Стекляшка

Поначалу кажется, что Рапунцель ведёт её наугад, просто выбирает первую попавшуюся дверь подальше от кухни; но оглядевшись, Кассандра понимает, что они находятся в её комнате, в нежно-розовых пудровых стенах, среди изящной светлой мебели на тонких ножках. Здесь всё такое — изящное и светлое, будто бы невесомо парящее в воздухе; только широкая кровать покрыта тяжеловесно-ярким, лиловым покрывалом, режущим глаз сочностью цвета среди всего эфирного великолепия. Кассандра откидывается спиной на стену, поборов подспудный страх запачкать собой безупречно светлую поверхность. Невольно скрещивает руки на груди. — О чём ты хотела поговорить? В глазах Рапунцель мелькает тоска. — Ты хочешь оставить в себе Опал?.. Кассандра мрачно опускает голову: — Я не хочу сейчас об этом говорить, прости. Я, как минимум, должна обсудить это с Квирином, чтобы что-то решать. — Но зачем? Откуда у тебя вообще такие мысли? Вот чёрт. Неужели так сложно разок услышать и остановиться, когда просят? Она не знает, что допустимо отвечать сейчас. Посвящать Рапунцель в тайны Братства — уж точно не время. — Во-первых, он даёт и вправду ценные способности, если ими управлять. Не могу сказать, что достигла совершенства, но… делаю кое-какие успехи. Во-вторых, ты не думала, что если Опал лишится носителя, засилье чёрных камней начнётся опять? Тут же она понимает, что Рапунцель может на такое ответить; становится леденяще тревожно, и в то же время мелькает мысль — она ведь для того так и сказала, чтобы услышать наконец этот ответ, разве нет?.. Но ту, как ни странно, перспективы обрести невиданную силу, равных которой никто не знал, кажется, больше уже не привлекают. — Думаю, мы сможем с этим разобраться. — О, правда? Интересно, как? — вскидывает голову Кассандра. — Что, серьёзно, за столько лет никто не нашёл способа уничтожить Опал, или хотя бы сдерживать чуть более эффективно, чем попросту никого не подпускать близко, а Вэриан вот так возьмёт и разберётся?.. — Кассандра. Рапунцель делает несколько шагов назад, плавно опускается на край кровати. В глубине сознания мелькает ассоциация — мимолётная, тягостная, странная. — Я… понимаю это. Надо признать, это даже великодушно с твоей стороны. Но неужели ты не видишь, что Опал делает с тобой? Хм. Интересно знать, к чему она клонит. Кто-то поделился с ней всё-таки частью секретов Братства, или… — Не вижу, — чуть саркастически, с вызовом произносит она. — Что Опал делает со мной? Помолчав, Рапунцель медленно пожимает плечами, как-то покато их после этого опустив, и лишь потом произносит: — Ты стала другой. — Да. Такое случается с людьми. Знаешь, не всегда тут замешаны артефакты. — Я не об этом. — А о чём? — Не делай вид, что не понимаешь. Ты стала опасной. Она поднимает голову, глядит на Кассандру внимательно, печально и напряжённо; и в её глазах горит тревога, беспокойство и страх, будто бы это совсем не Кассандра, будто кто-то другой стал опасным — а она искренне спешит предупредить об этом лучшую подругу, чтобы та была осторожна, пока не поздно. Кассандре казалось, что после всего, что сегодня было, её, измотанную, усталую, ещё и полувыпитую янтарём, ничем уже не пробьёшь. Напрасно. — О. Тебе рассказали об этом твои дорогие подданные, что поют злые песенки об опаловом монстре, верно? Или что, решили с Юджином пожить светской жизнью, сходили на популярный спектакль? Или ты купила себе пасквильную книжонку, почитать на досуге?.. Какое-то мгновение они ещё смотрят друг другу в глаза; затем Рапунцель резко опускает голову, и как-то нервически сжимает руки на коленях, будто устыдившись. — Слушай, я знаю, что наделала много дерьма, — Кассандра чеканит это слово с каким-то потаённым злорадством, будто вчерашний школяр, горланящий бранную песенку под окнами академии. — Прекрасно знаю. Да, прощения не прошу, смысла не вижу, ничего это не изменит, да и смешно, но это не значит, что я не в курсе. Рапунцель коротко вздыхает, будто намереваясь что-то сказать, но всё-таки молчит. — Но то, что я всё это сделала, не объясняет для меня другого. Как ты, утверждая, что я осталась твоим другом, что ты готова меня по-королевски простить и что всё можно исправить… как ты допустила, чтобы эта чёртова грязь про меня расползлась по всей Короне? А после того, как слышала, какими словами меня зовут твои распрекрасные подданные, что про меня болтают, пишут, поют и ставят на сцене, — как ты могла смотреть мне в глаза, там, в домике, говорить, что скучала, что рада оказаться со мной в команде, что… всё остальное? Повелась на чьё-то мутное письмо ради встречи со мной — и сносила при этом спокойно все истории об опаловом монстре, о чудище, о дьяволе? Я не спорю, — быстро добавляет она, заподозрив, что Рапунцель вот-вот ответит, не дав договорить, — не спорю, что всё это заслужила. Да, про меня сочинили и много небылиц, но… это было ожидаемо, после моих поступков. Я не жалуюсь. Но зная обо всём об этом, снова искать со мной контакта, рассказывать про дружбу… как? Зачем? Для чего всё это? Кассандра судорожно глотает воздух ртом, закончив столь длинную тираду, чувствуя, что на грудь будто лёг тяжеленный груз. Она… не ждала от себя такого. Думала, будет злиться, огрызаться, обвинять — но нет, всё это звучит совершенно иначе. В том, что она сказала, слишком хорошо слышно, что ей больно; это… лишнее, явно лишнее сейчас. Она жалеет почти что. — Я не знаю, — тихо, бесцветным голосом произносит Рапунцель, чуть заметно качая головой; по её макушке скачут золотые блики. — Мне тоже было больно это всё слышать. Но… ты ведь сама мне столько говорила про долг монарха, про то, что скоро я стану королевой, что должна заботиться прежде всего о народе, верно? Так думаешь, было бы правильно их переубеждать? Навязывать, что им говорить и что думать, запрещать все эти мерзкие истории, песенки, пьесы, разворачивать пропаганду, убеждать их в том, что всё было не так… просто потому, что ты мой друг?.. Кассандра замирает. Чёртов груз, лежащий на груди, будто прорастает внутрь, разрывая что-то в сердце, продираясь сквозь него корнями. — Я не знаю, — эхом повторяет Рапунцель ещё раз. — Ты не заслужила такого, конечно. Даже близко такого не заслужила. Но… ты ведь понимаешь, что такое народная молва? — она неуклюже, совершенно неуместно добавляет в голос капельку фальшивой весёлости. — Скажи им хоть что-то — преувеличат стократ. Иначе это не работает. И я… и мне пришлось бы представить тебя едва ли не рыцарем в сверкающих доспехах, просто чтобы перечеркнуть тот образ, что уже для тебя нарисовали. Мне пришлось бы много лгать. Ты думаешь, это… правильно? Лгать своему народу, причём не для того, чтобы сделать ему же лучше, а просто из личного интереса? Думаешь, это достойно монарха? Вопрос звучит совсем не риторическим. И достаточно искренним, чтобы заслуживать ответа. — Нет, — глухо, надтреснуто произносит Кассандра; и тут же, рассерженно прокашлявшись, повторяет уже громче: — Нет. Ты права, это недостойно. Ей отчего-то ужасно больно говорить это. Но иначе никак нельзя. Они молчат пару секунд. И Рапунцель выдыхает с какой-то странной лучистой усмешкой: — Вот видишь. Ты частенько сердилась, что я совсем тебя не слушаю. Но… чему-то ты меня всё же научила. Поспорить здесь не с чем, но что-то в её интонации неуловимо задевает Кассандру; и из того круговорота вины и осознания своей неправоты, в котором она успела почти что потонуть, — выдёргивает обратно, даря слабое, но спасительное раздражение. — Похвально, — холодно хмыкает она. — Но на кой чёрт было вообще сообщать всем и каждому о том, что случилось в Тёмном Королевстве? Да, да, я понимаю, я вас предала, и я подобное заслужила, но… это попросту неразумно. И недальновидно. Смертельно опасные артефакты — не лучшая тема для интереса обывателей. И уж то, что один из них звал их ненаглядную принцессу, попутно разворотив полкоролевства камнями, — тем более, разве нет? А вот этот вопрос — уже почти риторический, если честно. Ответ она знает наверняка. Это скорее уж изощрённое издевательство… в какой-то степени. Рапунцель понуро опускает голову. — Совершенно с тобой согласна. Мы с Юджином крупно поругались тогда, и… я сказала ему почти то же самое. За исключением того, что не считаю, что ты этого заслужила. Ты наш друг. Прости нас. Мы должны были сохранить тайну. Это конечно, тоже сейчас лишнее; но — Кассандра, отчего-то чувствуя, что так будет правильно, кивнув, выдыхает: — Не бери в голову. Вам не за что просить прощения. Да и… это не имеет значения больше. Я тут только ради дела. — Кассандра… — Пожалуйста, — с нажимом произносит она. И прикрывает глаза, будто надеется таким образом защититься от неотвратимо грозящего разговора — как дети прячутся под одеялом от подкроватных монстров. И способ безотказный. Разговора и впрямь не происходит. Между ними повисает только блеклая, сухая пустота; даже груз на груди будто выцветает, тает в пространстве, оставляя после себя ничто. Ей пусто. Очень, очень, очень пусто. — Спасибо за убежище, — говорит она, кажется, только для того, чтобы стало чуть менее пусто. — Условия… содержания шикарные. Не волнуйся, мы оставим всё как было, по возможности. — Кассандра… — устало выдыхает Рапунцель. — Ну не нужно хоть этого. Пожалуйста. Ты сама прекрасно знаешь, что вы можете использовать здесь всё что угодно, и как пожелаете. От меня не убудет. Не нужно… вот так. Тем более… если ты тут только ради дела. — Да. Пожалуй, ты права. Спасибо. Кассандра водит пальцами по гладкой, свежеокрашенной поверхности стены. Они пытаются удержаться, сопротивляться, но в пустоту утягивает безвозвратно. — Слушай, я… Я хочу, чтобы ты знала — мне очень, очень неприятно выделывать с тобой все эти штуки, — Рапунцель будто выкидывает в отвесную скалу последний крюк, силясь уцепиться, не соскользнуть. — Янтарная клетка, оковы, сдерживание… Я понимаю, что это необходимо. Но мне так тягостно. Кассандра сухо усмехается: — Мне тоже. Острие крюка пропахивает камень со скрежетом, соскальзывает вниз. В пустоту. — Я пойду, пожалуй, — Рапунцель поднимается с кровати. И Кассандра, плавая в какой-то прострации, думая почти уже о чём-то своём — или, скорее даже, не думая вообще, — откликается совсем машинально: — Спасибо. Ох, неловко выходит. Рапунцель зачем-то накидывает капюшон. Открывает дверь и серой тенью растворяется в коридоре.

***

Накрывает её почти сразу, как она и предполагала. Несколько минут она стоит, не меняя позы, по-прежнему опираясь спиной на нежно-розовую стену; и едва отпускают мандраж, волнение и злость — душным мешком наваливается ватная, глухая усталость, будто выпивающая всё тело, оставляя лишь оболочку. Умом Кассандра, понимает, впрочем, что усталость эта была и раньше — просто было не до неё; хотя едва ли это что-то сейчас меняет. Она добредает до кровати, ложится прямо на покрывало. Чует запах цветочного парфюма, каким обрабатывают во дворце бельё после стирки; за эти чёртовы полгода — он не изменился. По счастью, у неё сейчас нет сил вспомнить из-за этого что-нибудь ненужное. Она уже близка к тому, чтобы провалиться в мутную дремоту, но внезапно понимает, что в убежище как-то подозрительно тихо. И, дойдя до входной двери, находит прикреплённую под замком записку:

Ушёл в лабораторию, надо кое-что обсудить. Я ненадолго.

Кассандра машинально сминает меж пальцев характерно шершавую бумагу; кажется, это обрывок листа из папки Вэриана. Она возвращается в комнату принцессы — в голове иронично всплывают слова о том, что можно использовать здесь что угодно, и чуть неловко, но что уж делать, раз начала, — и снова ложится на кровать. Возможно, всё-таки проваливается в сон, потому как лязга входных замков, стука дверей не слышит вовсе; и в реальность возвращается лишь тогда, когда открывается дверь в комнату. — О. Вот ты где. Гектор подходит ближе, мягко касается её виска тыльной стороной ладони. — Как ты? — Такое себе, — она охотно ластится к его руке. — Жить буду. Но у меня такое чувство, будто я состою сейчас только из тоненькой такой шкурки, и… я скучаю по всему остальному. Хотелось бы его обратно. — О, понимаю, в какой-то степени, — Гектор мимолётно усмехается; ложится на другую сторону кровати, с явным наслаждением вытягивая тело, сохраняя ощутимое расстояние между ними. — В лабе хорошо, там нет всей этой дряни. Надеюсь, тебе завтра тоже дадут туда прийти… без сдерживания, совсем. Кассандра коротко пожимает тем плечом, что не утыкается в упругий матрас. Было бы неплохо, да. Но сейчас не выходит об этом даже думать. — Вы обсудили, что хотели? — Н-ну… В целом да. Завтра утром за нами придут, — он фыркает, кажется, забавляясь звучанию этой фразы. — Квирин посмотрит на твои способности, оценит ситуацию с опалом. А его сын сразу займётся восстановлением оружия и прочими янтарными штуками. И, надеюсь, в процессе ничего не сотрёт с лица земли, — он скептически кривится, чуточку переигрывая, впрочем. — Зачем ты так с ним себя ведёшь? Он щурит циановые глаза, растягивает губы в улыбке; Кассандра невольно, сама почти что не замечая, пододвигается чуточку ближе. — Ну. Я ревную. — Ой не ври. — Я и не вру. Знаешь, мне невыносимо думать, что этот малолетний смазливый выскочка смел за тобой увиваться, — произносит он, драматично растягивая слова, и сам же при этом и смеётся. — О, а вдруг ты всё же была близка к тому, чтобы ответить взаимностью?.. — Гектор, — она пытается посмотреть на него строго; получается, впрочем, не слишком. — Я серьёзно. — А я совершенно серьёзен. Не щадишь ты моих чувств, — но мгновение спустя он всё же стирает с лица гримасу. — Ну… ладно. Если честно, это объяснить не так-то просто. Он поправляет невидимую сбившуюся прядь в волосах Кассандры, легко касаясь пальцами её лба, — и тут же убирает руку, кажется, поддразнивая немного. Она упрямо не меняется в лице. — Просто парень уж слишком, опасно беззаботен. Будто точно знает, что именно с ним никогда ничего фатального не случится. Помнишь ведь то чёртово оружие, да? Мне даже делать особо ничего не пришлось. Сосуд с кислотой стоял на одной из полок, ничем не закреплённый… и если бы здание по какой-то причине хоть чуточку содрогнулось — случилось бы ровно то же самое. Просто он отчего-то был уверен, что оно не содрогнется. Что так можно. Ну и зеркало, и документы, которые украла Зан… Без комментариев. Кассандра припоминает котлы, рванувшие под землёй в Старой Короне. Возразить ей нечего. — Я подозреваю, откуда такое взялось. Парень талантливый, увлечённый, пользуется, видимо, всеобщей симпатией. Даже если устроит взрыв или пожар разок-другой — наверняка сойдёт с рук. Простят, понадеются, что потом он придумает что-нибудь, что с лихвой всё окупит. Оно, может быть, так и будет, но… В нашей ситуации ошибка может быть смертельной. И непоправимой. Ты понимаешь. Последнее звучит довольно зловеще; но Кассандра откровенно ухмыляется словам о том, как Вэриану всё сходило с рук, и не обращает особого внимания. — Квирин его очень любит, и хоть и пытается быть строгим, выходит не слишком. Помнится, он упоминал, как сыночка как-то раз запечатал его в янтарь… Эй, ты почему так смотришь? — Да так, — хмыкает Кассандра. — Просто сыночка после этого отсидел в тюрьме. Об этом ты не слышал? Гектор недоверчиво щурится: — В тюрьме? За то, что заточил папашу в янтарь? Да ладно, Квирин не стал бы… — Ну нет. Вообще всё было совсем не так. Она сомневается на секунду, стоит ли рассказывать; но что плохого — если ограничиться только правдой, разумеется? История в Короне и так известная, ни для кого не секрет. И… быть может, стычек в их так называемой команде станет чуть меньше. Она рассказывает. Про камни, заполонившие Корону, про то, как Вэриан использовал янтарь в попытке бороться с ними; про заточённого Квирина, про бурю и эвакуацию. Гектор насмешливо кривится, слушая, и Кассандре по-прежнему нечего на такую реакцию возразить. Но ей отчего-то неприятно. Он громко свистит, вытягивая трубочкой покусанные губы, когда речь заходит о зельях и автоматонах, о том, как королеву взяли в заложники. Но лишь когда Кассандра завершает рассказ попаданием Вэриана в тюрьму, позволяет себе нарушить молчание: — Ладно. Что сказать… история впечатляет. И сама по себе, и тем, что он мало чему научился. А как он вышел на свободу? — Ну, врать не стану, тут я толком не в курсе, — хотя ошиваясь поодаль Короны, она слышала немало слухов, зачастую противоречивых. — Говорят, из тюрьмы бежали бандиты, попытались захватить королевство, но Вэриан помешал им. Подробностей не знаю. Я была… уже не в Короне тогда. — О. Ну я и говорю — впечатляюще. Жаль, что ему не помогло. Даже странно. — Вообще он здорово поменялся за это время. В лучшую сторону. — О, то есть раньше было ещё хуже? Кассандра обречённо выдыхает, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. — Слушай, ты правда думаешь, что твои упражнения в остроумии помогут ему прозреть? Может, проще и разумнее поговорить напрямую, а не устраивать этот обстрел сарказмом на потеху публике? Окончание реплики неожиданно звенит в воздухе, и Кассандра понимает, что повысила голос. Они в молчании смотрят друг на друга; губы Гектора растягиваются в улыбке, и сердце колет уже почти позабытой досадой — хотела бы она видеть сейчас его глаза. — О, да ты просто заступаешься за старого дружка, — вкрадчиво говорит он и протягивает руку; его пальцы скользят по её волосам, опускаются на шею. Выпитая янтарём до дна, Кассандра едва ли способна сейчас на какие-либо физические нагрузки; но так или иначе, тема разговора начинает казаться чуть менее важной. — Ну да. Разумеется, — в тон, шёпотом отвечает она. — Дело именно в этом. — Но в чём-то ты права, быть может. Я подумаю, — он щекотно проводит фалангой пальца по нижнему краю её губ. И тут же убирает руку, и добавляет неожиданно серьёзно: — В конце концов, можешь считать, что я просто завидую. Я в его годы слышал от окружающих в основном пожелания прогуляться до всяческих интересных мест. Он аккуратно, будто походя, берёт её кисть в свою — причём в правую. Пальцы тут же греет странным, неестественным жаром. — Ты спрашивала, что с ней, помнишь? — Да. Было дело. Сотню лет назад, — она припоминает момент, когда впервые сама захотела нырнуть в циан. Насколько же всё тогда было иначе. — Это последствия той травмы, о которой я говорил, — произносит он неохотно. — Ты же всё исправил с помощью магии? Он грустно усмехается. Соединяет их кисти теснее, переплетая пальцы, и Кассандра чувствует, что эпицентр жара в его ладони — почти в середине, чуть сверху. Кажется, именно там, где с тыльной стороны расположен символ Братства. — Ну. Во-первых, не я… это так, просто для чистоты фактов. Во-вторых, даже магией, даже сильной, не всё и не всегда можно исправить. Там изначально раздробило почти все кости. Лечить и восстанавливать… разными методами… пришлось несколько лет. Не думай, что хватило одного заклятия — и всё сразу встало на свои места. — Как со мной, — виновато, еле слышно говорит Кассандра. Он слабо улыбается: — Ну, я рад, что за эти годы столького нахватался, что тебя сумел вылечить так просто. Но и ситуация там была совсем другая. А я… мне тоже, в общем-то, здорово повезло. Сколько лекарей, сколько сильных магов говорили, что здесь нельзя ничего восстановить! А в итоге — она просто болит и воспаляется иногда. Довольно редко. Это почти не мешает. Он чуть сжимает руку Кассандры, прокатывая волну напряжения от запястья до пальцев. — Хотя выдвижные клинки были всё-таки отличным выбором. Надеюсь, мальчишка с ними ничего не сделает. — Гектор… — Что? Я о том, что его лаба уж точно не самое безопасное место. — Слушай, а как ты так умудрился? Чтобы так выборочно, на одной кисти, но при этом раздробить все кости? Она тут же понимает, что вопрос не лучший. Лицо Гектора явственно мрачнеет, от былой весёлости не остаётся и следа. — Да так. Полез туда, куда меня вообще не звали, защищать того, кто об этом вообще не просил. Как понимаешь, защищать в итоге пришлось меня, и объективно, при моей тогдашней подготовке — иначе и быть не могло. Я был… ну, как раз в возрасте Вэриана, примерно. Кассандру даже почти что не колет ревностью; она слишком хорошо догадывается, кого именно он мог тогда полезть защищать. И кто его потом лечил своей магией; и почему он говорит сейчас об этом так неохотно, мрачно, чуточку морщась на каждом слове. — Ну, знаешь, урок вышел преотличный. Воспаления в руке — небольшая плата за то, чтобы понять, что ты не всесилен, — говорит он негромко; и, помедлив, ещё тише добавляет: — Жаль, я не понял тогда кое-чего ещё. — Чего?.. — спрашивает Кассандра одними губами. Так, что можно при желании не расслышать. — Того, что не стоит лезть туда, где ты не нужен. И уж тем более — к тем, кому ты не нужен. Она не осознаёт толком, почему на этой фразе болезненно колет сердце: — Это… не всегда так уж просто понять. То, что ты не нужен. — Совсем не просто. Но тоже стоит научиться пораньше. Он медленно закрывает глаза, заставляя циан погаснуть. — Она могла бы сама тебе всё объяснить… в таком-то возрасте, — Кассандра смутно чует, что от неё это звучит немножко лукаво; но желание поддержать Гектора, да и, что уж там, живая всё ещё неприязнь берут верх. — Тем более, если ты знал её с самого детства. Глупо было ожидать, что ты сам всё поймёшь. Возможно, ей просто так было удобно. — Слушай, ну разумеется, ей так было удобно. И она сделала для меня достаточно, так что имела на это полное право, — он неожиданно, чуть резко подносит кисть Кассандры к своим губам, коротко целует костяшки. — Ладно. Хватит. — Прости. — Всё нормально. В конце концов, я сам это начал. Он прижимает тыльную сторону её ладони к подбородку, покалывая кожу щетиной. Мрачные отголоски разговора тихо блекнут, растворяясь в воздухе. Кассандра скользит взглядом по лицу Гектора, не спотыкаясь сейчас о циановые огни, видя, как постепенно проступает на его губах едва различимая улыбка. А после сама прикрывает глаза и считает его вдохи. На таком расстоянии приходится несколько напрячь слух, чтобы их расслышать. Но ей хорошо именно так, и ближе её не тянет; не только потому, что тело наверняка потребует того, с чем само же сейчас, ослабленное янтарём, едва ли сумеет справиться. Есть кое-что ещё, и за это, после всего, что было, определённо стыдно: она чувствует, что вот-вот уснёт, пусть даже на пару часов, и не то чтобы не доверяет, но… Это просто трудно. Чисто рефлекторно, как упасть спиной вперёд в чьи-то руки. И раньше, в прошлой жизни, не всегда и не со всеми она могла спокойно заснуть; а уж когда поживёшь в обличье опалового монстра, которого каждый малолетний рыцарь в папиной кастрюле рад обезглавить, — инстинкт самосохранения неизбежно переходит все грани разумного. Ей стыдно за это. Правда. И едва ли Гектор мог о таком подумать, но тем не менее — она благодарна ему сейчас за это расстояние между ними, за этот сдержанный контакт. Она засыпает легко и неожиданно надолго. И ей почти спокойно.