Голубая лента

С главным врачом отношения не ладятся с первого дня. Чжаня раздражает избыток энтузиазма, дурацкие, совершенно несмешные, если не сказать обидные, шутки и систематические попытки сунуть любопытный нос в зону его комфорта. Да и внешний вид непосредственного начальника вызывает жуткий диссонанс: ну серьезно, не может взрослый тридцатипятилетний мужчина выглядеть на семнадцать! Правда, последнее никак не сказывается на профессиональных качествах, потому что с наивной мальчишеской улыбкой он имеет все отделение и в хвост, и в гриву с особым смаком и жестокостью. И руки золотые, в чем Чжань убеждается, ассистируя главному, на первой же операции, когда от волнения едва ли выходит не трястись совсем уж отчаянно. Но справляется как-то, возможно, благодаря насмешливому взгляду из-под маски и прозрачных очков, мол, трусишь что ли, вот такой взрослый, смелый и трусишь? И Чжань только фыркает презрительно, крепче перехватывая инструменты, – еще не хватало! В общем, восхищение в нем граничит с тупой неприязнью, и работать в таких условиях необычайно сложно, но деваться-то особенно некуда. После университета найти работу оказалось не так просто, и это чудо, что его без рекомендаций взяли в одну из лучших частных больниц Шанхая. И поэтому он смог позволить себе довольно хорошую квартиру в презентабельном районе, не новую, но вполне прыткую машину и растущий, пусть и медленно, счет в банке. – Это временно, – в очередной обеденный перерыв по секрету сообщает ему Лю Хайкуань – анестезиолог с их отделения, который, видимо, на полставки подрабатывает психотерапевтом для новеньких сотрудников вроде Чжаня. – Скоро он переключится, поверь. Многие через это прошли. – Он ненормальный что ли? – Ну, думаю, тут врожденная наглость смешалась с приобретенным опытом, – Хайкуань немного рассеяно чешет кончик носа и вздыхает, – это он так проверяет твою нервную систему. Сяо Чжаню двадцать шесть и ни в каких проверках он не нуждается. Со своей работой справляется, а все остальное не должно никого волновать. Не должно, но волнует. Главврач назло скрипящему зубами от раздражения Сяо Чжаню вызывается курировать его работу, а потому часы их общения увеличиваются вдвое – привалило же счастье! И все бы ничего – притерпелось, забылось, но так случается, что именно доктор Лу становится невольным свидетелем его неосторожности. И та тайна, которая сопровождала долгие годы, вмиг становится «не тайной» для начальника. Чжань лишь на мгновение теряет бдительность, когда после смены заглядывает в уборную, и вот тут, прямо у раковины при мытье рук, его и ловят. Заглядывают с интересом через плечо и усмехаются. – Я так и знал, что ты необычный. Красивая. Чжань не сразу понимает, что речь о ленте. Быстро одергивает рукав халата, который еще не успел сменить на повседневную одежду, и разворачивается, не зная, что говорить и как себя вести. Он слишком долго скрывался, и потому оказывается совершенно не готов, что кто-то, кроме самых близких людей, узнает о наличии на его запястье не алой ленточки. И нет, ему давно не стыдно. С годами он убедился – таких, с цветастыми лентами, вокруг достаточно много, но так и не смог избавиться от привычки не сверкать своей. Это только его, личное, бережно хранимое от чужого любопытства и кривых взглядов. – Извините, я спешу, – тихо говорит Чжань, обтирая руки одноразовым бумажным полотенцем, и пытается обойти главврача, но тот будто специально перекрывает путь к выходу. – Встретил его уже или еще в поиске? Чжань судорожно сглатывает, мнется несколько секунд, отводя глаза, а потом кивает: – В поиске. – Удивительно. – Тянет доктор Лу, перекидывая вместе с насмешливым взглядом единственное слово – лгун! – Ему бы поторопиться, а то наши сестрички тебя уже делят вовсю, а узнают о цвете, и медбратья делить начнут. Глядишь, разберут по частям, ничего не останется, – он улыбается так сладко, что у Чжаня от обилия сахара судорогой сводит желудок. – А я вот встретил, – продолжает начальник и поднимает левую руку, демонстрируя палец со скромным колечком из белого золота. Ну, круто, что еще сказать? Чжань и раньше видел это кольцо, но не предполагал, что оно обручальное. А главврач смотрит внимательно и будто ждет поздравлений, только у Сяо Чжаня с поздравлениями так себе, а вот сочувствия к тому человеку, который каждый день вынужден терпеть и общаться с доктором Лу, хоть отбавляй. – Я рад за вас и желаю счастья, – все же выдавливает он из себя максимально вежливо и, выбрав момент, проскальзывает мимо коллеги к выходу. Благо длина ног позволяет преодолеть расстояние до двери в три шага, чтобы у Лу не было возможности его остановить и продолжить разговор. – Ммм, спасибо, – несется ему в спину слегка разочаровано. И очевидно более чем, что это вовсе не конец, и они не раз еще вернутся к теме его ленты. И жевано-пережевано в голове миллионы раз, и столько же раз спрятано в самый дальний угол души, завешано засовами, заперто замками, но рвется наружу все равно. И Чжань соврет, конечно, если скажет, что этот короткий разговор ничего в нем не задел. Доктор Лу, сам того не ведая, растревожил гнойную опухоль в душе, что росла и крепла последние пять лет. И если тогда, в двадцать один, он был уверен, что не пожалеет о своем выборе, то сейчас эта уверенность не столь очевидна даже для него самого. Все чаще Сяо Чжаня преследуют бессонные ночи, накрывающие, словно одеялом, тянущей пустотой. Во время бодрствования эта пустота не чувствуется, заполненная под завязку суетой рабочего дня, но стоит голове коснуться подушки, тревога и «все ли я сделал правильно» возвращаются. И лишь проводя пальцами по ленте и чувствуя, что нить на месте, он на время успокаивается. И объяснить эти свои метания Чжань не может. Единственное, что он знает точно – это не совесть. Точно не совесть. Случись ему прожить тот момент еще раз, Чжань бы поступил точно так же.

***

Сяо Чжань не то чтобы не любит ночные дежурства в приемном отделении, но третья ночь подряд выпивает последние силы, не хуже какого-нибудь вампира, заставляя чувствовать себя уставшим на половину года вперед. И черт бы побрал доктора Мо, которую он соглашается подменить, позорно купившись на щенячий взгляд и «у меня муж из Японии вернулся». Единственное, что радует, что вокруг не вертится главврач, следящий за каждым шагом и комментирующий все промахи с особенным ехидством, но и организм работает на пределе, словно искрящая красным батарея, грозя сдаться и отключиться через пару часов. И ладно бы ночи были спокойными, но, как назло, и часа без происшествий не проходит: то авария с жертвами, то пьяная драка, то параноидальные пациенты, выдумывающие себе болезни и берущие больницу осадой, и даже прейскурант совсем не бюджетных цен их не останавливает. В общем, Чжань заебался еще вчера, а потому без каких либо намеков на угрызения совести перекладывает трех оставшихся «героев» местного бара на свеженького доктора Ян, только заступившего в первую ночь, а сам прячется в ординаторской в надежде перехватить бутерброд и кофе. На часах половина второго, а в кофемашине лишь густой кофейный осадок на дне чаши, и это капец как несправедливо по отношению к уставшему Сяо Чжаню. Он готовится взвыть от разочарования, когда на пороге ординаторской появляется Мэйин – ангел-хранитель и личный ассистент в одном лице, – с кружкой, от которой тянется шлейф умопомрачительного запаха только что сваренного кофе, и небольшим контейнером в руках. Она протягивает все это «богатство» Чжаню, пропуская мимо ушей слова благодарности, и, не скрывая ноток сочувствия, осторожно говорит: – У вас десять минут, доктор. В первой пациент с подозрением на перелом ноги. Он сейчас в рентген-кабинете. – Десять так десять, – послушно кивает Чжань, открывая контейнер и вынимая бутерброды. Он бы и за семь справился, но отсиживает на зудящей заднице все выделенное ему время. И сам не может объяснить свое нетерпение. Перед комнатой для первичного осмотра Мэйин отдает ему рентгеновские снимки и карточку, на которой ровным аккуратным почерком выведено «Ван Ибо, 21 год». Чжань хмыкает неуклюжести нынешней молодежи, и твердо дергает дверь на себя, цепляя на губы приветливую улыбку. – Здравствуйте. Я – доктор Сяо, ваш лечащий врач. Готовы… – Чжань сбивается на полуслове и чувствует, что покрывается густым румянцем. Конечно, ему не впервой видеть целующихся людей, и то, что это парни делает ситуацию пикантной, но не критичной, хотя нашли время, ну, правда. Радует, что им хватает моральной ответственности прерваться с приходом врача, но все же Чжань непроизвольно в смущении опускает глаза вниз, прямиком на их руки, и зависает взглядом на несколько долгих секунд. Зависает не столько на сплетенных пальцах, сколько на точь-в-точь как у него, Чжаня, голубой, с перламутровым переливом ленте на одном из запястий. И пропускает удар – замершего в груди сердца, пульсирующей в висках крови, приливной волны паники, размазавшей его по прибрежным скалам и лишившей дыхания. А еще острого раздражения. Чжань усилием воли сохраняет улыбку, стараясь ни словом, ни взглядом не выдать весь ураган эмоций, который захлестывает его изнутри. И все же, несмотря на скомканные извинения от одного из парней, ядовитые нотки в голосе спрятать не получается. – Можно ли посторонних попросить выйти и подождать в коридоре? Мэйин, проводи юношу и отдыхай. Твоя помощь не потребуется. Чжань пробует неизведанное до этого момента странное чувство на вкус, катает на языке, словно кусок быстро тающего мороженого, и оно ему не нравится. Совсем. Как не нравится и едва заметная, кривая ухмылка на чужих губах. С трудом сосредотачиваясь на работе, Чжань проходит в глубь кабинета и закрепляет снимки на негатоскоп, но где-то там, на задворках сознания, продолжает пульсировать неотвратимое «Ван Ибо». И мама была права: мальчишка вырос. Возмужал. Стал очень красивым парнем, хотя еще тогда, в парке было понятно, что так и будет. И мальчишка его узнает, конечно, как нет, пробивая тяжелым взглядом сквозную дыру меж лопаток размером с кулак, странно, что сердце не вываливается, должно же? Но молчит. Молчит все то время, что Чжань изучает снимки, специально затягивая время. Молчит, когда просит завернуть штанину джинсов и показать ногу. Лишь вздрагивает едва заметно, стоит чуть сильнее, чем нужно сжать ступню тонкими пальцами. И Сяо Чжань, несмотря на хваленую выдержку, закаленную в том числе вниманием прилипчивого главврача, дергается, словно больно именно ему, и поднимает голову, растерянно вглядываясь в лицо бледного до синевы Ибо. Тот больше не скалится, неровным движением смазывает выступившие на висках капли пота, но глаз, наполненных доверху тоской, не прячет. – Извините, я буду осторожнее, – негромко говорит Чжань, но голос изменяет, и приходится прокашляться, чтобы вернуть себе хотя бы толику уверенности. Ему становится нестерпимо жарко и хочется трусливо сбежать, вызвонить доктора Ян, сплавить пациента, обещая перехватить взамен сразу троих, и спрятать, наконец, в глубоких карманах больничного халата дрожащие ладони. – Не надо извиняться, все нормально, – мальчишка сама серьезность, и Чжаня топит желанием провести пальцем по складке между бровей, чтобы разгладить. Нормально ли? Чжань мысленно качает головой, сомневаясь, что происходящее можно назвать этим словом. – На рентгене перелома нет, это связки, – он отходит от кушетки на полшага, продолжая смотреть. – Я знаю, не впервой, – кивает Ибо. – Просто мой… друг решил перестраховаться. - И это правильно. Я сейчас выпишу болеутоляющие и наложу повязку, но дома обязательно ее снимите и приложите к ноге лед. Вы еще танцуете? – Чжань сам не знает, зачем заводит разговор на эту тему. Но он хороший врач, и клятву Гиппократа давал, а потому не имеет права не предупредить. Дождавшись еще одного кивка, Чжань мягко продолжает: – Придется перетерпеть около месяца, если не хотите в будущем получить осложнений. Хорошо? - Я вас услышал, - уклончиво отвечает Ибо, и у Чжаня чешутся руки надавать ему по глупой голове. Упертый. Чжань затягивает эластичный бинт вокруг ступни, но пальцы отказываются гнуться, и, несмотря на весь имеющийся за плечами опыт, получается очень неловко, и атмосфера вокруг наливается тяжестью, словно почти фиолетовые грозовые тучи влагой, от сгустившегося воздуха нечем дышать, и непонятно совершенно, смеяться надо или плакать. Наверное, Ибо тоже ощущает всю несуразность ситуации и ерзает по кушетке, нервно подгрызая ноготь на мизинце. А ведь по представлению Системы они сейчас должны, как минимум, составлять планы совместной жизни на ближайшие полгода, а на деле вон оно как все получается. Нелепо. – Вот и все, – Чжань скорее рефлекторно несколько раз успокаивающе проводит по чужой ноге, но, осознавая, что делает, быстро одергивает руку и прячет в карман халата. – Я позову вашего… друга. Это провал. Он трусливо отходит к двери, и уже готовится стартовать до границы с Россией – там уж точно не найдут, но останавливается – не может не – когда Ибо окликает его: – Я хотел спросить. Имя. Как вас зовут, доктор Сяо? Чжань оборачивается, борясь с желанием спрятать горящее лицо за ладонями, и да, мальчишка имеет право знать, по всем законам – человеческим и не только – имеет. – Сяо Чжань. – Я не буду вас преследовать или искать, Чжань-гэ, обещаю. Но, если захотите – когда-нибудь – мой номер телефона есть в карте. И если Сяо Чжань думает, что дышать за отгородившей их друг от друга дверью станет хоть чуточку легче, то глубоко заблуждается. И знает точно, что да, не станет – ни искать, ни навязываться. Странным образом, это разочаровывает.