывает на миг глаза. Боль в крыльях нарастает.
Ему велят перебросить ребенка. Он колеблется, боясь сделать непоправимую ошибку.
— Нельзя медлить! Сейчас тут всё обвалится! Бросайте мне ребенка, ну же! — человек в защитном костюме и маске протягивает руки в толстых защитных рукавицах.
На секунду, всего лишь на секунду он прижимает дочь к себе и одним решительным движением перекидывает её пожарному. Он облегченно выдыхает, видя, что её ловко поймали и она наконец-то в безопасности. Человек бережно передаёт её своему напарнику и поворачивается к нему. Приходит его черед выбираться. Грохот нарастает, обрывки ступенек крошатся под его весом, увеличивая пустоту. У него нет времени думать, но отголосок эха в голове, неуловимое присутствие мысли, интуитивным толчком дает ему понять, что ему не перепрыгнуть. Чужие руки тянуться к нему, они будто говорят "всё хорошо, беспокоиться не о чем", вселяя в него надежду. И он верит.
Дом видоизменяется, приобретает способность к движению, к жизни, которая рушит его. Он делает шаги назад и оттолкнувшись, оказывается над пропастью, однако, едва коснувшись кончиков пальцев, спрятанных за огнеупорными рукавицами, он летит вниз, в само жерло стихии. И в полете он видит округлившиеся от страха глаза мужчины, его протянутую в бессилии руку. Бетон, острые камни, остатки незаменимого груза в рутинных буднях людей, проламывают ему кости, врезаются в плоть. Огонь поглощает его, опаляя и просачиваясь в кожу нестерпимой болью. Он видит замутненным сознанием, как горит его рука, чувствует, как пламя целует ему ноги, ликует своим превосходством на его груди. Едкий дым смешивается с запахом его горящей плоти и с вымученными криками, похожими на шепот в бесконечном хохоте огня.
И последнее, о чём он думает — до чего же ему хочется жить.
Нить обрывается.
Он продолжал смотреть в черноту, вырисовывающую его плоский саван на лице. Этот мальчик, мужчина, мог бы жить, если бы он не развязал узел. Однако, не обладая правом выбора, его нить, исполненная невероятной воли, дала узел на другую. Он спас своего ребенка, не зная, куда приведут его действия, и он бы вряд ли что смог изменить — девочка всё равно умрёт. В её нити сквозила судьба, и она должна была остаться там, в огне. Покажи ему последствия, тщетность действий — мужчина не изменил бы своё решение. Подобное он встречал крайне редко.
Что завладевает человеком так сильно, что он добровольно готов отдать свою жизнь? И что им руководит, когда он толкает в спину других навстречу гибели, лишь бы спастись самому? Где эта тонкая грань? Где прячется эта основа их поступков? Перегрызая друг другу глотки, вонзая когти и клыки, они пускают по венам ненависть, которая кипит в них самих и наоборот — из-за любви готовы сжечь мир дотла. Беспрерывный цикл, круговорот отчаяния, боли и смерти. Их жизнь коротка и уязвима, но они тонут в своих страстях, путаются в лабиринтах желаний, и если им попадает ориентир, прорисованный мелом на стене или дорожка из камней, они убеждают себя, что выхода нет. И так ли они не правы?
Он обвинял их, сострадал, не мог примириться с несправедливостью и ужасался их поступкам. Но, в конечном счёте, он завидовал им, пускай их нелогичность и разрушительность могла привести к концу всего. У них было то, чего никогда не сможет постичь ни Безымянный, ни загадочные эмры, ни таинственный создатель. Из этого начинались вопросы и к этому же приходили ответы.
— Я мог бы стать человеком?
Кот, присев у ног ребёнка, пристально посмотрел на него. Мальчик с вихрем взлохмаченных черных волос повернулся к нему со знакомой теплой, но слегка отстраненной улыбкой. Его долго не было, так что он позабыл какого это — связывать языком слова.
— Почему ты хочешь быть им? Разве в прошлый раз ты не умолял их значение?
Он посмотрел на свою чистую ладонь без единой линии.
— Ты сказал, что я должен сам ответить, по какой причине я здесь. Думаю, что, став одним из них, я пойму, как отгадать загадку.
Безымянный рассмеялся.
— С чего ты решил, что это возможно?
— А почему нет? Ты сам не знаешь, откуда начала свой путь предопределенность, когда изначально люди руководствовались только своим выбором. Никто не знает, где исток начала. Так почему в этих беспорядочных переплетениях, претендующих на смысл, я не могу стать одним из них? Моя просьба не столь невероятна, чем присутствие дальринии.
Ребёнок задумался, окидывая его взглядом снизу-вверх. Он выдержал паузу, а затем произнес:
— За всё нужно платить. Ты помнишь?
— Да.
— И не спросишь о цене?
— Какая разница, что отдавать. Ведь ты всё равно это заберешь, верно?
— Тут я с тобой соглашусь, — добродушно ответил он.
Безымянный подошел к нему, держа палицу в руке. Его улыбка стерлась, всезнающая мудрость светилась в глазах, не соответствуя облику, который он выбрал.
— Наклонись.
Он подчинился. Детские тонкие пальцы коснулись его лба.
— У тебя семь Лун, мальчик. А теперь закрой глаза.
