Если бы у бабочки было одно крыло

      Его потревожило тепло. Необъяснимое, чудное для его обители. Он лениво обернул вокруг него сонную мысль — "Что это?" — и погрузился обратно в черноту. Но оно не отпускало его, не позволяло себя забыть, возвращаясь снова и снова растопленным льдом. Невзирая на непроглядную черноту, её шёлковый бархат, касания теплоты были ему смутно знакомыми. Он силился вспомнить, провести параллель, понять, откуда он её знает и почему он её забыл? Ему не удавалось проследить её начало и как только он ступал на её тихий мягкий путь, она тут же ускользала от него. Её появление раздражало его разум, как крапивница, он чувствовал себя деревом, с которого ветер — бесцеремонно и с насмешкой — срывает листву, стряхивает плоды и гнёт ветки, а он не может дать ему отпор, отобрать у него взятое спокойствие.       Иногда он просыпался незадолго до её появления и мысли, сбросив одеяла, наперебой устремлялись к нему, занимали его своими загадками, пока за их гомоном он не улавливал знакомое ощущение, а когда оно его покидало, ему стоило немалых усилий, чтобы загнать каждую из них обратно в клетку. За этим своим вынужденным занятием, он впервые задумался о времени, о том, кто он. Знание туманом проползало в ущельях сознания, и он шёл за ним, поспевая за его зыбкими рваными краями. Ему не было страшно. Он не чувствовал угрозы. Ему было любопытно.       Он попытался обратиться к тому, что его согревало, но то ли они говорили на разных языках, то ли оно было немым, но ответа он так и не дождался. Затем он спросил себя: "где я?", и понял, что отныне ему будет трудно уснуть. Он созерцал перед собой тьму, не давая ей имени, не называя домом. Он не был в пустоте, ведь, если ты заполняешь пустоту, она перестаёт быть таковой. Томясь в ней, он проникался новым чувством, делавшим его пребывание в своём убежище всё тягостнее и тягостнее. Ему было одиноко.       Возможно, от того, что он молчал, был слишком долго наедине с собой, внутри него высеклась искра тревоги. Сначала он не мог подобрать ей определение, найти причину, но однажды она преобразовалась в нечто само собой разумеющееся, будто он давно уже это знал. Его ждут. Но кто? И где именно ждут? Кто-то не знает, что он здесь, кто-то, должно быть, его ищет. Он шёл по коридору разума, заглядывая в каждую дверь, пробуждая каждую мысль, встряхивая их за плечи, и чем дальше он забирался, тем сильнее менялась структура дверей и того, что было за ними. Там появлялся цвет, там был воздух, там были имена. Расколотые, кое-где вымытые детали, — одни были чересчур размыты, как первое утро младенца, а другие были слишком объёмны и выпуклы — он не имел понятия, что с ними делать, не мог выхватить их целиком, и от этого его брала оторопь. А иногда попадались и такие, что, проведя по ним взглядом, прочертив линию вдоль пушистой тени, катышек узнавания печально отодвигался к краю, и он принимался твердить себе: "Я знаю! Я знаю!" Но что именно он знает, оставалось тайной.       Так продолжалось неизвестно сколько. Перед ним становились в ряд имена, дороги, запахи, чей-то смех, и они начинали играть с ним в мучительную игру. До тех пор, пока он не захотел выбраться. Единственной нитью, которая вела к свободе — было тепло, но чем ближе он к нему подбирался, тем сильнее ему хотелось спать.       "Я должен! Должен вернуться!" — вторил он себе, мысленно, бестелесно протягивая руки к источнику света. Он должен всё исправить, должен попробовать ещё раз. И за этим "исправить" вставала новая колонна вопросов. Навязчивая идея подтачивала его изнутри, как термит подтачивает фундамент дома. Он проигрывал тьме раз за разом, позволял ей наваливаться на него валуном, придавливать усталостью и усыплять. Но однажды, зацепившись за самый яркий образ, поставив его диапозитивом перед внутренним взором, у него получилось ухватиться за нить и пойти по невидимому канату. Вот тогда, неожиданно для него, всё разом пришло в движение: мгла зашевелилась, почуяв, что с момента пробуждения он наконец по-настоящему сделал шаг. А затем второй и третий. Она ринулась к нему, вскружила пустоту вокруг, вонзила руки в тело, закрыла собой глаза. Она яростно хотела ему помешать, сбивая со следа, уводя за собой в привычный плотный кокон. Казалось, он слышал её умоляющий с нотками угрозы шёпот: здесь хорошо, здесь безопасно, но синева в его воспоминаниях была до того резкой и солнечной, величественной и безусловной, что заставляла его бороться, думать, что вот так и выглядит дом. И он делал новый шаг.       На полпути — если он и правда прошёл полпути — его одолело сомнение. Отчего он так уверен, что, последовав по призрачной полосе света, он окажется дома, что там будет безопасно и он найдёт того, кто его ждёт? Откуда эта вера, что ему нужно идти вперёд? Почему он принял её? Он замер. В образовавшейся тишине, он уловил шелест чего-то знакомого. Встрепенувшись, он прислушался, боясь нарушить звуковую волну падучими камнями мыслей.       Вот опять. И снова. И ещё раз. Эхо ширилось, обрывалось и накатывало следующей волной.       Он ничего не теряет. Ему нечего терять.       Подчинив себе страх, он пошёл дальше, чувствуя, как слабеют оковы и разжимаются жвалы тюрьмы.       Свет сделал ему больно. Зажмурив глаза, он наблюдал на обратной стороне век красные всполохи. Звуки ворвались в него, изрешетили слух, а затем всё внезапно стихло так же, как и появилось, схлынуло водопадом в невидимый ров, и его унесло что-то лёгкое, убаюкало на волнах, и он уснул.       Он видел сны. Впервые. И они были так полнокровны, так удивительны, что он с разочарованием просыпался, раздражённо отмахивался от шума, убывающего через пару минут.       Однажды он услышал музыку. Что-то струнное, мягкое туше клавиш, отдающее печалью. Оно было совсем рядом с ним. Он повёл головой в сторону, — но это ему так показалось, на деле же он и пальцем не пошевелил, — и прислушался к нотному каскаду. Мелодия была ему знакома, где-то он уже сталкивался с ней, и, вспоминая их встречу, она разбавляла собой чёрный саван перед глазами.       Он понял, что обездвижен раньше, чем вопрос успел образоваться за счет той малой полноты ощущений, что у него имелась. У него было тело, но подчинить его ему не удавалось — он был маленькой рыбкой в теле исполинского синего кита. Он старался дёрнуть рукой, дотянуться до ноги, которую щекотал не то ветер, не то насекомое, подчинить себе связки и вытолкнуть какой-нибудь звук, но дать барабанный бой по нервам всё не получалось. Освободив сознание от пут, он запер его в тесной зависимой оболочке. Обменял одну тюрьму на другую.       Кто-то приходил к нему, останавливался, а порой даже вёл диалог, ничуть не смущаясь его бестактного молчания. Никто не догадывался о том, что он их слышит, что он запоминает вверенные ему невинные секреты, — если бы не их обращение к нему, вынужденная забота о его оболочке, он бы подумал, что его не существует. Когда никого не было рядом, с ним оставался мерный писк, накрапывающий откуда-то сверху. Он так к нему привык, что по большей части и вовсе не замечал. Он чувствовал запахи — еды, лекарств, белья, одеколона, и по ним выстраивал временную цепочку, устанавливал режим и часы, хотя чаще всего это оказывалось бесполезно. Они служили для него подсказкой, на какую половину в его отсутствие перевернулась Земля.       Его ресницы подрагивали, кончики пальцев поглаживали простынь — жестковатая, плотная, — перед ним мелькнуло чье-то незнакомое лицо и исчезло из поля зрения. Что-то было в его рту, не давало ему сомкнуть челюсти, не позволяло заговорить. Мужское лицо, безбородое, гладкое, склонилось над ним и ослепило лучом фонарика. Он, не ожидавший подлой атаки, дернулся с такой силой, что ему показалось, будто он отшвырнул с собой и кровать на пару метров. Мужчина сказал что-то одобрительное и похлопал его по плечу. Так, вероятно, и встречают новоприбывших в жизнь.       Гостей у него стало больше и наведывались они чаще, и все они интересовались исключительно им одним, а не только собой.       Теперь, накопив достаточно сил, он подолгу смотрел на окружающий мир — узкий и белый: его место было задрапировано занавесками, белые лампы под таким же потолком освещали матовые светлые стены. Он делил выданное ему пространство ещё с тремя незадачливыми жителями, но старался не пересекать с ними границ — они уйдут, а он всё ещё будет здесь, да и желания не было отдавать кому бы то ни было пару строк в своей книге. Исключением было окно у его кровати (остров, на котором он лежал, напоминал ему скорее лодку). Он, за исключением, когда жалюзи опускали до края подоконника, беспрепятственно следил за открывавшимся ему видом, небольшим ломтиком картины по ту сторону стен. Синева неба, такая же, как и в его воспоминаниях, сторонилась земли, равнодушно парила в выси, не глядя на него, а он преданно думал о ней. Он думал обо всём и от этого у него раскалывалась голова. Доктор, выработав у себя привычку светить ему в глаза фонариком, успокаивал его, обещая, что скоро он придёт в норму, что это нормально, нормально для "таких случаев", но каких "таких" он не спрашивал. Когда он стал дышать самостоятельно, его учили говорить. И не только говорить. Он пробуждал тело, внутренними пинками заставляя его двигаться, — пальцы рук свободно могли отбарабанить произвольный ритм, он уже садился в постели, подпираемый подушками со спины, он включал глотательные рефлексы на полную мощность, иногда давясь соком и пачкая одежду, он мог стоять несколько секунд на полу. Он примерял своё тело на себе, как другие — одежду, только приходилось ушивать или удлинять не его, а себя. Если с физической стороной он справлялся неплохо, то вот с разумом всё оказалось намного сложнее.       Он помнил своё имя, словно оно было выжжено у него на руке, помнил последние мировые события перед тем, как погрузился в кому, он выдержал тест, заданный ему доктором, который зачем-то поместил туда пункты из образовательной программы, начиная с дошкольного возраста и заканчивая старшими классами, он не путался в пространстве и времени. И всё же. Его жизнь была не его.       — Нельзя давать никаких прогнозов, — говорил ему доктор Хан, знакомый ему настолько, что он знал, как зовут его жену и детей. Высокого роста, с проседью в волосах и глазами, не поддающимися никакой панике. Спокойствие и профессионализм. Он покачал головой, подчёркивая весомость своих слов. — Это случается. Память может вернуться через повседневный график, который ты вёл до того дня. Нужно просто ждать.       Того дня, тот день — так он всегда камуфлировал чёрный эпизод для всей страны, будто не называя даты, не обличая его другим словом, ужас приглушится сам собой, поблекнет и станет просто "тем днем".       — А как мне отличить правду от вымысла, доктор? Какая из тех жизней моя? Какая подлинная? Что мне делать? — он не ждал от него ответ, он лишь сложил руки перед собой, на бледно-голубом одеяле, и с нескрываемой безутешностью бросил в его сторону взгляд.       — Только ждать, Чимин-а, только ждать, — у доктора тоже не было ответов. Как и у психотерапевтов. Он был сам по себе.       Он бродил в темноте два года. За день до того, как ему исполнилось двадцать пять, он подал первый сигнал о своём возвращении. И у него никого не было. После серии терактов по стране его, чудом спасшегося в одном из них, ещё с бившемся пульсом в венах, доставили в ближайшую больницу. Он попал в списки выживших, но его никто не искал. Тогда правительство распорядилось принять под своё крыло таких, как он, полностью оплатив все больничные счета и взяв за них ответственность.       У него был дом, и кто-то раз в месяц заходил в него, проверяя в порядке ли всё, нет ли угрозы утечки газа, все ли краны сдерживают воду и не дают ей затопить пол. С одной стороны, он хотел увидеть место, где жил, где могли бы быть подсказки, а с другой — он боялся, что тот окажется таким же фальшивым, как и папье-маше, поэтому ему было предпочтительнее рассматривать витражные обломки неизвестной ему картины, чем начать прикладывать каждый кусочек пинцетом к имеющейся у него на руках реальности. Вдруг ничего не совпадёт?       Иногда перед ним вставал плоский образ птицы, поскрипывающий в воздухе на цепях, на фоне которой виднелась кирпичная стена, а порой эта была вереница горшков с кактусами, и он спрашивал себя, кому понадобилось держать их на крыше и почему перед ним именно кактусы? Он выуживал из закоулков падающий снег, тонущий в шлепающих берег морских волнах, а в конце видения кто-то звал его по имени. Он гулял по смутно знакомым улицам, видел на своих костяшках кровь и чувствовал боль в носу, он гладил обложку книги и обнимал ладонями горячую чашку, он смеялся и видел чужие слезы, он был безмерно счастлив, а в следующую секунду — разбит до осколков. Все эти иллюстрации с каждым днем показывали ему — за ними есть ещё страницы, и в доказательство тут же переворачивались, открывая ему новый вид. Но сильнее он цеплялся не за картинки, а за ощущения, которые вызывали в нем эти самые картинки. Силуэт, маячивший на задворках сознания карандашным наброском и бьющий его головной болью изнутри, постепенно принимал объем, границы и цвета. А за ним шли другие. Он смотрел на них и думал, кто они? Кто он есть для них? А затем, в ознобе страха — настоящие ли они? И если они настоящие, то почему никого из них нет рядом с ним?       "Может, тогда они были вместе со мной?" — раздумывал он, и невидимая рука больно сжимала его сердце. Нет. Никого из них не было в тот момент рядом, потому что с ним был только его отец.       Днём его мучили разрозненные воспоминания, а ночью — кошмары. Ему снилось, как он держит равновесие в воде, а над ним раскачивается грот-мачта. Его переносило на зловонное поле, где шёл горизонтальный острый дождь, а после этого он спасался уже от другого дождя — горячего и твёрдого. Он просыпался в холодном поту и пытался унять тело, успокоить его, смотря в окно, в бледный отсвет фонарей, поверх которого накладывался последний слайд из сна, сворачивающийся, как пластмасс от огня.       "Это мои воспоминания? Это в самом деле был я? Или это просто кошмар?" — стуча зубами, дрожа, спрашивал он себя.       А затем, когда он самостоятельно начал передвигаться с помощью ходунков и даже был в состоянии пройтись по коридору, град информации, словно кем-то до этого сдерживаемый, обрушился на него, и ему показалось, что он вот-вот сойдёт с ума. Ленты плёнки из разных бобин перемешались, образовали узлы и начали заимствовать друг у друга кадры. Из кабинета уже психиатра он подолгу не выходил и боялся, как бы не остаться там навсегда.       Хосок, Безымянный, Чжихён, Инбон, Тэхён — он старался как можно подробнее донести доктору о каждом, кто скрывался за этим именем, но вскоре понял, что его искренность хотят обратить против него самого, обращая его истории одним щелчком пальцев в горку пепла и отныне он старался дозировать поток слов, который так и рвался из него, рвался доказать, что он не сумасшедший.       Реакция на стресс. Защитный барьер. Подобного не существует и любой при здравом рассудке это поймёт.       Он понимать не хотел.       Его отражение с подозрением смотрело на него — они близнецы, но у одного из них не было доступа к координатам на теле другого. Это были не его шрамы, не его ожоги и вряд ли это были его линии. Где-то на задворках сознания плавно, как медузы в океане, оседали воспоминания: падение с велосипеда, неудачное первое карри, притаившиеся камни на морском дне вместо песка, острая ракушка, его неуклюжесть при подъеме на гору и подобное. Однако, видя картинки перед глазами, он оставался безучастным к ним, они его не волновали, потому что он не принимал их за веху в своей жизни. Пальцы прощупывали шрамы на предплечьях, ребрах, плече. В углу глаза тоже притаился один, едва заметный, — ещё маленьким он ударился об железный угол стола, чем вызвал неописуемый ужас у матери. За каждым стояла история, стоял он сам. И даже осторожно прикасаясь к самому главному из них, символизирующему новую часть его жизни, он не признавал их и не видел в их появлении ничего особенного, будто он уже родился с ними на теле.       Единственное, что его тревожило был цвет глаз. Солнце из них вымыли, и он стал таким же, как и остальные — обычным. Отныне ему не нужно беспокоиться о том, как на него смотрят, только, потеряв солнце, он потерял и право считать свои сны реальностью.       За окном машины ограждение моста, его колонны и тросы. Солнце проникает в салон, выкрашивает его в золото. Он смотрит на простор, на горизонт, к которому солнце неумолимо приближается, как упущенное кем-то йо-йо, — слишком тяжёлое, чтобы вскинуть обратно в верх. Перед их машиной вереница таких же: мотор заглушен, безрадостная тоска пробки: ни объехать, ни повернуть назад. Он приставляет к окну пальцы и зажимает между ними солнце. Со стороны места водителя слышится покашливание. Он не реагирует, сосредоточенно пряча звезду, чтобы тут же зажать её в тиски коротких пальцев. На запястье у него браслет из красной нити. Взгляд скользит от него до приборной панели, на которой тонкий слой пыли. Он сдерживается, чтобы не оставить на ней человечка или то же солнце и сдерживается от того, чтобы не застучать по полу пяткой — слишком тихо, ему не хватает звуков, не хватает музыки. За пределами салона слышатся недовольные гудки, рев клаксонов, но на одной волне раздражения далеко не уедешь. Он снова смотрит на небо. Сегодня оно особенно яркое и чистое.       — Не молчи, — просит он водителя. Ему не отвечают, тогда он предпринимает ещё одну попытку: — Хотя бы скажи, что злишься.       — Я не злюсь, — спокойный низкий тенор.       Он поворачивает голову. Профиль мужчины похож на его собственный, точнее наоборот. Отличие лишь в резкости линий, когда как у него они плавные вплоть до ушных раковин. В смоляных волосах у него проскальзывает кое-где седина, а на лице высадился первый эскадрон морщин.       — Неправда, — стоит он на своём. Он немного съезжает с сидения и устремляет взгляд вперёд. — Тебе опять нечем хвастаться перед коллегами.       — Мне это не нужно, Чимин-а, — на него смотрят тёплыми серыми глазами. — Я расстроен тем, что ты так думаешь и растрачиваешь свое время попусту, пытаясь оправдать ожидания других. Ты бросаешь нелюбимое дело, чтобы тут же взяться за другое, такое же нелюбимое. Ты тратишь время не на то.       — Иными словами — повзрослей, — фыркает он, в знак несогласия складывая руки на груди.       Они молчат некоторое время.       — Я знаю, что ты хотел бы другого сына. Более собранного и знающего, чего он хочет от жизни. Уж извини, что я не такой, — посредине горла образуется комок. Слюна прокатывается по нему, вдавливая глубже в стенки.       — Чушь.       — Я слышал, как ты это говорил дяде Су Чжи.       К нему поворачиваются вполоборота и пристально смотрят, приподняв брови.       — Что? — не выдерживает он.       — Глупый, — смех под стать глазам. — Когда подслушиваешь — подслушивай от начала и до конца. Я сказал, что самодисциплина и амбиции важны для каждого человека, это верно. Но затем я добавил, что если кто-то обходится без них, то мир от этого не упадёт на звезды. Разношерстность в обществе нужна, или мы бы давно потеряли чувство юмора и прогресс. Куда же нам без лени.       — То есть ты сейчас испытываешь гордость от того, что твой сын — неудачник?       Мужчина принял изначальное положение, положив руку на руль.       — Не получилось в этот раз, получится в другой, — выдохнул он.       — Мы живём не в той стране. Второго шанса здесь не дают, а я уже и так использовал лимит, — угрюмо буркнул он.       — Мир не ограничивается только нашей страной.       — Я в третий раз провалился на экзамене. Меня выперли со стажировки. И с таким послужным списком мне разве что в посудомойщики идти, — злость на себя прожигала ему грудь.       — Ну, ты ведь и так не сильно рвался задержаться у них надолго, а вот с посудой ты справляешься довольно-таки неплохо, — с тенью иронии заметил ему отец.       — Папа!       — Что? — короткий смешок. — Почему тебе так хочется, чтобы я выбранил тебя? Думаешь, что-то изменится?       — Лучше хоть что-то, чем молчаливый упрёк, — нахохлился он, зондируя багажный отсек машины перед ними.       — Ладно. Я согласен, что ты у меня немного дурачок, — он нахохлился ещё сильнее и напомнил отцу те дивные времена из средней школы, когда они вот так же сидели в машине, а он защищался от любой учительской клеветы в свой адрес. — И я не знаю, какая старость меня ждёт.       — В дом престарелых я отдавать тебя не собираюсь.       — Что, правда? — с надеждой на обратное спросил его отец. — Там трехразовое питание.       — Папа!       Мужчина отсмеялся и продолжил после небольшой паузы:       — Даже если ты никогда не станешь успешным, даже если удача будет постоянно обходить тебя стороной, я не стану от этого любить тебя меньше, — отец смотрел вперёд, а он покраснел от неловкости — говорить так прямо, так открыто было не то чтобы сенсацией, но редкостью. — Когда твоя мать тебя родила, и я взял в первый раз орущий свёрток, каким ты тогда был, на руки, то понял, что приму любой твой выбор, независимо от того, как бы сильно он не расходился с моей точкой зрения и принципами. Родитель всегда будет должен ребёнку, ведь дети не просят их рожать. Мы отбираем у них этот выбор. Я не вправе требовать от тебя соревноваться с кем-то, быть тем, кем ты быть не хочешь, навязывать чуждую тебе природу вещей. Ты волен выбирать себе путь сам. Даже если у тебя пока нет мечты — это нормально. Если ты не знаешь, чего хочешь от жизни — это тоже нормально. Но не стоит примерять на себя чужую одежду и мириться с тем, что она тебе подходит, когда на самом деле это не так. Не бойся сбросить её с себя и сшить себе по размеру: занимайся тем, к чему у тебя лежит душа, пускай ты до этого дойдёшь хоть в пятьдесят лет.       Он слушал, затаив дыхание.       — Я знаю, что самая плохая в тебе черта, мешающая жить — это неуверенность в своих силах. Ты принижаешь себя и боишься делать то, что хочешь. Я видел, с каким лицом ты ходил на стажировку и знал, что долго ты не протянешь. То же самое касается и экзамена на госслужащего. Ты помрешь от скуки в первый же день.       — Я думал, что поступаю правильно.       — Когда тебя при этом корежит изнутри — это далеко от понятия "правильно". Жизнь слишком коротка, чтобы бояться действовать, Чимин-а. Но этот девиз не распространяется на наркотики, — сурово добавил он.       — Да я и не думал об этом.       — Вот и хорошо.       — А если я никогда себя не найду? Ни в чем. И мечты у меня не будет?       — Ты уже являешься собой. Эти искания, мечты, увлечения лишь обогащают тебя и дополняют. Но каждому однажды что-то да захочется.       — А если не захочется?       — Тогда это тоже нормально.       — Мама бы по-другому ответила.       — Ты плохо знаешь свою маму, — хмыкнул мужчина.       — Ну да, она бы сначала оттаскала меня за волосы.       — А потом бы пичкала тебя едой, — закончил отец.       Оба посмотрели на плотное столпотворение машин.       — Надо в этом году камелии купить, — сказал он       — Вряд ли бы она обрадовалась нарушению заведенного порядка.       Он улыбнулся и приготовился сказать что-то в ответ, как вдалеке, ближе к концу моста, прозвучал какой-то грохот, похожий на взрыв.       — Что там такое? — спросил отец и опустил окно. Высунувшись из него, он начал всматриваться вдаль.       К ним постепенно приближались крики, вой и топот ног. Он поспешно дёрнул отца за рубашку и вернул в салон. Мимо их машины пробежали люди с разинутыми в крике ртами и выпученными от ужаса глазами. Кто-то, как и они, следили за развертываемой сценой из своих окон и не понимали в чем дело. Взрыв — теперь он был сильнее, отчетливее — прозвучал за их спинами. Они проехали почти половину пути. Пол под ногами задрожал.       — Папа? — растерянно спросил он. Страх вскарабкался по спине и сковал пальцы. Это случилось. Он думал, что этого никогда не произойдет: не здесь, не с ним, не сегодня, но они добрались и сюда, а, значит, всё происходит взаправду. Быть кем-то из тех, кого вносили в список, он не хотел. Только не он.       — Не выходи из машины! — мужчина попытался открыть свою дверь, чтобы оценить ситуацию извне, но стоящую рядом машину качнуло от раздавшегося грохота в их сторону и заблокировало выход. Сработал эффект домино и их оттеснило к ограждению.       Они озирались по сторонам, люди снаружи кричали, звали на помощь. Те, кто был в машине, обменивались с ними такими же испуганными взглядами.       — Надо выбираться! — крикнул он отцу.       — Нет! — схватил он его за руку. — В машине безопаснее.       — Откуда ты знаешь?       — Прыгать с моста не самая лучшая идея, — вразумительно обратился к нему отец. — Ты либо расшибешься насмерть, либо на тебя полетят обломки.       — А тут ещё опаснее! Слышишь? — они замерли, прислушиваясь к хлопкам где-то под мостом. — Будем оставаться здесь — нам конец!       Он попытался вылезть через окно, но отец, увидев, как сзади поднимаются в воздух машины, как некоторые из них переваливаются через границу и падают в воду, втащил сына обратно и поднял стекло. Едва он успел это сделать, как мост разорвало на куски. Двадцать заложенных бомб сработали как единое целое, грянули одним аккордом, а следом ужасающими нотами откликнулись падающие обломки моста в воду, и где-то посреди этого шума падающего бетонного атланта шелестели крики людей.       Он не успел среагировать, засечь момент, когда они перевернулись, когда солнце проткнуло потолок салона и обмазало мёдом поднятые кверху руки, когда они погрузилась в плотный покров реки. Они были в сознании, пока вода стремительно заполняла пустоту в машине. Щиколотки, колени, пояс. Всё нереально.       — Папа? — каким-то сонным голосом позвал он отца, глядя на свои ладони в воде. Только что было так светло, так мягко. Тяга погружения напомнила ему, как когда-то на море, дурачась, отец погружал его в воду, обняв за пояс.       — Слушай внимательно, — сказал ему отец, отстегивая его ремень безопасности, — когда я скажу, ты вдохнешь как можно больше воздуха и выберешься наружу. Понял? А сейчас тренируйся.       Он смотрел на образовывающиеся паутины трещин на лобовом стекле и разрабатывал лёгкие. Фары, смаргивая свет, всё же не устояли и потухли. Рядом шли ко дну такие же машины, освещая напоследок их распахнутые в ужасе глаза и бетонные обломки, словно вся цивилизация направлялась к последнему пристанищу. И он видел лица. Много лиц. Старушку с седой косой, мужчину со шрамом на лице, ребёнка в форме средней школы. Все они невесомо парили в воде и смотрели бессмысленным взглядом на него в ответ. Вода коснулась подбородка. Он словил себя на мысли, что не хочет умирать, пускай он пока и не знает, зачем ему жить. Призраки того, что он должен сделать, но без какой-либо инструкции, что же именно, вспорхнули тревожными горькими бабочками в животе.       — Давай!       Он глотнул воздуха, налег на ручку и выбрался. Мощный поток ударил в лицо и чуть не выбил из него крошки кислорода, но он упорно двигался вперёд. Его тело обволакивал вакуум, он чувствовал, как поблизости от него что-то падает, подчиняется вязкой гравитации. Открыв глаза — как странно было смотреть под водой, — он увидел приближающегося к нему отца. Свет пронизывал зернистую тьму. Отец сжал его руку у плеча и, вложив все свои силы, направил его тело вверх так, чтобы оно не столкнулось с погружающимся ко дну очередным объектом. Он не обернулся, он плыл к воздуху, на блики солнечного света, но затем их что-то затмило, а после он уже не видел ничего.       В то время, как его нить жизни привязывали к операционному столу, тело отца находилось тремя этажами ниже. В том же морозильном шкафу, где когда-то лежала его мать. И никто не мог дать ему внятный ответ на вопрос — за что был убит его отец? За что он умер? Что сделали те десятки убитых ни в чем неповинных людей? Никто ничего не знал, но прах то и дело соскребали в урну, а кости дробили молотком.       Он сидел в палате, сжимая край одеяла, и восстанавливал свою жизнь по кусочкам, по крупицам стекла, ювелирно присоединяя одну к другой. У него была семья, у него было детство. Вот его школьные годы, изобилующие новым опытом, а здесь он пытается найти себя, вступая в борьбу со страхом неудачи. Он ходит в кино с друзьями, едет с отцом в горы, покупает подарок. Спицы его велосипеда заглатывают ветер, делят его на равные части. Вокруг него лето, вогнутое небо прозрачно, будто вымыто. И он счастлив.       А что было тогда? Что было за счастье тогда?       Он, закусив губу, провел неопровержимую красную черту, разделяя память на "до" и "после". Он боялся себе признаться, но внутри он хотел, чтобы та жизнь оказалась правдой, потому что там был смысл, там был дом. Его дом. Он почти нашёл то, о чем говорил ему отец. Приложи он силы, победи он страх, и, кто знает, он бы там так и остался. Он любил отца и любил мать, отобранную у него болезнью, и никогда бы не стал считать их совместную жизнь переходным пунктом, главой, которая отошла бы далеко в прошлое. Однако каждый, как бы ему не было хорошо в родовом гнезде, всегда будет искать свое собственное дерево и закат за ним. Поэтому его одолевала печаль, тягучая тоска — вернуться, вернуться! Но ключи были для него потеряны.       Он видел её и раньше: вскользь, издалека, но не придавал их случайным встречам особого значения — он начал узнавать каждого сотрудника больницы, но они по-прежнему оставались для него неким безликим отрядом на страже жизни. Его привлёк шум. Он взял костыль и хромающей походкой направился в коридор. Экстренный случай. Человека везли в операционную. Колеса каталки суетливо визжали по полу, голоса раздавали приказы. Её лицо промелькнуло в метре от него, но он узнал и остолбенел. Шум исчез, шаги возродились, а он так и продолжал стоять, пригвожденный к полу, сражаясь с собственным рассудком — может или не может?       Он решил стойко её дождаться, пропустив процедуру. Часы над его головой тикали, сбоку на плоском экране телевизора сменялись кадры рекламы. Когда она выходила из отделения, он её окликнул и она, к его радости и ужасу, обернулась. Она смотрела на него с любопытством (знакомое выражение: чуть приподнятые брови, открытость в лёгком наклоне головы, взгляд сосредоточен), пока он, выжимая из себя третью скорость, ковылял к ней, опираясь на костыль.       — Я могу чем-то помочь? — голос резанул по груди.       — Вы... Вы ведь Чжихён, верно? — сбиваясь, спросил он, сжав опору.       — Да. А в чем дело?       Он открыл рот, закрыл, и запоздало понял, что принял самое идиотское решение из всех — после такого его сразу же отправят к психам лечить током. Взгляд скользнул к бейджу. Фамилии совпадали. А вдруг, подумал он и послал к черту все предосторожности.       — Это прозвучит странно, но...       Она слушала, стараясь оставаться спокойной, он видел это по её лицу. Скольких таких сумасшедших она видит изо дня в день? Скольким подыгрывает? Его спонтанная речь, пронизанная надеждой, резко оборвалась, и он захлопнулся на полуслове. Она внимательно на него посмотрела и разгадала причину его молчания.       — Всё нормально, — успокоила она его. Краешек губ приподнялся в подбадривающей улыбке. — Этому есть логическое объяснение. В те дни мы работали в самых горячих точках, так что не исключено, что я входила в одну из команд, которая вытащила вас из реки.       Он заметно сник, разжал пальцы. Пол под ногами пошатнулся, его одолела слабость, которую он не мог перебороть.       — Да. Да, я понимаю. Просто... Извините, — он отвернулся и двинулся в сторону палаты. Логика превыше всего. Она — крепкий фундамент рассудка, который он зачем-то пытается раздробить. Комок встал в горле. Пускай на ней была форма фельдшера, пускай её руки орудовали над ранами, накладывали на конечности жгуты, вводили острые иглы в вену, изо дня в день боролись с чужим страхом перед смертью, — он видел её за барной стойкой, видел её непреклонность и храбрость, в чьих объятиях был дробовик, он помнил её смех и осуждающий крик, он помнил другую её и не мог смириться с тем, что двойник перед ним на самом деле оригинал.       — Постойте, — она шагнула к нему и положила руку на плечо. Ненавязчивое давление нежных пальцев. — Если вам захочется поговорить, вы всегда можете найти меня в отделении скорой помощи. Просто спросите у дежурной сестры.       Он болезненно улыбнулся и поблагодарил её.       А через пару дней столкнулся с ним.       Он как обычно прохаживался по коридорам, изредка выходя во внутренний двор. Мышцы привыкали к постоянной работе, нервные окончания подчинялись ему. Он был хозяином тела, не считая раздробленного колена и куска кости голени, которое проткнуло кожу и выбралось наружу, и теперь всячески напоминало ему, что он чужак. Колено собирали по кусочкам, разбавляя другим материалом. Он до сих пор не помнил, что тогда забрало у него свет и то, как он очнулся и попытался высвободиться из обломков, под чьи тела его унесло подводное течение. Его физическое здоровье не вызывало опасений, и история его болезни должна была давно закончится выпиской, но доктор Ли — его психиатр — настоял на том, чтобы он ещё немного задержался. Искренность обернулась против него. Он не возражал, борясь с привычкой прикасаться к атласному продольному шраму на виске, уходящему извилистой тропинкой в отросшие волосы и теряясь ближе к шее. Доктор Ли не говорил ему, но он читал его решение в поджатых губах и взгляду, умышленно не задевающего лица, стоило ему подтолкнуть доктора к ответу — ему назначают лечение иной природы и скоро цвет его карты изменится. И здесь он тоже не возражал.       Приноровившись к хромате, он возвращался в общую палату, опираясь на выданную ему трость. Впереди у стены доктор Хан с кем-то разговаривал, переменно улыбаясь собеседнику. Обычным людям он улыбался не часто. Незнакомец стоял к нему спиной.       — Я рад, что ты вернулся. В детском отделении без тебя совсем уныло, — говорил доктор. Он почти сравнялся с ними и его заметили. Доктор обратил на него внимание, глаза улыбнулись прежде, чем губы отреагировали на приказ показать улыбку. — Чимин-а! Ты сегодня в форме, я погляжу, — сказал он, имея в виду его походку, приближенную к стандартной скорости обычного человека.       — Да, спасибо, — натужно улыбнулся он. По правде сказать, сегодня он переборщил с прогулкой и теперь чувствовал, как по ноге ползут колючие растения боли.       — Вот, познакомься, — указал доктор пальцем на стоящего напротив него молодого мужчину, чей рост приближался к его собственному, если бы не его сутулость из-за больной ноги. — Наш самый преданный волонтёр, Мин Юнги. Ты должен был о нём слышать от медсестёр. Легенда, которая никому так и не дала свой номер телефона.       — Да бросьте, — отмахнулся парень и повернулся к нему.       Он застыл ещё на имени. Его будто окатили студёной водой. Он не хотел смотреть, он дал себе команду сосредоточиться на серебряного цвета ручке доктора, выглядывающей из нагрудного кармана халата, но прежде чем синапсы успели донести приказ до мозга, он подался какой-то невидимой воле, движению, зародившемуся в мышцах Юнги и разнесшемуся по воздуху к нему. Он повернулся. Их взгляды встретились и внутри него всё обмякло, обвалилось, задрожало. Его рот приоткрылся, пот выступил на лбу и в подмышках, а вдох так и держался на языке.       — А это, — продолжал ничего не замечающий доктор, указав пальцем уже на него, — один из наших долгосрочных пациентов.       Юнги вскинул брови на его немигающий ошарашенный взгляд, явно не находя причины для такой реакции. Он попытался затолкнуть эмоции обратно в себя, придать лицу нормальный вид, определённое выражение, но ему казалось, что всё трещит на нем, разваливается по краям и он вот-вот закричит. Глаза нашли спасительную нейтральную точку на стене, на их одежде и привязали к ним тросы.       — Рад знакомству, — сказал ему Юнги. Он что-то выдохнул в ответ.       Юнги и доктор обменялись парой фраз, которых он не услышал, а затем он сделал шаг от них, стараясь незаметно уйти, раствориться, но Юнги внезапно остановил его.       — Постойте, — Юнги посмотрел на доктора, затем на него. — Вы жертва того... Инцидента?       — Да, можно и так сказать, — ответил он, не глядя на него. Пальцы сжали трость. Он давно привык к этому вопросу.       — Тогда выходит, что я был тем, кто присматривал за вами. Простите, что не сразу вас узнал. В те дни ваше лицо было скрыто за бинтами.       Сердце пропустило два удара. Что ему на это сказать? Что ему себе сказать?       — А разве это был не пациент с соседней кровати? — нахмурившись, спросил доктор.       — Нет, он умер через две недели.       — Я... — он сглотнул и, всё так же пряча взгляд, сдавленным голосом закончил, — очень признателен вам за вашу доброту.       — Нет, не благодарите, — Юнги выставил ладони перед собой. — Я не получаю за это деньги, и помогаю не ради благодарностей.       Он кивнул ему, постоял несколько секунд и ушёл.       Рухнув на кровать, он выдохнул, сжал на груди больничную рубашку, но боль в груди так никуда и не делась. Это насмешка, самая настоящая насмешка его разума над ним.       К концу недели он вернулся домой.       Дом. Холод ключей ничего о нём не говорил, как и адрес. В плотной ткани обычной одежды, которую ему выдали, он чувствовал себя совершенно непривычно и стесненно. Он попрощался со всеми и впервые за много месяцев переступил порог больницы. Он поискал глазами дерево, фонтан, но перед ним расстилалась лишь широкая плиточная дорожка. Пальцы нащупали в кармане ключи и, держась за них, как за якорь и некий ориентир, он ступил в начало неизвестной ему карты. Ветер ранней осени кисточкой проходился по лицу. Здания наваливались на него, отливая в стёклах багряное воспоминание, жались друг к другу, окружая его до несправедливого уязвимую фигуру. В какой-то момент он словил себя на мысли, что хочет сбежать, закрыться в каком-нибудь подвале, чтобы спастись от угрожающего вида творения рук человеческих, от необъятности неба, чья глубина росла с новым отрезком тени, от людей, втаптывающих уверенным шагом землю в саму себя. Он показался себе таким маленьким, таким беззащитным в этой нескончаемости мира, что у него воздух сошёлся в горле.       Ему подробно расписали, как добраться до нужной улицы, а доктор, не выдержав, даже предложил его подвести, опасаясь, что он может заблудиться, но он отказался. С ним не всегда будут люди, готовые помочь ему, так что пора рассчитывать только на свои силы, учиться жить одному. Пора привыкать к одиночеству. И всё же, несмотря на помощь медсестёр, описавших ему каждый угол, он заблудился. Дрожь в коленях и руках заставляла его идти дальше и перебарывать своё смущение, когда не оставалось иного выхода, как спросить дорогу у прохожих. К вечеру, стоило солнцу оставить после себя прощальное наставление о том, что ʺсегодняʺ может оказаться последним, он поднялся на лифте на свой этаж. Седьмой. Он надеялся, что лифт в этой жизни будет работать вечно. Вдоль дверей тянулась открытая лоджия, у стен стояли посылки. Он считал номера, постукивая тростью, пока не остановился. Она ничего о себе не говорила, не несла в себе особой тайны, но ему чудилось другое, — он представлял эту тайну, наделяя выступающий на поверхности номер чем-то особым и неповторимым. Пароль, что было естественно в его ситуации, он благополучно забыл, но к счастью, помимо кодового замка, который временно удалили, войдя в его положение, был ещё и обычный. За спиной шерстил ветер, царапая листьями асфальт, а он так и не мог заставить себя применить ключ. Зайдешь внутрь и подтвердишь реальность.       Пока он зачарованно стоял, грея ключ в руке, из соседней квартиры послышался щелчок и дверь с чмокающим звуком открылась. Испугавшись внезапного вторжения в его мысли, в сам факт его существования, он судорожно начал засовывать ключ в щель. Ничего не поддавалось его воле, и он начал поносить себя на чем свет стоит. Сосед вышел, оставив дверь открытой. Послышался щелчок масляной зажигалки. Он обернулся, и его нижняя челюсть непроизвольно потянулась вниз, а радость обожгла внутренности.       — Чё вылупился? Жить надоело? — резко произнёс Хосок, покусывая кончик сигареты во рту. Он был не старше и не моложе того возраста, когда он с ним не успел попрощаться. Хосок прислонился поясницей к ограждению и не сводил с него недовольный взгляд. Крашеные в каштановый цвет волосы спутались от ветра и отсутствия расчески и ватным клоком вздыбились на голове. На нём были шорты и майка с пятном соуса посредине, наличие которого отнюдь не смущало владельца.       — Здрасьте, — тонким голоском выдавил он из себя.       Хосок выгнул бровь.       — А... Вы тут живёте?       — Ты полудурок, что ли? — беззлобно спросил Хосок и ему показалось, что он придерживается неких моральных принципов насчёт полудурков. Например, прощать им определённую меру бестактности и глупости.       — Нет, — спокойно ответил он. И зачем-то уточнил: — Я недавно вышел из больницы.       — А, псих, — по тону следовало, что полудурков он уважает больше.       — Нет, я не псих.       — Да мне плевать. Ты только не шуми, иначе я наведаюсь к тебе в гости с битой. Понял? — дымок завитками кружился у лица.       — Понял, — ему удалось наконец попасть в замочную скважину. Замок щёлкнул, но ему решительно не хотелось уходить. Каким бы грозным он не хотел ему казаться, он не боялся его. Я идиот, мысленно осудил он себя, но ничего поделать не мог. Он повернулся к нему. Сигарета на половину истлела. — А сколько вы тут уже живёте?       — Почти три года, — смотря в потолок, нехотя отозвался Хосок.       Он помялся, ручка под пальцами настойчиво требовала её повернуть.       — А вы помните тех, кто здесь жил? — кивнул он в сторону своей квартиры. Ему не так уж было важно знать ответ. Он его уже знал, просто хотел потянуть время, поговорить. И было трудно сдерживать себя, обращаясь к каждому из них на "вы", словно подчёркивая непреодолимую пропасть между ними.       — Это допрос?       — Нет.       — Я похож на того, кто водит дружбу с соседями?       — Не знаю, — растерялся он. — А хотите?       — Вот псих, — пробормотал он под нос и расплющил сигарету о подошву шлепанца. Его взгляд стал колючим и недружелюбным. — Ты гомик, что ли?       — Нет, — выдавил он из себя.       — Тогда нахрена ты клеишься ко мне?       — Извините. Это вовсе не то, что вы подумали. Я просто... — он поспешно отвернулся, чувствуя, как горят уши от упущенной возможности. Хосок раздражённо щёлкнул языком и захлопнул свою дверь. К его счастью.       "Идиот. Какой же я идиот," — сокрушался он. Этот Хосок теперь и близко его к себе не подпустит.       Оказавшись внутри, его не покидало ощущение, что он зашёл в чужую квартиру, хотя так вполне могло бы быть. Он смотрел на небольшую гостиную, упирающуюся в балконную дверь и обставленную замшелым от пыли диваном, телевизором у стены и деревянным столиком, и на ум ничего не шло. Обеденный стол на двоих соединял узкую кухню с гостиной, разноцветная посуда потерянным артефактом выпирала из сушилки, кран свисал над мойкой как часть этой заброшенной всеми инсталляции. Здесь мир спал, здесь был покой и безмятежность. Комнаты были заперты, и он не прочь был оставить всё как есть. Встряхнув связку ключей в руке, он ещё раз осмотрелся и, аккуратно ступая по полу в белых носках, оставляя за собой тонкие следы, открыл балкон и впустил свежий поток воздуха. Убирать придётся долго, возможно не один день. Видимо, клининговую службу в квартиру вызывали ещё до его окончательного пробуждения. Через стенку до него донесся глухой басовитый звук работающего телевизора.       — И кто тут ещё шумит, — хмыкнул он.       Ему нечего было делать, некуда было идти и не с кем было встречаться. Пристроившись у дивана на полу и прижав колени к груди, он ощущал вокруг себя потрескивание своего нового положения. Предметы росли на глазах, стены давили, лёгкие зудели от скопившейся за долгие месяцы пыли, прошлого, и всё здесь отталкивало его, чужака.       "Что мне делать?" — в который раз подумал он.       На тумбочке стояла фотография. Он и отец. Его выпуск из школы. Искусственная улыбка, рождённая искренней улыбкой отца. Он видел другого себя, не имеющего с ним ничего общего. Он занял чужое тело, так похожее на его собственное, занял дом, который ни разу ему не снился, он отобрал чужую жизнь и пытается ничем не выдать себя, приспособиться к среде, когда как ему казалось, что все вокруг догадываются, кто он, что все подыгрывают ему, врут, и сводят тем самым с ума.       Он встал на ноги и поставил себе за цель выскоблить к завтрашнему утру каждый уголок.       Расставляя вряд перед своей дверью раздутые мусорные пакеты, он снова столкнулся с ним. Время близилось к обеду, однако его желудок до сих пор молчал. Ни о какой еде и речи быть не могло. Повязав платок на лицо, он чувствовал, как осевшая пыль на коже смешивается с его потом и застывает над кромкой ткани. Перчатки облепили ему пальцы, и он боролся снять их и хорошенько вымыть руки, отскоблить каждую пору. Он вытер запястьем пот на лбу и шумно выдохнул. Отдых бы ему сейчас не помешал, и тут же прошмыгнувшую нежелательную мысль вытолкнули обратно за порог. Где отдых, там и мысли.       — Чокнутый, ты у себя ремонт, что ли, затеял? — щурясь спросонья от дневного света, вышел из своей берлоги Хосок. Волосы, как и накануне, торчали в разные стороны. Одежда на нем была та же. Он достал из кармана шорт зажигалку — эта была другая, не та зажигалка — и прикурил сигарету. Вечерней неприязни как не бывало. — Ты чего расшумелся? Хочешь с моей подружкой познакомиться?       — Прошу прощения. Мне было необходимо привести квартиру в порядок, — он не стал упоминать, что благодаря ему он смог прослушать сюжет популярных в этом году дорам и даже успел на шестичасовые новости с прогнозом погоды. Зонтик к вечеру не пригодится. — Это только сегодня.       Хосок издал неопределённый звук. Видимо, он был в хорошем настроении, раз просто махнул на него рукой и ограничился вялым предупреждением. Пока сигарета тлела между губ, Хосок наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц.       — Ты, случаем, не тот, кто был на том мосту?       Он обернулся.       — Тот.       — А, — протянул Хосок. — То я думаю, отчего лицо знакомое.       Он недоуменно посмотрел на него и тот пояснил:       — Фотографии некоторых выживших транслировали несколько месяцев по всем каналам. И перестали, когда ажиотаж стих и суд закончился.       Ему было нечем на это ответить. Они помолчали какое-то время и Хосок снова втянул его беседу.       — Это квартира твоего отца, да?       — Да, — он принялся сортировать бумажный мусор.       — Тебя я тут не часто видел, поэтому и не запомнил.       Он не смотрел на него, гадая, что так развязало ему язык или, может, он всегда такой: с периодическими вспышками дружелюбия и раздражения.       — Твой батя иногда меня выручал, — затяжка, выдох. — Клёвый был мужик. Жаль, что с ним такое случилось.       — Да. Мне тоже.       — Ну, — он снова расплющил сигарету о подошву, — обращайся, если будет нужна помощь.       Он уставился на него, не зная, как реагировать, но Хосока, судя по всему, ничего не смущало. Он скрылся по ту сторону стен, оставив выпуклый гладкий номер отражать за него вопросы.       Может ли быть, что те черты характера, которыми он наделил людей в своём мире, взяты из почвы настоящего, несомненного? Что они такие же, как и его друзья? Что этот Хосок тождественен его Хосоку, а эта Чжи — его Чжи. А Юнги... Он не отважился закончить. Приспустив платок до шеи, он глубоко вдохнул, стоя посреди убранной гостиной. Сметя следы прежних хозяев, следы тех, кто побывал в его отсутствие, он наконец почувствовал, как незримое право находиться здесь ложится поверх старых незнакомых ему вещей, и от этого ему становилось спокойнее. Он мог тут остаться, заново узнать эти стены, чтобы потом назвать их своими, но сколько на это уйдёт времени? В любом случае искать что-то другое у него нет ни сил, ни желания, ни денег. И только в этом месте он может поговорить с Хосоком. Ещё раз.       В какой-то степени он был рад тому, что ему не нужно было искать причин, чтобы наведаться в больницу. Он не навязывал Чжи своё общество, боясь показаться чокнутым, боялся надоесть, но так как он своего рода был известной личностью, к его чудаковатым вопросам и "выключенному режиму" (иногда во время сортировки воспоминаний, отделения зёрен от плевел, его взгляд как будто бы затухал и появление проблеска сознания варьировалось от пяти минут до нескольких часов) привыкли многие. Она махала ему рукой, если их разделяло значительное по длине пространство, и всегда приветствовала первой, если проходила мимо на расстоянии вытянутой руки. Бывало так, — а это случалось чаще, — что она была занята, отдавая приказы или запирая последний вдох в обязательной для него клетке, не позволяя ему просочиться наружу, тогда он удовлетворялся тем, что у неё всё стабильно, что она по-прежнему спасает чужие жизни и страшился поставить к её горизонту собственную. Он надеялся, что она счастлива.       Затем его маршрут тянулся дальше. В кабинет доктора, чьи услуги покрывала страховка, оплачиваемая государством. Где он молчал и врал о том, что всё в порядке.       — Вам снятся кошмары?       — Нет.       — Вы до сих пор путаетесь в воспоминаниях?       — Нет.       — Как вы себя чувствуете?       — Превосходно.       Доктор смотрел через его заслон, пытаясь найти вход, но он ловко прятал дверь, и они принимались ходить по кругу. Ему выписывали препараты, чьё варварское воздействие на себя он не стал терпеть: он спал и видел другие сны — не свои, не своего мира, а крученые, бессмысленные, инородные. Для своего спокойствия и безопасности он яро защищал молчанием то, что держало его на плаву: то, что для остальных ложь, для него было правдой, и он боялся её потерять, пускай она и разрывала ему сердце. Смотря на друзей, он думал, что это не он потерял память, а они. И что хуже: жить своей правдой или в мире, где она таковой вряд ли станет? Из-за этого он избегал Юнги, прячась за угол, выжидая, когда тот пройдёт к лифту первым, чтобы не пришлось показываться на глаза и говорить. Больше его вида, он боялся его голоса, который произносил чужеродные его владельцу слова, тем самым лишний раз подчёркивая в его голове раздвоенность Вселенной.       Это не означало, что он не хотел его видеть. Наоборот. Воздерживаясь от прямых встреч, он мог наблюдать за ним со стороны, смотреть столько, сколько позволяла удача. Он сравнивал жесты его рук с тем, что уже знал, и устраивал себе тест на внимательность — так ли он хорошо знает Юнги? Такая же у него была походка или что-то изменилось? Он так же поправлял волосы или ему это было не свойственно? Сколько в нём отличий? Он жадно всматривался в него и стоило Юнги обернуться, как он стремглав уносился прочь.       Этот Юнги улыбался, и он с удовольствием слушал его смех. Дети обожали его, как и медсестры. Он был лёгок, открыт и протягивал руку тем, кто в этом нуждался. Он был тем, кем мог бы стать его Юнги, если бы он не дал Тэхёну затронуть нить. Покусывая костяшку указательного пальца, он боролся с собой, со своим голодом — прикоснуться, прикоснуться. Невзначай, хотя бы уголком одежды, лёгким касанием руки на выходе из лифта. Только теперь это было табу. Он не смеет, он не должен.       Он прикладывал невероятные усилия к тому, чтобы ограничиться лишь одним полупоклоном и пойти дальше. Не смотреть в глаза, не отвечать на улыбку. Его поведение, ничем неоправданная холодность, возможно, задевала Юнги, но он приказывал себе об этом не думать.       Дни были отдельными каплями, а теперь превратились в ручей. Перед ним встала новая трудность — работа. В его багаже было несколько курсов колледжа, удар по голове и хромота. На такой богатый список желающих просмотреть его резюме не нашлось, поэтому он всё чаще подсчитывал мелочь на столе, ища ответ в её резком перезвоне.       — Хм, — задумчиво протянул Хосок на его вопрос и окинул его оценивающим взглядом. Трость бросалась каждому в глаза. Они пересекались на нейтральной территории и говорили до тех пор, пока либо сигарета не сплющивалась, либо пустая пачка из-под неё. Ему было стыдно, неловко, но больше он не знал, у кого можно попросить помощи. — Я спрошу, но ничего не обещаю.       А на следующее утро, непривычно рано для него, Хосок позвонил в его дверь и сказал, что у него есть хорошие новости. Ещё через день, побывав перед этим на необычном собеседовании, где ему дали подержать кота и предложили соевый горячий шоколад, ему предложили должность заведующего (по факту менеджера), в обязанности которого входило следить за десятком пушистых хищников и встречать посетителей, отвечая на стандартные вопросы. Кофейня с кошками. Он не предполагал подобный исход, и вовсе не потому, что подобное милое местечко не подходило его внутреннему миру, а потому, что к нему подвёл его Хосок, когда как он думал, что ему предложат пойти в местную закусочную со столиками на пятерых или на предприятие, где в книге профсоюза недостача в таких, как он, что угодно только не котики, десерты и старушка-хозяйка. Пробуя на ощупь форму — почти ничем не отличающуюся от формы официанта, разве что штрихом в сторону фрака, — ему казалось, что он попал в штампованное начало книги, где встречаются круглые дома с печами, на улицах каменная брусчатка, а единственной проблемой в сюжете является невозможность местной дивы выйти замуж за принца. Однако работа ему понравилась с первого же дня. Он забывал о том, что ждёт его дома, прислушиваясь к мерному мурчанию на коленях, и эта благоприятная суета положила конец его вымученным походам в ненавистный кабинет. Теперь он наведывался лишь затем, чтобы показать свою ногу пытливому взору доктора Хана, который придерживался неведомого ритуала, и произносил, как заклятие, неизменённый ничем порядок слов.       В один из таких дней, когда он почти привык к своему положению, он шёл по сверкающему белизной больничному коридору и думал о своём, о чем-то отвлеченном и будничном. У него была масса свободного времени, и он не знал, куда её деть. Он думал о том, чтобы вновь попытаться куда-нибудь поступить, расширить для себя границы мира, и постепенно эти мысли привели его к образу библиотеки. Все его способности испарились, вернув одну единственную — возможность читать. Чтобы подтвердить это, он посмотрел на вывеску, на которой выделялись пухлые синие буквы — "Физиотерапия" — и обрадовался тому, что теперь может разгадать их смысл. Он не останавливался и не смотрел по сторонам, поэтому не заметил выходившего из кабинета человека с башней папок в руках, пытавшегося развернуться с ними в его сторону. Они столкнулись, и в первые секунды удара он даже не понял, что, собственно, произошло. Папки упали, листы разлетелись, трость отлетела, а он сам оказался на коленях. В колене произошел очаг возгорания и глаза невольно покраснели.       — О чёрт! — взволновано воскликнул Юнги и коснулся его плеча. — Простите. Я не заметил вас. Вы в порядке?       — Да, всё нормально, — тихо проговорил он, не поднимая на него глаз. Сердце зашлось в груди. Слишком близко.       Юнги помог ему подняться, придерживая его за руку, и это было невыносимо. Юнги почувствовал его напряжение и отпустил без слов. Он начал снова извинятся перед ним, подал ему трость, — что было ещё невыносимее, ведь он ненавидел этот жест, указывающий ему на факт своей унизительной уязвимости, — а когда слова закончились он смущённо стал рассматривать последствия их неожиданной встречи.       — Позвольте помочь, — кашлянув, предложил он.       — Да нет, не нужно...       Но он, наклонившись, приказав колену умолкнуть, подобрал за твёрдый уголок синюю папку. Юнги присел на корточки и начал сгребать всю башню в кучу, не особо церемонясь с разлетевшимися листами. Он не стал спрашивать, зачем ему сдался этот макулатурный хлам: из того, что он мельком вычитывал, ничего существенного его груз не содержал.       — Архив решили перенести, — будто прочтя его мысли, пояснил Юнги. — Я вызвался помочь.       — Вижу, без вас нигде не могут обойтись, — прозвучало резче, чем он хотел и, опасаясь, что Юнги отнесет его холодный тон на свой счёт, он бросил на него быстрый виноватый взгляд, но тот смотрел перед собой.       — Можно и так сказать, — ответил Юнги, не заметив — или сделав вид, что не заметил — резкость ответа.       Он отдал ему то, что успел собрать. Стена отстроилась, возвышаясь почти до подбородка.       — Вы хорошо выглядите, — сказал ему Юнги, оттягивая свой уход.       — Спасибо, — не ожидав услышать подобное, он отвёл взгляд, надеясь, что уши не станут краснеть. Он всегда так реагировал, стоило Юнги сказать что-то о его внешности (а говорил он это не часто), и сейчас, забыв, что перед ним не то копия, не то оригинал, он безоговорочно впитал его слова, как песок вбирает воду. А Юнги продолжал на него смотреть. Он вопросительно вскинул брови.       — Как вы относитесь к кофе?       — Нормально, — сбитый с толку, ответил он, и только увидев зарождающуюся улыбку напротив, понял смысл вопроса.       — Тогда не откажитесь составить мне компанию?       — Я сейчас занят. Не могу.       "Нельзя, нельзя, нельзя," — истошно замерцала красным предупреждающая лампочка в мозгу.       — А я не про сейчас.       Взгляд Юнги пронизывал его, и ему на секунду показалось, что он знает про него что-то такое, о чем знать не нужно. Он ощутил себя песчинкой на ветру, чья природа не способна подчинить своей воле древнюю силу. Как ему сопротивляться? Как стереть с его губ намёк на знакомую улыбку? "Это не Юнги. Он другой. Другой," — твердил ему разум, но родинка на щеке была на своём месте. Он всё испортит, он испортит ему жизнь. Ему дан второй шанс не для того, чтобы он снова им навредил. Их жизни вращаются по разным орбитам не для того, чтобы он пришел и уничтожил их налаженный порядок.       ʺА может так и нужно?ʺ — спросил его внутренний голос, и он стиснул трость, грозясь её сломать. Он забился в панике, ища дверь, ища помощь, он хватался за все выступы и камни, но то, что было в разы сильнее его, что управляло его чувствами (как и чувствами других), уже приняло решение, и в эту секунду он ненавидел себя за слабость, за жалкий эгоизм и тоску, опуская ружье и приготовившись поднять руки. Но в какой-то мере он даже был этому рад, потому что с самого начала не верил в свою победу.       Помолчав, он вытолкнул толпящиеся слова, и после их падения с губ он впервые почувствовал облегчение, которое, однако, замерцало по краям бледным огоньком страха:       — Вы играете на гитаре?       И Юнги улыбнулся.