Стекляшка

Тем утром Кассандра в лабораторию почти что спешит — хотя и старается не подавать виду, но всё равно еле заметно, нетерпеливо поводит пальцами, пока Вэриан закрепляет янтарную клетку на запястьях. А через десяток минут, обнимая радостно урчащего Ханнана — бинтуронгов наконец привели сюда опять, — ощущая, как пальцы, мягко скользящие по шерсти, наливаются привычной силой, — внезапно чувствует себя почти счастливой. На секунду, не более; мимолётно, и без всяких логических на то причин. Ханнан щекочет усищами шею и щёки. Недовольно фыркает, когда она ссаживает его с колен, чтобы заняться делом. Дел ей опять находится достаточно. И вскоре она ловит себя на том, что ей нравится. Даже не только, не столько потому, что она чувствует себя полезной, — но потому, что когда заняты руки, тело, а зачастую и мозг, получается наконец ни о чём не думать. Не думать ни о чём лишнем, точнее. Все те мысли, что подспудно, но почти постоянно чёрными змеями вились в голове, незаметно блекнут; и кажется, ещё чуть-чуть — и она поверит всерьёз, что нет ни Затмения, ни Зан Тири, ни Опала, ни даже Рапунцель; что она просто устроилась работать подмастерьем к эксцентричным учёным — и это оказалось, внезапно, не самым плохим решением. В какой-то момент она замечает, что Вэриан и Гектор, вдвоём сидящие за столом, на котором высится будущий прообраз Похитителя, заняты не столько сборкой, сколько разговором. Говорит, точнее, Вэриан; а Гектор слушает со странным, не слишком свойственным ему выражением лица — серьёзным, сосредоточенно-цепким и внимательным, безо всякого оттенка насмешки. Кассандра не то чтобы собиралась подслушивать, но умение читать по губам играет с ней злую шутку. Она успевает уловить, что Вэриан ведёт речь о тюрьме и о том, за что туда попал; и сразу же — нарочито отвернув голову, отходит подальше, ощущая, как грудину обжигает стыд. Квирин пользуется моментом, чтобы спросить негромко: — Ты прочла? Она вздрагивает, поняв удивлённо, что в первые полсекунды — честно пыталась вспомнить, что именно должна была прочесть. Потом всё возвращается снова. Тяжесть на сердце, мысли-змеи. — Да. Спасибо. Это было… полезно. И, чувствуя неизбежность вопроса, на который совсем не хочется отвечать, интересуется: — Слушай, а в эту историю, что там изложена, ты веришь? Про Огинуса Чёрного, например. И особенно — про то, что опал якобы свалился с неба. Квирин хмыкает чуточку брезгливо: — Ну, источник был ненадёжный. Коллекционеры, если помнишь дневник, — Кассандра кивает. — Доверять им причины нет. Могли вводить в заблуждение. Но в теории всё возможно. — Включая падение с неба, серьёзно? — Волшебные артефакты редко появляются просто так. Но чаще всего это не имеет значения. С неба или нет. Важно, на что он способен сейчас. Незаданный вопрос расцветает между ними чёрно-острым камнем. Кассандра готова завести уже старую шарманку — о том, что у неё есть ещё время; но ситуацию разряжает появление Ханнана, который начинает виться у её ног, негромко урча. Она приседает на корточки, подставляя руку, по которой тот живо залезает, орудуя хвостом; а когда выпрямляется — чёрная мордочка с тонко-белыми полосами усов тянется к Квирину. И Кассандра наблюдает, как грубое, будто вытесанное из камня лицо прорезает улыбка. Ханнан проворно перебирается с её руки на исполински широкие плечи, где располагается с комфортом, гордо озирая окружающий мир с высоты немалого Квиринова роста. Кассандра невольно улыбается тоже. И обсуждать после такого, намерен ли кто-то оставить в своём сердце опасный древний артефакт, — уже решительно, решительно невозможно; и Квирин, кажется, того же мнения. — Поможешь откалибровать капсулу? Думаю, мне сейчас пригодятся лишние руки. И разговор на этом кончается; и последующий час Кассандра пишет под диктовку какие-то числа, а Ханнан, свесившись с могучих плеч, изучает особо прочное стекло, озадаченно шевеля усищами. И, опять же, ни о чём лишнем — да даже о том, кому эта капсула предназначена, — совсем не получается думать. Ну, до того, как отлетает в сторону, жалобно скрипнув, чёртова дверь; и этот человек — появляется собственной золотистой персоной. И опять обнимает Вэриана, чуть ли не кидаясь на шею; и смуглую руку Гектора трясёт так, что Кассандра едва ли не решается впервые попробовать убивать взглядом. А после — её саму обжигают уязвлённые, испуганные чуточку, большущие зелёные глаза, в которых будто бы мелькает тревожное ожидание удара; и рукопожатие выходит прохладным и вялым, точно у правителей двух враждующих государств. Кассандра отходит в сторону, делая вид, что нет ничего важней, кроме как обвести ещё разок уже написанные цифры. Но, к её удивлению, Рапунцель проводит в лабе совсем немного времени. Слушает план действий, тот, что Вэриан вчера уже излагал, кивая часто, точно болванчик; задаёт пару вопросов и договаривается о следующей встрече. Кассандру снова подводит то ли умение читать по губам, то ли ещё что-то, и она невольно — почти — узнаёт, что Рапунцель вернётся не раньше, чем через три дня; и рада бы заглядывать почаще, но слишком занята сейчас государственными делами, да и тяжело сохранять всё втайне даже от Юджина, даже от Паскаля. Впрочем, это её проблемы. У Кассандры будто кто-то ослабил ремень, сжавшийся вокруг сердца, и этого вполне хватит. Только уже прощаясь, снова не в меру долго тряся чужие руки, а кисти Кассандры коснувшись лишь символически, будто боясь обжечься, — Рапунцель бросает вполголоса: — Извини, письма у меня сейчас нет. Отец его пока не нашёл. Я принесу, как только смогу. И смотрит так вопросительно-опасливо, будто этими простыми фразами хотела сообщить что-то ещё; но у Кассандры нет ни сил, ни желания сейчас об этом думать: — Хорошо. Спасибо. И Рапунцель уходит. И становится легче. И до самого вечера, даже до ночи, если верить стареньким часам на стене, — в лабе кипит работа. И Кассандре ни минуты не выпадает, чтобы потренироваться с камнями, — те полчаса, когда на ней проверяют действие оков, не в счёт; но в её руках существует, ясно ощущается живая, привычная сила, и этого достаточно. Хотя даже сформулировать, достаточно для чего, — не так уж и просто. Но когда уже глубоким вечером они вчетвером, глотая зевки, садятся вокруг стола, чтобы обсудить прошедший день, и Ханнан снова прыгает Кассандре на колени, податливо ластясь и урча, — она опять необъяснимо, мимолётно, на какой-то издевательски краткий миг ощущает себя счастливой.

***

Так проходит ещё один день. И следующий. И… в принципе, не больше полутора недель, и Кассандра могла бы, наверное, эти дни посчитать — но отчего-то этого не делает. Ей хорошо здесь. Как это ни удивительно. Ей хорошо здесь, в огромной захламлённой лабе, где того и гляди споткнёшься о бутылку с чем-нибудь взрывчатым. Хорошо здесь, в такой-то славной компании — её самовлюблённый дружок-позер, и увлечённый ботаник-малолетка, то и дело норовящий устроить катастрофу, и его суровый, хранящий древние секреты папаша. Ей хорошо здесь — трудиться последним подмастерьем, в отношении которого никто не сомневается даже, что он ни-чер-та не понимает в происходящем; она не против подносить детали и инструменты, протирать стёкла и делать записи под диктовку, раскладывать документы и слышать порой ленивое «боюсь, ты не разберёшься» — не ощущая при этом никаких уколов по самолюбию. Ей хорошо. И пускай работы чёртова прорва, и время поджимает, и не всё идёт гладко. Защитная капсула закрывается так неплотно, что едва ли способна от чего-нибудь защитить; оковы любезно норовят выпустить пленника, даже если тот чуть-чуть пошевелит ногой; Похититель не желает работать вовсе, и они тратят почти полдня, чтобы найти в чёртовом манускрипте одну крохотную ошибку… И пускай Рапунцель ненадолго, но заглядывает к ним за это время трижды; узнать, как идут дела, и оглядеть чертежи, и примерить капсулу, и подержать в красивых белых руках грозную стрелу Похитителя. И всякий раз, при каждом взгляде, между ней и Кассандрой будто бы инеем звенит холод; о письме она не заикается, да и Кассандра не уверена, что ей это нужно. Что-либо новое она всё равно вряд ли там прочтёт — лишь разбередит душу. Зато потом, когда Рапунцель уходит, Кассандре опять хорошо. Точней, когда уходит — хорошо особенно. Но в общем и целом — дело, конечно же, не в этом. А может быть, в том, что ей нравится работать. Даже выполняя самые простые задачи; главное, есть чем себя занять, и тоска, и страх, и ожидание, и всё остальное дерьмо, которое неизбежно бултыхается в голове, когда знаешь, что скоро в мир планирует ворваться древний демон, — отступают и прячутся где-то глубоко, будто их и нет почти. Может быть, в том, что даже при такой напряжённой работе — у них есть перерыв в середине дня, и ещё час вечером, когда они отдыхают. Садятся за стол, играют партию-другую в карты, иногда выпивают, но главное — говорят, причём обычно о том, что с общей задачей никак не связано. Обо всём: о новых теориях и дальних странах, о былых похождениях и светлом — вероятно — будущем; о древних артефактах — не об Опале, нет, их и без Опала достаточно — и новостях из жизни Короны, которые Кассандру необъяснимо уже и не задевают почти. Она легко кладёт голову Гектору на плечо; иногда они держатся за руки, не стесняясь, а порой и коротко целуются в губы, — и вот уж никогда бы она не подумала, что сможет при Вэриане кого-то так целовать, а тот будет лишь улыбаться, кажется, искренне радуясь за них. Бинтуронги — когда они здесь бывают — деловито путешествуют по столу, аккуратно огибая вещи, считая себя в полном праве залезть к любому присутствующему на плечи; когда же их нет — их роль берёт на себя Рудигер, который, надо признать, в обращении с лабораторными объектами, в том числе и опасными, всё-таки крайне осторожен. Гектор, кстати, вскоре и впрямь это признаёт. Он вообще на удивление много чего признаёт, несмотря на напускную неуступчивость; и главное — удивительно, но — признаёт, кажется, Вэриана как такового. После того разговора о тюрьме между ними становится неуловимо, на градус теплее; и Кассандра, втайне гордясь обоими, наблюдает, как они постепенно учатся слушать и уважать друг друга. Насмешки Гектора становятся менее колкими, и далеко не всегда уже осуждают — иногда, напротив, своеобразно выражают похвалу; Вэриан реагирует сдержанно, интеллигентно — и кажется, даже благодарен за то, что его, склонного не в меру увлекаться, вовремя ставят иногда на место. — Ты молодец, — полушёпотом говорит она, подойдя к Гектору после одной на редкость конструктивной, почти что спокойной дискуссии. Вэриан теперь исчез в подсобке, ища какую-то деталь, Квирин с утра ещё отчалил на Мыс Януса — так что их никто сейчас не должен слышать. — В смысле? — Гектор чуть вытягивает губы, вскидывает брови домиком; и прекрасно, прекраснейше понимает, о чём идёт речь, Кассандра могла бы поклясться. — Похвальное… для тебя… терпение, — она приближает лицо к его лицу почти вплотную. — К моему бывшему дружку-малолетке, смазливому выскочке, привыкшему, что всё ему сходит с рук. Так? — О. Не забывай, что ты здесь всего лишь жалкий подмастерье, — с непередаваемой дразнящей нежностью чеканит он. — И не мешай-ка лучше двум образованным людям болтать о вечном. Он заработал бы, несомненно, в этот момент болевой приём — если бы не утянул её тут же в поцелуй, торопливый и напористый, ощутимо сбивающий дыхание, прерванный лишь коротким тактичным кашлем со стороны скрипнувшей двери подсобки… Пару раз Кассандра замечает портрет той светловолосой девицы у Вэриана в ящике стола. И однажды видит, как он любуется на этот портрет украдкой; и, точно так же, вежливо выдаёт себя тихим кашлем. Тот смущается, прячет неловкость в широкой улыбке; но нежности, что сквозила в его глазах, — хватает с лихвой, чтобы Кассандра раз и навсегда простила себя за то, что посмела когда-то его не полюбить. И в тот момент, когда она это осознаёт, ей становится так легко и восторженно-радостно. И ей хорошо. И может быть — хотя не факт, — дело ещё в том, что иногда ей удаётся, вырвав часик наедине с деревянным кубом, поупражняться в опаловых силах. Искристая энергия, циановая мощь льются по рукам легко и свободно, даже охотно, истосковавшись по делу; под пальцами расцветают камни — большие и маленькие, тонкие и массивные, растопыренные в стороны или сплетённые единым полотном… Главное, конечно, всё-таки не это. Но ей хорошо. Так или иначе.

***

Впрочем, ночами она за это платит сполна. За всё сразу. За эту глупую, трусливую игру в милые компанейские посиделки в лабе — совсем незадолго, быть может, до того, как мир, впустив в себя древнего демона, изменится необратимо. За то, что позволяет себе обо всём забыть, разыгрывая спектакль, где она всего лишь скромный лаборант, с которого и взятки гладки. За это наивное, идиотское, неопасное, быть может, — но всё равно не больно-то достойное доверие к тем, кто как ни крути, другом не является. Даже если в глубине души этого бы и хотелось. За силу, сквозящую по её пальцам так, будто была всегда, будто всегда им было хорошо вдвоём, и нет никаких вопросов, никакого выбора — застывшего впереди черно и неотвратимо. За всё, за всё она платит. Опаловая мощь пропадает, испаряется начисто и мгновенно, стоит только шагнуть в янтарную клетку. Это не приносит былой слабости, нет; и, кажется, вообще уже не сказывается на теле — но разум не может не ощущать. И это невыносимо, мучительно, словно зудящий укус какой-то твари: ты знаешь, что его нельзя чесать, нельзя трогать, и лучше всего бы вообще о нём забыть, но забыть — как раз невозможно. Кассандра чувствует себя неполной, какой-то унизительно частичной; будто она была сложным, слаженным механизмом, из которого убрали важную деталь, и нет, он не рассыпался, и даже, быть может, так же выглядит внешне — но лишился одной из основных своих функций, и с этим едва ли что-то можно сделать. Осознанно или нет, но гнетёт это непрерывно. Иногда почти на автомате, не успевая это отследить, она пытается сотворить камень; но по пальцам сквозит пустота, и это только распаляет. И мучит. И бесит. Словно расчёсывать укус, хорошенько впиваясь в воспалённую кожу ногтями. И в этом состоянии все мысли, что днём убегали куда подальше, боясь оживлённой работы, и весёлого общения, и опаловой силы, — все чёртовы мысли возвращаются. О том, что в мир вот-вот грозит ворваться древний демон, и есть, в общем-то, прорва вариантов, как всё может пойти не так, — теперь, хорошенько поработав в лабе, Кассандра об этом знает прекрасно. О том, что ей вскоре предстоит с этим демоном встретиться — и непросто будет заставить её поверить в не больно-то складную легенду. О том, что независимо от того, поверит она или нет, — если что-то пойдёт не так, и пойдёт не так фатально, и Зан удастся воплотиться и воплотить в жизнь свои кровавые планы — виновата в этом будет Кассандра, только Кассандра, больше никто. О том, что она и без того виновата в чёртовой прорве вещей. И ей следует давно уже поговорить с Рапунцель, не длить идиотскую эту тишину, пускай удобную, но откровенно трусливую. И нужно будет ещё когда-то поговорить с отцом — а она понятия не имеет, что вообще сказать в такой ситуации. О том, что ей нужно принять решение. Или заставить себя смириться, сознаться в решении, какое она уже приняла. Невозвращённая Квирину папка, лежащая на тумбе недалеко от кровати, смотрит с упрёком коричневым уголком; рука почему-то не поднимается ни унести её подальше, ни спрятать. Пару раз Кассандра открывает её, перебирает листы, пробегает глазами по каскадам мельтешащих букв — то ли не понимая ничего из прочитанного, то ли успев, напротив, выучить эту дрянь наизусть. Одно другого не отменяет, впрочем. Возможно, дело просто в усталости, в тишине, в отсутствии работы; но Кассандра уверена отчего-то, что если б не дурацкая пустота внутри, не та деталь, что из неё, дав насладиться в течение дня, издевательски вынимают каждой ночью, — было бы не так погано. Кто знает. Гектор, конечно, всё видит, не может не видеть — но не спрашивает ничего. То ли считает бесполезным, то ли всё понимает и так. Ей стыдно перед ним, бесконечно стыдно; и особенно стыдно за то, как она решает им свои эмоциональные проблемы. Порой, когда чёрное, безысходное, страшное подкатывает к сердцу и к горлу, когда кажется, что ещё секунда — и останется только выть-выть-выть, потому как терпеть нет никаких сил, — Кассандра использует его, по-другому и не скажешь. Целует грубо, напористо, жёстко, толкаясь языком в глотку, покрывает кожу чередой царапин и укусов; выкручивает руки, стискивая запястья до синяков; припирает спиной к стене, решительно вжимаясь бедром ему между ног, и ещё чёрт знает что. Он не против. Вроде бы. Ну, мягко говоря. Он вспыхивает мгновенно, жадно принимая эту игру; порой всерьёз, до выступающих слёз, прикусывает ей язык или губу — и смеётся при этом; без колебаний даёт ей сдачи, оставляя на коже россыпи следов, которые порой, откровенные и жестокие, смотрятся странно и даже жутко. Нельзя отвлекаться, забываться нельзя ни на миг — иначе он ловко, одним движением, развернёт обоих так, что уже она окажется припёрта к стене, и предательски будет вздрагивать от мерных толчков его колена; это всё, вероятно, немного дико, слишком больно в представлении нормального человека, — но именно от этой боли, от огненных пятен на коже, от бесконечного, острого, напряжённого поединка между ними — ей становится легче. Чернота отступает. А потом, конечно, ещё более стыдно. А потом, бесконечной, тягучей ночью, Кассандра никак не может заснуть. Гектор всегда засыпает спокойно и быстро — хотя и завидно, восхитительно чутко; она же мучается всё дольше, едва ли не до утра. То лежит с холодной пустотой в груди, бездумно пялясь в темноту роскошной комнаты; то падает в неровную, беспокойную дремоту, где ей мерещатся то Огинус, то Зан Тири, то шаман из древнего племени, то Рапунцель. Иногда кем-то из них бывает она сама — но так или иначе, в финале неизменно мучительно вырывается в реальность, тяжело глотая воздух ртом и подавляя крик. Чудесные, чудесные ночи. А между ней и Гектором — та же треклятая полоса, залитая нежной розовостью простыни, за которую Кассандра ненавидит себя особенно сильно. Это нелепо, неуважительно и дико; беспросветный идиотизм — с учётом того, что они делают порой на этой кровати. Она ведь правда — и могла бы поклясться — чертовски давно, а быть может, и никогда не чувствовала такого к кому-то. Но знает, что если придвинется ближе, уничтожив расстояние между ними, приникнет к нему всем телом и закроет глаза — уснуть не сможет. Совсем. Это что-то рефлекторное; у неё и раньше бывало такое — но месяцы жизни опаловым монстром, дрожащим от недоверия ко всему и вся, стали последней каплей. Хотя, быть может, на самом деле это мелочь; быть может, Гектор и сам не горит желанием ощущать рядом тепло её тушки; но — почему-то именно эта чёртова полоса становится символом всей её вины, что пролегла между ними. Ей стыдно. Ужасно, невыносимо стыдно. Она, быть может, вообще никогда не чувствовала такого к кому-то; и именно поэтому — стыдно особенно, до боли, до слёз, за всё, в чём она виновата. Чувства — пыль, пустые слова, оторви да выбрось; а если взглянуть на поступки, она вечно вела себя с ним как сука, с самого начала повторного знакомства, и за всё время с тех пор — не больно-то что-то изменилось. Затащила к себе в башню, заставив служить, отдавала приказы, порой опасные; впутала в историю с Зан Тири; приволокла сюда, в Корону, в пускай роскошную, но тюрьму, вынудив расстаться с любимыми зверями; истерзала душу метаниями об Опале, хотя, впрочем, что бы она ни решила — умыть руки и зажить нормальной жизнью, позабыв о чёртовой стекляшке, он уже вряд ли сможет… Наверное, она и вправду никогда не чувствовала такого к кому-то; наверное, поэтому её так остро режет мыслью о том, что с момента взятия Опала, а скорее, даже порядочно до, она могла только разрушать то хорошее, что построили другие. И с Гектором, как бы отчаянно ей ни хотелось обратного, — едва ли вышло иначе. Да, он говорит, что не против, что ему даже весело. Но, положа руку на сердце, поди просиди столько лет в изоляции, скрашенной лишь компанией питомцев да визитами редких путников; после такого — даже прогулка с дьяволом в ад покажется тем ещё весельем. Тем более, если — к чёрту жеманство — дьявол молодой, вполне симпатичный и обладает весьма интересными взглядами на ваш совместный досуг; и от этой мысли Кассандре становится особенно, жгуче горько — потому что где-то там, на периферии сознания, рождается параллель с её, с позволения сказать, матушкой… И тогда Кассандра болезненно жмурится, будто сжимается в комок, силясь защититься; и ей удаётся наконец с трудом, почти что силой погрузить себя в сон — смурной, чёрный и беспокойный. Даже у ненависти к себе — бывают свои пределы.

***

Впрочем, не всегда всё так плохо. Зачастую это чёрное, сосущее чувство не уходит пускай — но отступает куда-то в тень; Кассандра ощущает, конечно, что оно есть, — но способна, по меньшей мере, думать о чём-то кроме того, как творила хаос во всём, к чему прикасалась. Объективно говоря, редкое свободное время здесь они с Гектором проводят недурно. Опустошают потихоньку погреб с припасами, включая ту часть, где стоит вино и крепкие напитки. В одном из шкафов находят шахматы — покрытые потемневшим от времени лаком, с тяжёлыми фигурами, приятно лежащими в руке, — и несколько вечеров убивают на них. Внезапно, Гектор играет хуже, но не настолько, чтобы кто-то из них потерял интерес; былое отношение сил в поединке — тело Кассандры досадливо ноет, помня рукоять меча в руке и пьянящую свободу движений, — в шахматах, что иронично, будто бы отражается. Иногда они просто разговаривают подолгу; обо всём, кроме грядущих событий — о которых сколько ни говори, всё будет мало, и тяжело, и тревожно. Гектор вспоминает опять о далёких городах и странах, где бывал когда-то; почти как раньше, в те долгие уютные ночи у костра, когда они только-только почуяли что-то важное друг в друге. Кажется, это было ужасно давно. Не в прошлой жизни, нет; но времени прошло порядочно. А сейчас — Кассандра лежит у Гектора на руке, склонившись к плечу, порой легко касаясь зубами мочки уха. Она способна разглядеть каждую морщинку на его лице, каждый след укуса на губах; циановые глаза ничего не дают упустить, кладя на кожу дымку ровного света. Он не объявляет этого прямо, но то и дело роняет какой-нибудь обрывок фразы — я тебя познакомлю, или сама увидишь, или нам надо будет непременно, — говорящий, что для него будущее весьма однозначно: они разбираются с Зан Тири и уезжают таскаться по свету. Эти фразы мимолётны, совсем незаметны, если не вылавливать их намеренно; но насквозь пропитаны его неизменной, очаровательной уверенностью в том, что всё будет хорошо, всё у них получится, иначе и быть не может. Кассандру раньше подобное частенько бесило; но сейчас, именно в его рассказах — особенно, отдельным пунктом нравится. Об Опале они в этом контексте не говорят никогда. Ни слова. Но — Кассандра ловит себя на том, что всякий раз, представляя это утопичное будущее, где всё будет хорошо, — видит себя с циановыми волосами. Дальше воображение не идёт, не рисуя ни стекляшки в сердце, ни сотворённых камней; но волосы, кричащего цвета волосы, которым кто-то даже делает комплименты, как тот пьянчужка на набережной, — представляются очень чётко… …Она не замечает даже, как этот разговор сворачивает не туда. Гектор рассказывает о какой-то жаркой стране; признаться, топонимы Кассандре всегда запоминались не слишком — и упомянутое пару раз название не рождает ассоциаций. И становится вправду внезапным, когда между делом, обычным своим лениво-спокойным тоном он говорит: — Кстати, именно там я впервые столкнулся с опалом. Этот самый опал, у Кассандры в груди, вздрагивает холодновато. — Та одержимая дьяволом… — Ага, она. И шамана тоже помню. Колоритный тип. В глаза такому глянешь разок — и сразу хочется карманы проверить. Но в деле своём, видать, соображал… Гектор замолкает ненадолго. Кассандра терпит прохладную склизь под рёбрами; терпит и секунду, и две, и десять — сколько там нужно, чтоб не так уж нетерпеливо звучал её негромкий вопрос: — А можешь рассказать подробнее? — Ну, сногсшибательной истории у меня нет, если честно. Я не особо тогда понимал, что происходит… да и не один я. Мои друзья, ребята, у которых я гостил, говорили — мол, есть у них одна такая, одержимая дьяволом, которая как выйдет из себя, творит жуткие вещи. Живёт на отшибе, все её сторонятся, и едва ли не вот-вот изгонят из племени. Я поначалу всерьёз не воспринял. С их-то нетипичными взглядами… на жизнь и на медицину. Был почти уверен — у девицы просто какие-нибудь припадки, которых их лекари не встречали раньше, вот они и придумали… одержимость. О, ну девице до неё было далеко, со злой насмешкой думает Кассандра. Её-то, помнится, иные считали, да и считают наверняка, не какой-то там одержимой, а просто… дьяволом. Собственной персоной. — А потом меня будят как-то ночью. Крики, вопли, паника, хаос, словно война началась или вроде того. И объясняют: мол, та самая, одержимая, снова разъярилась, пришла в племя и крушит всё подряд. Никто её не может ни остановить, ни… обезвредить. И если я жить хочу, должен хватать свои манатки да сваливать поскорее. Он усмехается, полуприкрыв глаза; циановый свет становится чуть глуше. — Ты ведь понимаешь, что просто взять и свалить, так и не посмотрев, что там за одержимая, я уже никак не мог?.. Так что мы с ребятами, напротив, пошли и подкрались к ней поближе. Благо, она просто била на площадь, довольно хаотично, не примеряясь. В общем, разглядели её неплохо. И мне две вещи сразу бросились в глаза. Первое — её волосы. Циановые, как у тебя, только гораздо длиннее, до пояса минимум, и слегка топорщились ещё в разные стороны, когда она колдовала, как у ведьм на картинках. И светились в ночи. Эффектно было. Второе — её одежда. В тех краях довольно жарко, так что люди обычно носят что-то светлое… если вообще не ходят полуголыми. А на ней был объёмный, явно плотный чёрный плащ. Ничего такого, но на фоне других — выглядело дико. Кассандра прекрасно понимает, в чём дело. Опал, торчащий из груди, привлекает взгляд даже просто шершавой неровностью линий тела, какую нетрудно заметить в лёгкой светлой одежде; а если уж вспомнить, что иногда он ещё и слабо, но всё же светится… Едва ли у той одержимой был большой выбор в плане гардероба. — А, ну и, конечно, то, что она вскидывала руки — и вокруг неё росли острые чёрные камни. Это третья была вещь, забыл посчитать, — усмехается он. — В общем, стало ясно, что дело не в припадках, здесь и правда какая-то магия. А я… мне было тогда лет двадцать, я был совсем безбашенный. Решил почему-то, что я выйду ей навстречу, я с ней поговорю, и смогу её успокоить, чтобы она перестала творить камни. Ну или дезориентировать хотя бы, чтоб её скрутили. Короче, не спрашивай, чем думал. Вообще не думал, наверное. Шёл бы разговор о чём-нибудь другом — Кассандра не удержалась бы в этот момент, конечно, от парочки ехидных комментариев. Но сейчас молчит. — Самое смешное, что я и друзей на это подбил. Вот и вышли мы против неё, три идиота, не скрываясь, не боясь ничего, и начали, понимаешь, говорить. Что конкретно говорили, кстати, хоть убей, не помню. Помню, что она нас даже слушала. Секунд десять так точно. А потом… Ну, я-то был безбашенный, но реакция у меня уже была что надо. Так что я только поцарапался. А вот моего друга продырявило знатно, плечо и бедро насквозь, задело грудь… Это никак нельзя объяснить ни теориями об опале, ни даже прошлым опытом — но отчего-то именно в этот момент сердце Кассандры отчётливо, протяжно колет. — А дальше? — быть может, слишком скоро спрашивает она. — А дальше нам стало уже не до той бабы. Как раз пришло время сваливать туда, где безопасно, и оказывать другу первую помощь. Наутро, когда всё кончилось, я принёс его к этому шаману. Тот и рассказал мне, довольно хвастливо, что якобы всё, с одержимой покончено, он решил проблему и дьявола изгнал. Жизнь сохранить несчастной, правда, не смог, но это уже так… издержки. Главное — опасность для племени миновала. Про опал, конечно, не сказал ничего. О нём я узнал уже много позже. — А твой друг выжил? — Да. Хотя остался прихрамывать на всю жизнь… зато из истории сделал ценные выводы. Как и я, впрочем. Думаю, мы все втроём тогда несколько поумнели. И эту чудесную возможность для словесного укола — Кассандра пропускает тоже. — В истории объекта писали, что якобы эта женщина была искателем приключений, — глухо припоминает она. — Там, в племени, говорили то же самое, или… — Ну, почти. Такого понятия, как «искатель приключений», у них нет. Знаешь, при их условиях и развитии технологий, выжить — уже сплошное приключение. Но говорили, что она не от мира сего. Вечно влипала во что-то. Незадолго до своей одержимости искала клад, а после вдруг перестала о нём говорить, и началось вот это… — он делает паузу и добавляет едко: — Ну, думаю, про клад тот шаман коллекционерам не сказал бы точно. — Слушай, но мы ведь съездим туда?.. — выдыхает Кассандра, будто цепляясь за последнюю соломинку, силясь уклониться от чёрного валуна, накрывающего грудину. Гектор находит рукой её кисть, чуть сжимает пальцы. — Конечно. Они оба, по этим жалким нескольким словам, понимают прекрасно — зачем им может понадобиться туда съездить. И при каком развитии событий. Валун ложится, накрывает неизбежно и основательно, заставляя потрескивать рёбра, мешая дышать. Кассандра опускает веки, смиряясь, покорно привыкая к этой боли; а затем, уколовшись внезапной мыслью, снова распахивает глаза. — Знаешь, что я подумала, — невопросительно и глухо произносит она. — У меня есть одно… преимущество перед другими носителями Опала. Ну, перед Эдмундом. Перед той женщиной, — некстати мелькает в голове, что имя не прозвучало ни разу; не факт, впрочем, что его вообще сейчас кто-нибудь помнит. — Перед всеми ними. — И какое? — Они не знали, что эта… стекляшка может заставить их потерять контроль. Превратить в неуправляемых, крушащих всё вокруг монстров. Подозревали, может, но не знали точно. А я знаю. И, возможно, когда… если… процесс начнётся — я успею его остановить. Гектор не задаёт трусливых, лишних уточняющих вопросов. И так ведь прекрасно понятно, о какой остановке идёт речь. — Н-ну… Ты же читала, там не всё так просто, — медленно, явно неохотно произносит он. — Не так просто тебя остановить. Хотя, конечно, твоё… согласие здорово облегчит дело. — И ты, в таком случае… мне поможешь? Он обнимает её порывисто, резко, с той же отчаянной душащей силой, как в тот раз, когда впервые говорил, что она не монстр — и уж во всяком случае, не Эдмунд. Что с ней не обязано случиться то же самое. — Помогу, конечно. Куда же я денусь, госпожа, — привычная насмешка надёжно прячет всё остальное, что могло бы звучать сейчас в его голосе. — И даже без приказов? — поспешно уточняет Кассандра, насторожившись таким обращением. — И даже без приказов, — он выдыхает чуточку опечаленно, будто и впрямь был пойман на слове, и мягко касается губами её макушки. — Но слушай, что бы ты ни решила… давай постараемся такого исхода избежать? Я думаю, у нас есть для этого все возможности. Она не сомневается, что он думает именно так; но всё же — это звучит неуловимо нелепо, неправильно и даже фальшиво. Будто он переучил откуда-то несколько типичных фраз поддержки. Позаимствовал, например, у каких-нибудь общих знакомых. Так что Кассандра, приникнув к нему чуть ближе, только фыркает — иронично, но без оттенка злости, даже с какой-то благодарной усталостью: — Давай, конечно. Отличная идея. Мне очень нравится.