Голубая лента

В восемь лет Сяо Чжань на День рождения от Государственной Системы получает самый ценный, по его мнению, подарок (если, конечно, не считать тот шикарный трехколесный велосипед в четыре и поломанный на пару лопастей вертолет, хитрым образом выменянный у соседского паренька годом спустя) – ленту. Она красивая, атласная, и так здорово смотрится на тоненьком запястье, что первым делом он решает похвастаться ею перед родителями. Чжань еще не понимает толком, зачем ему нужна эта лента, и чувствует себя необычайно разочарованным, когда вместо радостных возгласов и поздравлений, отец с матерью переглядываются с читаемым выражением «думаю, нам нужен второй ребенок, я хотела бы внуков в старости» на лицах. К счастью, с памятью у Чжаня средненько, и печальный инцидент быстро опускается сразу на пару пунктов вниз по шкале важности, когда на следующий день Исин – одноклассник и лучший друг по совместительству – хмурится и бросает на его запястье завистливый взгляд. Еще бы! У Исина она красная, невзрачная и совсем не переливается всеми цветами радуги на солнце. Прятать ленту Чжань начинает с пятнадцати. Рубашки с длинными рукавами, пуловеры, пиджаки и вязаные свитера становятся обычной его одеждой. Чжань быстро понимает, что с лентой, да и с ним самим что-то не так, раз люди вокруг перешептываются, насмехаются и чуть ли не пальцами тычут, стоит случайно оголить запястье. С подсказки все того же Исина он штурмует Интернет и получает первый жизненный удар такой силы, к которому психологически оказывается совершенно не готов. И как любой загнанный в угол подросток, Сяо Чжань первым делом пытается избавиться от проблемы. От своей голубой, отвратительной со всех сторон ленты. План, конечно, провальный изначально. Потому что больно. Потому что никто не догадался сказать ему, что чертова лента дается навсегда. Потому что перед глазами – незнакомый расплывчатый образ и «только не смей, слышишь?». Не смеет, конечно, но учится справляться. Выстраивает вокруг себя высоченные каменные стены – хрен пробьетесь! – прячет настоящее лицо за целой коллекцией масок-реакций и «доживает» оставшееся в школе время, растрачивая, кажется, все мировые запасы похуизма. В университете Сяо Чжань, наученный горьким опытом, мастерски маскирует ненавистный аксессуар. И ни одна душа не догадывается, что его лента чем-то отличается от нормальных алых лент однокурсников. Даже та девчонка, с которой он лишается девственности на втором курсе, не видит ее. Бурчит, конечно, на утро, замечая отсутствие «связи», но с удовольствием дает ему еще пару раз – почему, в конце концов, нет? А потом появляется вторая, третья, четвертая, благо живут они во времена раскрепощенных нравов и свободы выбора, вне зависимости от предназначения. Нет, оно, предназначение, присутствует, но мало кто готов ждать того единственного, выбранного генетическим кодом, растрачивая лучшие университетские годы на одиночество. Сяо Чжань раз за разом убеждает себя, что Система ошиблась, наградив его «не тем» цветом, ведь с девчонками у него складывается просто отлично, но в глубине души все равно знает, что никакой ошибки нет. И ничего, кроме физического удовлетворения, после всех тех ночей, проведенных с сокурсницами, не ощущает, что надоедает к третьему курсу необычайно. И получение диплома становится его единственной целью. А еще появляется возможность выкраивать время для своего давнего увлечения, которое не имеет совершенно никакого отношения к будущей профессии, но приносит приятное осознание собственной разносторонности и восполняет тягу к прекрасному. И потому Чжань, ни секунды не раздумывая, с отложенной стипендии и мелких подработок в один из дней покупает себе не то чтобы крутой, но достаточно хороший профессиональный фотоаппарат, с которым потом мотается в свободное от учебы время по Шанхаю и пригороду и фотографирует, фотографирует, фотографирует. – Невозможно жить так, как ты, – считает своим долгом сообщить Исин, запрыгивая на койку прямо в уличных джинсах, наверняка рассчитывая на реакцию патологически аккуратного друга. Но Чжань только соглашается невнятным «угу», автоматически поправляя сбившийся на локте рукав худи, и возвращается за письменный стол к зубрежке первых признаков сердечной недостаточности. – Господи, как можно быть таким задротом в твоем-то возрасте? В ответ несется очередное рассеянное «угу», и Исин понимает, что встряска другу катастрофически необходима. Он не одобряет попыток Чжаня кому-то что-то доказать, бросаясь из крайности в крайность, подобно маятнику. У него не так много времени, чтобы привести в исполнение свои планы – учеба в Академии искусств оказывается делом муторным и неблагодарным, мечта о сцене пока что так и остается мечтой, а вот травм и разочарований уже наберется на приличный такой сарай. Но он все же выделяет день для «реабилитации» товарища и возвращения его в мир живых людей, а не фото, бесконечных конспектов и трупаков в морге при университете. И да, он все еще считает, что лента Чжаня намного красивее его, а потому категорически против, чтобы тот ее прятал – кому она сдалась в двадцать первом веке? Таких «не красных» лент, как у Сяо Чжаня, не один десяток.

***

Чжан Исин называет это «Большой охотой». Сяо Чжань не разбрасывается громкими словами и склонен называть все своими именами – пустой потерей времени и «у тебя в Академии девчонок что ли не хватает?», получая в ответ искренне возмущенное «ты бы видел этих выпендрежниц!». Чжань тратит на поиск причины для отказа два часа своей жизни, но достойных отмазок так и не находит – его в очередной раз берут на «ты мне друг или где?». И, прихватив сумку с фотоаппаратом – никто же не мешает совместить полезное с приятным, – он тащится ближайшим воскресным вечером в Чанфен, обещая и себе, и Исину не отпугивать красоток постной физиономией. Они делают ровно две робкие попытки познакомиться с представительницами прекрасного пола, которые (слава всем богам!) проваливаются прежде, чем Исин, разочарованный последним «отвали», решает, что Большая охота сегодня не удалась, и заваливается на ближайшую скамейку возле озера. Чжань не слишком радуется выбранному месту, замечая толпу веселящихся подростков на небольшой площадке слева. И тишину нарушают не только смех и громкие разговоры, но и небольшие юзбишные колонки возле них, разрывающиеся от долбящих хип-хоповских битов. Вечерние танцы в парке не редкость, но именно сейчас, когда лимиты лояльности к социуму исчерпаны подчистую, Сяо Чжань предпочел бы тишину и уединение. Но дружеский долг традиционно срабатывает на ура, потому что Исин, взгрустнувший от неудачи с девчонками, оживает и с интересом поглядывает на выкрутасы, которые устраивает малышня. Чжань никогда в жизни не испытывал ни к кому и ни к чему подобной страсти, как его друг к танцам, не понимал его, но принимал, в связи с чем засовывает свое недовольство поглубже и утыкается в фотоаппарат, пролистывая последние кадры и удаляя наименее удачные. – Эй, ну ты глянь! Хороши же, черти! – вскрикивает Исин, отвлекая Чжаня тычком в плечо. Тот вскидывает голову и не может не засмеяться от щенячьего восторга, застывшего поперек чужого лица. Пожалуй, это станет достойным пополнением в коллекции снимков «Чжан Исин долбанутый». – Ты не туда смотришь, бро, – Исин моргает ослепшей совой после вспышки, но продолжает рукой указывать в сторону танцующих. – Давай, подойдем, а? Хочу поближе увидеть. – У них и без нас достаточно зрителей, – качает головой Чжань, отказываясь приближаться к людям ближе, чем на безопасные полсотни метров, – ты знаешь, я не фанат толпы. – Пятнадцать минут, Чжань? Не заставляй умолять! Народу действительно прибавляется. Ребят полукругом обступают прохожие, в основном такие же юные и необремененные жизненными проблемами. Чжань в свои несерьезные вроде бы двадцать один чувствует себя рядом с ними многое повидавшим и взрослым. В конце концов, он уже может самостоятельно определить причину смерти, и прошел все возможные круги ада на клинической практике, а это вам не баттлы в парке устраивать. Да и музыка такого формата ему не по душе. И все же он послушно следует за Исином. Они не лезут в первые ряды, становясь позади всех, и это радует. Друг пританцовывает в такт, отзеркаливает некоторые, особенно удачные с его точки зрения движения и даже подробно комментирует все происходящее, на что Чжаню, если честно, плевать чуть больше, чем полностью, но он кивает, как будто действительно понимает. Чжань переминается с ноги на ногу, намереваясь вернуться обратно к скамейке, но взгляд цепляется за яркое пятно, которое оказывается в центре света от фонаря, освещающего импровизированную сцену. Ему не то чтобы интересно, но он вглядывается в мальчишку в ярко-зеленой футболке, что наворачивает финты ногами, а потом автоматически вскидывает фотоаппарат и начинает фотографировать. Пацану не больше шестнадцати, и, вроде бы, на вид совсем нескладный, взъерошенный, словно воробей, в нелепой футболке не по размеру, раскрашенными гематомами коленями и в стоптанных кедах с кислотно-салатовыми шнурками, только что-то в его лице цепляет, и Чжань щелкает затвором, пытаясь уловить каждое мимолетное выражение чужой мимики. Исин присвистывает от восторга и оборачивается к нему, мол, смотри! Смотри, как могут! Могут, кивает Чжань, и улыбается. – Ты все равно лучше. Но внезапно что-то происходит. Мальчишка, наплевав на музыку, резко замирает, выпрямляется и, развернувшись, смотрит прямо в объектив камеры. Или на самого Чжаня – хрен поймешь. Встает истуканом, и недоуменные шепотки среди его друзей говорят о том, что заминка незапланированная и вовсе не является частью танца. Чжань тушуется, но по инерции делает еще один кадр, а потом отчетливый спазм выкручивает запястье, да с такой силой, что от неожиданности он чуть не роняет камеру на асфальт, и благо та висит на шее, потому что удержать ее не получается. Чжаню не то чтобы больно, но чувство такое, словно кто-то медленно и откровенно безжалостно вытягивает из его тела жилы. Он недоуменно смотрит на ослабевшую руку, и понимает – как нет? – что дело в ленте. И если глаза его могут обманывать и та полупрозрачная серебристо-голубая нить, что тянется от ленты, всего лишь иллюзия, то собственные ощущения – не очень приятные, но ожидаемые – вполне реальны. Рано или поздно это должно было случиться. И лучше бы поздно, думается Чжаню. Он прослеживает направление сверкающей нити, связавшей два запястья, и сталкивается взглядом с тем самым мальчишкой – футболка, кеды, распахнутые в половину лица глазища. Волной отчаяния перемешивает внутренности за пару секунд, запирая дыхание. Это шутка какая-то, серьезно. Тупая шутка. Но Система не ошибается. Природа не ошибается. И если еще остается право на выбор, то вот оно, то самое время, этот выбор сделать. – Эй, бро, с тобой все нормально? Ты побледнел, – Исин хватает Чжаня за локоть, но тот скидывает чужую руку, не прерывая зрительного контакта с мальчишкой. «Ты разве не видишь?!» – вертится раскаленным на языке, но остается не озвученным, потому что нет, никто не видит, кроме них двоих. И это единственное, что утешает. Исин ждет ответа, машет рукой перед глазами, привлекая внимание, но Чжань отмахивается только и вздрагивает крупно, не справляясь с накатившей паникой, когда пацан делает несколько несмелых, больше инстинктивных, чем осознанных шагов навстречу. Чжань медленно качает головой – не надо – и кричит внутри себя, ударяя непроизнесенными словами больнее, чем камнями: «Не подходи! Я не хочу всего этого!», и мальчишка останавливается, поджимает губы и хмурит брови. И будь Чжань проклят, если не чувствует за десяток метров, как фонят во все стороны его разочарование и обида. Ничего, думает Чжань, он мелкий совсем, переживет. А вот за себя он совсем не уверен. Настолько, что быстро разворачивается, и, ничего не объясняя Исину и не давая себе времени передумать, уходит. Тот догоняет, конечно, но уже у выхода из парка. – Ты… он… – шепчет потрясенно Исин, но Чжань упорно продолжает молчать. Только добравшись до своей комнаты в общежитии, Сяо Чжань замечает, что его колотит крупной нервной дрожью, а во рту противно от горького привкуса безнадежности. И лишь один человек в это самое мгновение действительно способен его понять и оправдать в своих же собственных глазах. Он доходит до кровати на ватных ногах и, присаживаясь на самый краешек, достает из кармана джинсов телефон и набирает номер по памяти. Мать слушает, не перебивая. Впервые, наверное, их разговор состоит из его дрожащего голоса и ее тяжелого дыхания. Обычно, все с точностью наоборот. И выговориться, вытащить из себя слова, словно гной из раны, – необходимость. Чжань не нуждается в советах или упреках, только в едва слышном, но теплом – мой мальчик! – с того конца провода. И он кутается в тепло ее голоса, как в одеяло, и отогревается – словом за слово, словом за слово. – Как ты можешь вот так, одним махом, отказаться от своего счастья? – А что ты предлагаешь? – он злится не на нее, на себя, но сдержать рвущееся наружу раздражение не получается, – носить за ним портфель в школу, мазать коленки зеленкой и поить газировкой на свидании? Ему двадцать один, он видел на тех самых кругах ада клинической практики, как умирают и рождаются люди, видел, как распахивают грудную клетку, как в чужих руках продолжает свое биение такое слабое человеческое сердце, и сейчас его собственное, кажется, сходит с ума. Но мама вздыхает, и Чжань как будто возвращается на годы назад, чувствуя себя несмышленым ребенком, не осознающий прописных истин. – Он же вырастет, как ты не понимаешь? Неужели эти несколько лет так много значат? Для Чжаня ответ на этот вопрос однозначный. У него перед глазами все еще стоит тот худющий, угловатый подросток смешных пятнадцати-шестнадцати лет. И надо быть окончательно спятившим, наверное, чтобы допустить, пусть даже только внутри собственной головы, возможность каких бы там ни было отношений с парнем – с этим конкретным малолетним парнем! – пусть даже одобренных Системой.