Стекляшка

Процесс откровенно издевательский. Кассандра стоит, вытянувшись спиной вдоль металлического штыря, покрытого янтарём; хорошо так, от души, сплошняком покрытого — поэтому она очень, очень старается не шевелиться лишний раз, чтобы этого янтаря не коснуться. А шевелиться приходится: на стержне закреплены такие же разноразмерные круги, заключающие её будто в клетку, и Вэриан то двигает их, то просит её поменять позу — чтобы проверить, пострадала магия опала или нет, и если пострадала, то насколько. И это сейчас — когда она только вошла в раж, только вспомнила, как хорошо ей со своими силами, и уже со стынущим сердцем ждала расставания. Сейчас — её мучают этой слабостью, то погружая в неё, то извлекая обратно, то просто притапливая, оставляя не пустой, но наполовину пустой. Она чувствует себя собакой, у которой перед носом вертят куском мяса; хотя, впрочем, нет — скорее собакой, у которой перед задницей вертят кнутом, да похлёстывают для острастки, то слабей, то сильнее. Процесс откровенно издевательский. И это не считая ещё частых соприкосновений с янтарём, заставляющих морщиться и шипеть, точно от ожога. Вэриану, впрочем, это всё тоже явно удовольствия не приносит. Он стыдливо сжимает губы, когда Кассандра шипит от боли, и даже бросает иногда «извини» или «потерпи», когда шипит она особенно громко. Или вот ещё — чудесная фраза — «совсем немножко осталось»; в первые раз пятнадцать она даже почти что верила. — Парень, ты не в курсе, может, — вкрадчиво цедит Гектор разе на двадцатом, — но другие люди слегка иное понимают под «немножко». Он сидит, откинувшись спиной к стене, скрестив руки на груди, и следит за Вэрианом из-под полуприкрытых век, обжигая циановыми огнями. Бинтуронги возлежат у его ног, придавая сходство с каким-нибудь монархом на помпезном портрете. Хотя сильнее всего, если честно, он похож сейчас на самовлюблённого ублюдка — ровно как и тогда, в их первое с Кассандрой знакомство. Неловко признаться, но её это даже распаляет чуть-чуть; а ещё ей приятно думать о том, что она, в отличие от многих, знает его совершенно другим. Но это всё, что скрашивает этот гадский процесс исследования. — Так, ну ладно… полагаю, почти что и всё, — нечто подобное Вэриан тоже бурчит под нос уже не впервые; но сейчас и вправду отчёркивает нарисованную таблицу — и кладёт папку, и переводит взгляд на Кассандру. — Ты как? Она медленно сгибает и разгибает пальцы, ощущая в них опаловую силу, будто боясь, что она вот-вот опять пропадёт. — Терпимо. Освободишь меня — будет ещё лучше. — О, верно, — он снимает кольца, позволяя ей отойти наконец от чёртова штыря. — Можешь пока отдохнуть. Гектор, если тебе интересно взглянуть на мои наработки… пожалуйста, — Кассандре кажется, он намеренно делает голос миролюбивым, хотя в прищуренных глазах мелькает сомнение. Гектор, пожав плечами, с нарочитой ленцой садится к нему за стол. А она минут двадцать и вправду отдыхает, мерно гладя скользнувшего на колени Ханнана, приучая мир не вертеться вокруг, покачиваясь, точно на карусели, и усмиряя в сердце назойливую боль; но потом — берёт себя в руки, и решает спросить наконец то, что второй день уже комом сидит в горле. Пока здесь нет ни Рапунцель, ни Квирина, который отъехал куда-то по делам; и чёрт знает, когда представится другой случай. — Вэриан, — негромко зовёт она. — Можно один вопрос? — Да? — Подскажи, пожалуйста… ты не знаешь, как там мой отец? — во рту внезапно пересыхает. — Он вернулся? Поднявшись с места, Вэриан отходит от стола, оставив Гектора в одиночестве изучать чертежи. Застывает в паре шагов, неловко теребя раструб перчатки, и говорит со вздохом: — Он… нет, не вернулся, — и опускает взгляд, так, будто в этом виноват. — Но Рапунцель говорила, что он присылал письмо недавно. Я не в курсе деталей, можешь у неё уточнить. — Рапунцель?.. — Кассандра хмурит брови, чуя, как в сердце рождается недовольная муть. — Какого чёрта он прислал письмо Рапунцель? Он ушёл в отставку, он уже не работает на её семью, и… у него что, больше нет в Короне друзей и знакомых? — Им он, вероятно, тоже написал, просто они мне не сообщали, — резонно возражает Вэриан. — Знаешь, она упоминала это мимоходом, совершенно спокойно, так что не думаю, что там что-то страшное. Ты же знаешь, у неё всегда все эмоции на лице, — он тепло усмехается. Тот Вэриан, которого она знала ещё пару лет назад, никогда бы подобного о ком-то не сказал. Это не плохо, нет. Просто он бы так не сформулировал, это точно. — Если хочешь… если есть какие-то проблемы… — чувствуется, как он аккуратно подбирает слова, — я мог бы с ней поговорить. Если тебе так будет легче. — Ну нет. Не надо, — тут же говорит она, и добавляет, заподозрив, что это прозвучало слишком резко: — Спасибо. Я сама поговорю. И живёт с этой мыслью до самого вечера, катает её в голове, постепенно смиряясь — но в то же время и боясь, что вот-вот распахнётся дверь, и войдёт Рапунцель, и говорить им придётся сегодня; но, по счастью, этого не происходит. Поначалу она неслышно бродит по лаборатории, то негромко общаясь с бинтуронгами, то разглядывая хитроумные механизмы, пробирки с сомнительного вида веществами и толстенные книги; чёрт, если Вэриану дали это место совсем недавно — когда он успел натащить сюда столько… всего? Фоном до неё доносятся голоса Гектора и Вэриана, которые то сравнительно мирно что-то обсуждают — точнее, первый сыпет вихрем колких насмешек, а второй обороняется, пряча в дежурном дружелюбии контратаки, — то почти что спорят, переходя на повышенные тона. Она благоразумно не лезет. Частично потому, что ни черта в предметах разговора не понимает, а выставлять себя неразумной девчонкой желания нет; но в основном просто ради того, чтобы не привлекать внимания Вэриана к простому факту — она до сих пор без янтарной клетки, до сих пор способна творить камни, и вероятно, стоило бы это исправить. Потом она тихо просачивается в каморку, где недавно экзаменовал её Квирин, — и находит там давнишний куб, и на ближайшие часы ей есть чем заняться. Правда, места на фанере осталось немного — так что о камнях привычного размера можно забыть, и она творит только иглы; короткие, тонкие, они покорно растут под её руками и тройками, и десятками, хотя даже особого гнева она, кажется, не ощущает. Не считая того, что всё ещё помнит о письме, которое отец написал Рапунцель. Она выходит из каморки много позже, чтобы обнаружить, что никто её здесь и не искал. Парни сидят за столом, склонившись над крупным, в половину столешницы, листом бумаги, исчерканным небрежными письменами; и Вэриан как раз поднимается с места, подходит к янтарной конструкции, на которую снова надеты круги, и регулирует их размер, наблюдая за показаниями таблички. — Ну как? — вполголоса спрашивает Кассандра, подходя к Гектору. — Не передрались ещё за моё сердце? — Твоё сердце?.. — ухмыляется он, вскидывая брови. — Да при чём тут оно вообще? Вот если не бить этого парня по рукам, читая вслух технику безопасности, он определённо нас всех укокошит. Так что уйди и не мешай работать, женщина. Она успевает резко, подкравшись сзади, применить на его руке коротенький, почти что дразнящий болевой; он — скользнуть пальцами другой руки по внутренней стороне её бедра, заставляя вздрогнуть; и всё совершенно незаметно, за крохотную секунду, что проходит до того, как Вэриан откликается от своей машины смерти: — Никого я укокошивать не собираюсь. Просто решительные времена требуют решительных мер, в том числе, зачастую, и капельки риска. И кстати, у меня прекрасный слух! — А лучше бы у тебя, парень, прекрасным было чувство самосохранения. Но Кассандре кажется, что пикируются они уже более безобидно; и та мелькнувшая между ними неприязнь, грозившая вмешаться в дело, — гаснет потихоньку. Впрочем, быть может, и вправду только кажется. — Слушай, пожалуйста, можешь дать мне на пять минут мой меч? — говорит она Вэриану максимально невинно, будто просит всего лишь открыть окно или что-то вроде. — Просто мне бы очистить свой тренировочный кубик. Если можно. Помедлив секунду, Вэриан отпирает один из шкафов и извлекает оттуда меч; затем идёт в каморку, галантно пропуская Кассандру вперёд, а за собой оставляя дверь открытой. И только там — вручает ей клинок. — Действуй. Охотно стиснув в ладони рукоять, изрубая чёрные камни, она успевает задуматься над тем, чем такое доверие вызвано; а после — Вэриан сам подтверждает часть догадок: — С обеих сторон лабы замки непростые, — с какой-то неловкой, смущённой и гордой одновременно улыбкой поясняет он. — Это довольно древняя магия, реагирует не просто на ключ в моих руках, но и на мой… эмоциональный портрет, если вкратце. Ну, или папин. Та, что в убежище, ещё рассчитана на королевскую семью, но не важно. Если вы скрутите меня, или убьёте, или даже приставите мне клинок к горлу — это ещё не поможет вам сбежать. Да и решетить здесь стены и потолок камнями — затея тоже не очень: не исключено, что будет обвал, и не понятно ещё, кто после него останется в живых. Это звучит почти… радостно. Восторженно даже. Ну да, конечно, лаборатория, в которой ты проводишь свои не самые безопасные опыты, — никак не защищена от обвалов; конечно; но Кассандра думает об этом лишь фоново — в конце концов, ничего решетить здесь она и вправду не собирается. — Круто, — сдержанно кивает она. — У вас всё рассчитано, как я погляжу. — А ты как думала, — ещё шире улыбается Вэриан. И всё же от этого разговора Кассандре внезапно становится легко — почти что радостно. Клинок чёрной бабочкой порхает в руках, превращая многолучистую звезду камней в груду обломков, а игольчатого ежа — в коротко остриженного, гладкого, кубообразного ежа, готового к новым экспериментам. — Спасибо, — кивает Кассандра, наконец возвращая меч. Вэриан медлит чуть-чуть, но уходит. Она методично разрушает обломки, очищая пространство, не ощущая никакой проблемы в том, чтобы испытать спокойствие. И после — снова упражняется в сотворении камней, кажется, до самой ночи. Всё завершается лишь тогда, когда в убежище возвращается Квирин, и Вэриан тут же начинает собираться, складывая чертежи. Она крепко обнимает Мару и Ханнана на прощание, прижимаясь лицом к их усатым мордам; а после — покорно, даже устало, бредёт обратно по коридору, снова таща перед собой на запястьях осточертевшую клетку, лишь сейчас ощущая, как измотанный опал надрывно, мучительно болит. Гектор и Вэриан продолжают что-то полушёпотом обсуждать, но ей до этого уж точно нет дела. Двери распахиваются с лязгом, и Кассандра, едва ей освобождают руки, протискивается первой сквозь янтарные прутья — мрачно понимая, что будет больно, но никак уж этого не избежать. Сосущая слабость, дикая тоскливая пустота прошивают её мгновенно — так пронзительно и ярко, точно в первый раз, точно и не было этих почти что суток привыкания к янтарю. Она упрямо застывает на месте, держа спину в струнку, а на губах — натянутую улыбку. Ждёт, когда вслед за ней просочится Гектор, морщась от каждого касания прутьев; и бросает «до скорого» почти весёлым и бодрым тоном; и снова ждёт, пока Вэриан запрёт дверь, и ещё одну дверь, чтобы оттуда, из коридора, уж точно не расслышать никаких звуков. И лишь затем — позволяет себе откинуться на стену, и по ней сползти на пол бессильной тряпочкой, и одними лишь губами бесцветно озвучить: — Твою мать.

***

Мерзко, мерзко. С этой сосущей слабостью Кассандры только и хватает на то, чтобы поужинать чуть ли не через силу, кое-как привести себя в порядок да упаковаться в постель. Лёжа на неуютно шикарном белье — сахарно-розовом, чуть поярче стен, — бессильно кутаясь в одеяло и постепенно уплывая в сон, она вспоминает, как хорошо было ещё недавно, когда силы были на месте, когда никто не мешал творить камни — по которым она за какой-то день успела истосковаться… Как хорошо было чувствовать себя собой. Чёрт. Пускай Квирин не сказал ничего ужасного, и вообще дал прогноз довольно оптимистичный — её откровенно пугает ощущение, будто для себя она уже всё решила. Решила то, что решать ещё преждевременно; и главное — самое скверное — опираясь при этом исключительно на эмоции. Так нельзя. Гектор проскальзывает в комнату неслышно; она, лежащая с закрытыми глазами, замечает его присутствие, лишь ощутив, что кто-то лёг на другую половину кровати. И подняв веки, сразу упирается взглядом в его обнажённую грудь; он позаимствовал рубашку, кажется, из шкафа прислуги, и… решил её не застёгивать. Совсем. Сон отступает, пока она жадно изучает собой же оставленные царапины, засосы и укусы; кое-какие начали заживать или почти уже зажили — у него-то всё в порядке с регенерацией, — но иные, отчётливые, с особой силой оставленные метки всё ещё остаются яркими. Для каких-то она способна даже припомнить историю появления — возможно, чуть подробнее, чем сейчас бы стоило это делать… — Знал бы, что тебе так понравится, надел бы её раньше, — тихо говорит он. — Мог бы просто ничего не надевать, — фыркает Кассандра, скользнув кончиками пальцев по краю уже подзабытой, но всё ещё знакомой ткани. Одежда для прислуги во дворце никогда разнообразием не отличалась. Гектор ложится напротив неё, оставляя по-прежнему осторожную дистанцию — пусть и заметно меньшую, чем вчера. — Самое обидное — что меня сейчас ни на что не хватит, — жалобно выдыхает она, не прекращая, впрочем, водить пальцами по ткани, щекоча ногтями кожу. — Как мы вернулись, пришибло сразу, немногим легче вчерашнего. А говорили, что я быстро привыкну… — Всё в порядке, — легко усмехается он и добавляет то, от чего у Кассандры болезненно колет сердце: — Я понимаю. — Прости, — она опускает руку, сочтя это сейчас неуместным; ловит его взгляд, и хочет ненадолго нырнуть в циан, чтобы помочь, — но его ладонь неожиданно проворно прикрывает ей глаза: — Эй. Не нужно. Ты и так измучила опал сегодня. И хватит просить прощения, мы это уже обсуждали. — Всё равно, — она едва уловимо ластится к его руке. — Тебе тоже постоянно дерьмово, ты два дня уже не видел Вико и… даже не можешь взять Мару и Ханнана с собой. — Не могу? Кто сказал? Мне никто не запрещал, если ты об этом. Но это было бы жестоко и глупо. Это дикие звери, им нужна свобода и простор, возможность прогуляться и побегать, а не клетка, даже королевская. А вот нам с тобой, по-моему, тут неплохо, — его ладонь спускается ниже, ложится ей на скулу. Кассандра молча выдыхает. Ей нечего ответить, да и оправдаться нечем тоже. Она прикрывает глаза, наслаждаясь теплом его руки, и тут же понимает, что напрасно — в сон опять утягивает неумолимо. Это чертовски досадно: так хочется, пускай даже и чувствуя себя пустой оболочкой, хотя бы полчаса просто отдохнуть, полежать и поговорить… Но в этом полусне один эпизод, за прошедший день не раз назойливо выплывавший из памяти, опять вспоминается особенно остро. — Слушай, — она распахивает глаза, часто-часто моргает, возвращая себя в реальность. — Знаешь, есть один… случай, который со мной произошёл когда-то. Не то чтобы я хотела это скрыть, во всяком случае, от тебя. Но странное дело: обычно я о нём попросту не помню, но если вспоминаю, он отчего-то кажется очень важным… И она рассказывает о трактире в небольшом городишке, у которого, к стыду своему, даже название уже не может вспомнить; о вежливом незнакомце в тёмно-бордовой рясе, об их короткой встрече, о странном символе на его обгоревшем теле. — Сейчас, после всего, что узнала, я понимаю, что ничего особенно тайного он не сообщил. Но тогда, когда никто вообще не мог ничего объяснить… для меня это было важно, понимаешь? И он пришёл сам, и не взял денег, и не попросил ничего взамен. И потом, бывало, я вспоминала его слова, и они помогали мне. Он, может, не сообщил ничего особенно тайного, но… нетайное он смог правильно сформулировать. — Да, пожалуй. Сформулировано и впрямь дельно. Кажется, Гектор уже предвидит её не заданный пока что вопрос. Немудрено, впрочем. — Как думаешь, это был тот парень из башни, которого не нашли, которого считали погибшим при пожаре? Ну, из дневника Зельды? — Похоже на то, — он задумывается ненадолго, припоминая, видимо, детали той истории. — Возраст и прочее сходятся. Ну или… может, их философия пошла дальше, может, это какой-то последователь. Всякое может быть. Но скорее всего, всё-таки он. — Думаешь, мне не стоило рассказывать об этом Квирину? — Ну… Не стоило рассказывать, чтобы что? Кассандра, помедлив, хмуро говорит правду: — Чтобы он его не убил? Как я понимаю, учёным Тёмного Королевства было что предъявить этим… коллекционерам. Наверное, заслуженно, меня там не было. Но он мне помог в нашу встречу. И я бы не хотела в благодарность… сдать его убийце, знаешь ли. Помимо того, он вполне может знать об опале ещё многое. Но сейчас мы едва ли сможем с ним связаться, минуя Квирина. — Ну, делать это через Квирина — в любом случае не лучший вариант, — криво усмехается Гектор. — Тот парень тоже едва ли сочтёт, что королевский учёный, узнав, что он жив, прибыл мирно поболтать за жизнь за рюмкой чая. Так что, думаю, нам и вправду лучше будет заняться этим самим, после Затмения. Если… это будет ещё актуально. Да. Если будет. — Так ты считаешь, я правильно сделала? — звучит идиотски. Более чем. — С моральной точки зрения?.. Понятия не имею. Меня там тоже не было, я появился, считай, уже в самом финале. И за реакцию Квирина не поручусь. Он всегда казался адекватным, но то, что тогда случилось… Да чёрт разберёт. Не то чтобы я хорошо его знаю. Он никогда мне не был близким другом или вроде того. Повисает тягучее молчание, и Кассандра понимает, что от такого разговора даже сон почти ушёл. Ей не хочется продолжать тему; и, кажется, лишь поэтому она роняет довольно глупое: — Ну да. Поэтому ты так травишь его сыночка за то, что он заковал когда-то папашу в янтарь. — О, знаешь ли, далеко не только за это, — он принимает её полушутливый тон, и на сердце становится чуть легче. — И я не травлю, я устраняю пробелы в воспитании. — Разумеется. — И судя по всему, небезуспешно. Хотя, пожалуй, рано ещё говорить наверняка. Кстати, если что, мы с Квирином вчера рассказали ему про оружие. У Кассандры резко холодеет в груди; позабытое было чувство вины просыпается снова. Вероятно, по её лицу это видно уж слишком ясно, и Гектор тут же поспешно добавляет: — Прости, я… наверное, мне стоило у тебя спросить, но так уж сложился разговор. Квирин первым завёл эту тему. И вообще говоря, он прав. У нас и так достаточно проблем, чтобы подобными секретами ещё наживать себе лишних. — Ну уж не мне здесь возмущаться, что ты о чём-то не спросил, — горько усмехается Кассандра; и тепло его ладони снова кажется незаслуженным, как и днём, только ещё острее. — И… как он отреагировал? — На удивление адекватно. Я от него даже не ожидал. — Он зол на меня? — Это за что ещё, за то, что не хотела погибать под лучом его чудо-машины? Ты думала о своей безопасности, точно так же, как и они. Он, по счастью, это понимает. А вот сделал ли выводы касательно… рабочего процесса — уже более интересный вопрос. Но кстати, — его голос почти мгновенно, неуловимо оплетает бархатная насмешка, — с чего тебя вдруг так взволновали его чувства?.. Будь этот вопрос задан чуть-чуть иначе, Кассандра, верно, задохнулась бы от чувства вины вперемешку со злостью. Но сейчас, но так — напротив, становится легче. Хотя она, разумеется, и вправду такого не заслужила; но от этой мысли — отчего-то почти не больно. И рука Гектора, за время разговора будто бы слившаяся почти с её скулой, начинает медленно двигаться вниз, заставляя вздрогнуть. — И не думай, что я не заметил, как ты на меня смотрела сегодня. Когда я травил твоего приятеля, как ты изволишь выражаться. — Как смотрела? — она чуть заводит голову назад, обнажая шею, охотно принимая эту игру. Вместо ответа Гектор приближает к ней лицо, резко выдыхает, щекоча кожу. — Брось. Тебе ведь нравится, когда я плохой парень. — Тебе не говорили, что плохой парень и самовлюблённый хамоватый мудак — это разные вещи?.. — звучит не очень убедительно, впрочем, потому как его пальцы уже скользят вдоль её подбородка, неумолимо опускаясь ниже. — Нет, никогда. Я-то думал, это как раз одно и то же. Он внезапно, резко приникает губами к её шее, коротко целуя и тут же кусая, облизывая и терзая тонкую кожу зубами. Кассандра глухо стонет, выгнувшись, и подаётся навстречу, почти не контролируя этого, сама поражаясь тому, что её взяло так быстро, так сильно. И это при том, что поганая слабость никуда не делась, по-прежнему опустошает и сковывает всё тело — вот только не мешает почему-то требовательно постанывать, извиваться и подставляться под ласки. Свободная рука Гектора резко задирает подол тонкой кофты, ныряет вниз — и тут же пропахивает ногтями кожу от ключиц до ложбинки между грудями, чудом не задевая опал; наверняка останутся ярко-красные, сходящиеся к одной точке царапины — должно быть, красиво. Чёрт, чёрт, чёрт. — Как жаль, что тебя сейчас ни на что не хватит, — одними губами шепчет он. Вероятно, это всё ещё правда; она всё ещё чувствует себя совершенно пустой, ослабленной и бессильной — хотя с каждой секундой это кажется всё менее существенным аргументом. — Да, и правда жаль, — хрипло, на выдохе, соглашается она; но тут же его ноготь глубоко, с силой впивается в сосок, причиняя сладкую боль. — Чёрт, да прекрати, я же сама на тебя сейчас наброшусь! — О, тебе же будет хуже, — смеётся он, оттягивая ворот, оставляя слабый засос на плече. — На тебя янтарь действует сильнее моего. Завтра будешь вообще никакая, даже с кровати подняться не сможешь, — его язык ныряет в ямку между ключицами, так что фразу приходится ненадолго прервать, — так и проваляешься весь день… — Хватит! — без всяких шуток, от того, чтобы наброситься, её и вправду отделяет ещё пара мгновений и пара касаний, не больше. Но тут он слушается. Резко отстраняется, убирая руки, выставляя их перед собой ладонями вперёд, точно сдавшись; и на прощание только коротко целует её в губы, и прямо в эти же самые губы и шепчет: — Всегда знал, что у тебя нет никакой выдержки. — Вот засранец, — возмущённо выдыхает Кассандра, скрещивая руки на груди, откатываясь максимально далеко на край кровати. По счастью, уснуть всё-таки удаётся быстро. Но о том, что ей снится, она едва ли кому-нибудь расскажет.