Если бы у бабочки было одно крыло

      Перед ним снова был Безымянный, и на краткий миг ему показалось, что увиденное им только что всего-навсего сон. Он смотрел на песок, на тонущие в нем пальцы и удерживал последний взгляд Юнги, держа его образ на сетчатке глаз. Юнги не узнал его, и, скорее всего, не поверил себе — потустороннее существует в сказках, а не в реальном мире. Он почти произнёс то, что хотел, ему просто не хватило времени, но даже если бы и хватило, какую бы ценность оно бы теперь значило для Юнги? Он сжал песок.       — Нет, ты всё-таки паталогический лгун! — с жаром произнёс он.       — В чем на этот раз кроется твоё недовольство?       — Мне же нечем платить, ты сам подтвердил, — он посмотрел на него. Ноги не двигались.       — Я ничего не говорил.       — Молчание — знак согласия.       Безымянный негромко засмеялся. Звук мягко перекатывался в горле.       — Людские законы не имеют здесь силы, — он помолчал, выдерживая на себе его мрачный взгляд, и сказал, отобрав у него последний огрызок надежды, припрятанный за пазухой: — Я не забираю слов обратно. Всё имеет свою цену.       — Но ведь я сделал так, как ты того хотел. Это нечестно, не находишь? — напрасно он ждал от него извинений или что-то приближенное к ним. — Ты использовал меня, не сказав мне о своих намерениях. Не это ли является платой? Как по мне, равноценный обмен.       — Ты захотел в их мир. За вход всегда взымается плата, а заплатить за тебя — не в моей власти. — Безымянный видел, как поджалась его нижняя губа, как глаза с отчаянием смотрели на него, не в силах увлажнить окружающий песок, и попытался неловко утешить его: — Ну, не стоит так огорчаться.       — Ты не понимаешь.       — Понимаю, — после недолгого молчания, сказал он.       — Он не помнит меня, да?       — Тебя теперешнего никогда не существовало в их времени.       Он закрыл глаза, упёрся руками в рассыпчатое покрытие и закачался вперёд-назад, как маятник. Он готовился к этому, в какой-то степени подспудно знал с самого начала чем это закончится, но ждал пощады, надеялся на помилование. Его никто не помнит. Ни Юнги, ни Чжихён. Никто из все тех, с кем он хотя бы раз пересекался. Его вырвали из их памяти, заполнив сосуд другим, перекроили старые швы новыми. Его нет и не было.       — Что теперь? — сдавленным голосом произнёс он. Ему хотелось, чтобы всё закончилось — раз и навсегда.       — Теперь пришло время прощаться.       Он вскинул голову. Безымянный с бледной улыбкой печали смотрел на него.       — Это и правда... конец?       — Любой конец может стать новым началом, — ответил в привычной своей бесстрастной манере Безымянный.       — Скажи прямо — что со мной будет?       — Я, как и ты, не могу знать всё на свете. Ничто не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда.       — Разве человеческие законы здесь не действительны?       — Всегда бывают исключения из правил, — уголок губ поднялся, небо глаз его потеплело.       — Последняя просьба... У меня ведь есть право на последнюю просьбу?       — Если в моих силах её исполнить.       — С ним всё будет хорошо? С этого момента?       Безымянный молчал, обдумывая ответ. Он повернулся к своему вечному спутнику и обменялся с ним взглядами. Колокольчик на шее обронил ноту и замер.       — В этой жизни — да.       — Только в этой? — облегчение пушистым осадком опустились на дно души, подняв ил тревоги.       — Знать всё наперёд — невозможно, — он подошёл к нему. — Теперь это не твоя забота. Отпусти его.       Безымянный обнажил предплечье, завернув и придержав ткань на изгибе локтя. Тонкие длинные пальцы замерли у его лба. Он отшатнулся.       — Будет не больно.       — А что будет?       — Только ты узнаешь об этом.       Он подозрительно посмотрел на него, но, в конце концов, подался вперёд и сел смирно. Убежать ему всё равно не удастся.       — Закрой глаза.       Он послушно выполнил. И Безымянный прикоснулся к нему в последний раз.       — Рад был встрече с тобой. Чимин.       Имя, повиснув между ними, принялось разрывать то, что скрепляло его с этим миром, отделяя его от него. Его тело будто подняли в воздух. Он не мог открыть глаза, но ему казалось, словно его выкручивает, сворачивает в узлы, растягивает конечности что-то невидимое. Это отличалось от первого касания. Он почувствовал, как внутри всё сжимается, наполняется теплом — ласковым и нежным, как облако, — как его тело простирается на десятки метров вокруг. В высь и даль.       В хрупкой паутине, прятавшей мир по отдельным песчинкам, Юнги давно перешёл мост. Он шёл прочь от старой жизни, оставив все фотографии висеть на стене. В рюкзаке лежал блокнот, подаренный Чжи, а во внутреннем кармане был маленький свёрток с горсткой пепла. Хосок больше не сможет осуществить свои мечты, так что ему придётся сделать это за него. Одну. Оставить его часть на теплом острове изобилия, где тревоги до него не доберутся. Он держал в руке паспорт с билетом и смотрел в окно, где черноту прорезал гигантский белый самолёт, двигаясь к рукаву аэропорта. Сначала туда, где горячий песок, а после — к остальному миру. И плевать, что у него нет денег, плевать, что у него ничего нет. Он свободен.       Аэропорт был почти пуст. В стекле вырисовывался его силуэт. Утром он будет в другой жизни. Но странное неясное чувство не давало ему покоя, словно он что-то забыл. Что-то очень и очень важное. Он силился найти источник, но всякий раз приближаясь к нему, тот ускользал от него, оставляя ни с чем. В сознании всплыл случай на мосту, но он немедленно вышвырнул его из головы — такого не может быть. Навязчивая мысль доводила его до головных болей, а когда он сдавался, тогда она оставляла непонятную горечь на языке и распыляла ядовитый газ в лёгких, что он всерьез стал опасаться не астма ли у него, а после — не сходит ли он с ума?       На другом конце города Чжихён лежала на плоском матрасе. В убогой комнатушке посапывали и храпели сокамерницы. Луна пролила на пол через решетку серебряную лужицу. Она поглаживала пальцами медальон, висящий у неё на шее и никак не могла вспомнить, откуда он у неё взялся. Живот ещё не был заметен, ребёнок не подавал пока признаков жизни. Она размышляла над именем, то и дело отвлекаясь на воспоминания. Закрыв глаза, она представляла, что прежняя жизнь продолжается, что завтра надо будет встретиться с поставщиком, перевернуть табличку бара пораньше, но сперва надо успеть приготовить завтрак, приободрить им Хосока — менять работу всегда нелегко, а затем будет вечер, когда они все соберутся вместе. Она обняла себя руками, скрестив их на животе, и уткнулась лицом в подушку, закусив губу.       Он засыпал, убаюкиваемый золотом, плещущимся по краям сознания. И пока он погружался в него, оно принимало его в свои неоспоримые объятия, а затем — неожиданно, резко до обиды — на него обрушилась мгла и солнце в миг погасло.       В самолёте Юнги случайно уронил блокнот. Когда он поднял его, страницы перемешались, открыв ему конец. На нелинованном листе он своим почерком выделил каждый слог имени и выписал буквы в столбик, а затем кто-то, совсем детским неуклюжим почерком, прибавил им клоны. Он не мог вспомнить, чьё это имя и кого он учил писать. Запустив пальцы в волосы, он с отчаянием сжал их, не понимая, почему ему хочется плакать, откуда берется непонятная ему тоска?       Он остался в одиночестве и принял то единственное, что ему оставили в подарок — он погрузился в сон.       Безымянный, сцепив за спиной пальцы, смотрел на дерево перед собой — могучее, сильное, излучающее свой собственный свет. Несколько эмр покинуло своё убежище, чтобы взять немного света. Причудливые создания размером с ладонь. Одно крыло, как у бабочки, другое похожее на плавник. Он их называл по-своему — Прядильщики. Он задумчиво вслушивался в шелест густой кроны с яркими мясистыми листьями. Ему редко попадались такие деревья и самое место им было в Бескрайности, под надзором эмр. Когда эмры выпьют весь свет, дерево растает, искрошится в белую пыль, исчезнет с глаз.       — Дай бабочке два крыла, и она устроит хаос. Оставь одно — и она заденет только душу.       Он думал о том, что теперь видит мальчик, где он и как на этот раз обошлись с ним — позволили ему право на сон или отобрали? И что будет, когда и он кончится? Безымянный невидящим взглядом смотрел на неровности молодой коры, её шероховатость и непоследовательность, и шёл против шеренги своих мыслей. Какова вероятность, что из песка он снова станет нитью? Сохранится ли до того момента Вселенная, придержит ли она свой распад, чтобы он успел вдохнуть воздух ещё раз? И сколько удачи понадобится, чтобы эти двое встретились вновь? И кто в следующий раз будет встречать мальчика?       Позади него мяукнул кот. Он повернул голову.       — Да, знаю.       Ему пора было уходить, нужно отдать новое имя, но он не торопился — чего у него впрок, так это времени. Люди с жадностью голодающего тянутся к этому ручейку, водят носом по земле в его поисках, подбирают алмазные крошки, принимая их за капли, а когда получают ничтожную щепотку дара, не используют его, а кладут в тайник и требуют ещё. Больше и больше. Потому что бояться, потому что знают — они потеряют себя, свои имена и жизни. Однако ценность жизни заключается именно в её конечности. Он был бы рад поделиться с ними своим проклятием. То, что для них грезится как символ могущества, для него является непрекращающейся чередой утрат. Все они — прибывшие и ждущие — для него, как капли дождя: за ними придут другие, и как частицы снега — каждый со своими воспоминаниями, схороненными своей единственной неизлечимой болезнью — сознанием. Он непрестанно наблюдает, как их души растравляет страх, перерождающийся в веру, как они, перемешивая безумие и отчаяние, слепо отыскивают дом. И всё для того, чтобы звучала музыка. Он никогда её не слышал, у него нет возможности охватить сплетение отдельного смеха и крика в единое целое, он не может вобрать чувства всех разом и посмотреть на них со стороны, он не может её услышать, но она есть. Непрестанно звучит, расстилается эхом повсюду, дразня Бездну, не позволяя ей погрузиться окончательно в сон, демонстрируя ей её жестокость и сострадание. Она служит ей напоминанием, и однажды она умолкнет в ожидании ответа. Но будет ли он ещё здесь, услышит то, что для других уже не будет представлять смысла? Или его удел закончится?       Он ничего не боялся, он давно забыл большую часть того, из-за чего люди создают свои пути и идут по ним, он давно смирился с тишиной на свои вопросы — он больше отвечал, чем спрашивал, и он давно научился разбавлять свою участь, ухаживая за порядком, как за садом, находя в этом толику удовольствия. Но внутри него, в обросшей струпьями времени душе, дрожал крошечный атом страха — он останется один, в вечной паузе, за которой больше не последует нот.       — Интересно, когда же ты наконец произнесешь и моё имя тоже? — обратился он к спутнику. Вся его усталость, вся тяжесть бремени и одиночества проскользнули в приподнятом уголке губ.       Кот прищурил глаза в улыбке и ничего не ответил.