Стекляшка

— Итак, — торжественно произносит Вэриан, стоя у увешанной чертежами доски, — до Затмения осталось пять дней. На навыки устного счёта Кассандра не жаловалась никогда, на умение пользоваться календарём — тоже. И тем не менее — вздрагивает, будто опомнившись; будто только сейчас осознаёт, что осталось пять дней, всего пять дней, а кажется — ничего они ещё не успели, буквально вот вчера начали, и столько ещё предстоит сделать. К её готовности к тому самому разговору — это тоже относится. — Прекрасно, — чуть щурится Гектор. — И каковы наши успехи? — Сейчас расскажу. Смотрите. Оковы для Кассандры готовы полностью, хоть завтра выводи в бой, — Вэриан кивает на чёртово устройство, с которым она знакома куда ближе, чем хотелось бы. — Заклинание защитного купола в лабораторных условиях работает прекрасно, но чтобы быть уверенным — его надо испытывать на Мысе. Думаю, к этому я или папа приступим завтра-послезавтра… а через пару дней будем готовы привезти туда и Кассандру. Да, с учётом того, что кое-кто наверняка ждёт возможности с ней поговорить. Он широко, странно доброжелательно улыбается. Кассандра невольно прячет глаза, стесняясь того, как ёкает сердце. — Не поздно? — снова щурится Гектор. Вэриан медлит, прежде чем ответить: — Честно говоря, не знаю. Вероятно, хорошо бы было пораньше. Но… есть ещё кое-какие дела, которые нужно до этого времени сделать. Поторопимся — рискуем обещать Зан Тири то, что сами же потом не сможем воплотить. — Она будет ужасно разочарована, — кивает Гектор. — Она будет ужасно встревожена, — поправляет Вэриан. — И наверняка окончательно, раньше времени заподозрит Кассандру в предательстве. Либо просто… поведёт себя непредсказуемо, что тоже не в наших интересах. Не желая новой пикировки, Кассандра торопливо интересуется: — И какие конкретно дела нам ещё нужно успеть сделать? — Смотри. Во-первых, капсула. Работы над ней предстоит ещё много, но сейчас важнее всего, чтобы её полноценно испытала сама Рапунцель. Она обещала прийти сегодня надолго, чтобы этим заняться. В груди неприятно прохладеет. — А во-вторых? — Во-вторых, хорошо бы отрепетировать ваше совместное колдовство. Посмотреть на реакцию… Похитителя, — Вэриан делает едва заметную паузу перед последним словом. — В его стабильной работе у меня тоже пока уверенности нет. Испытаний было недостаточно. Как минимум, его нужно ещё хорошенько откалибровать. — Похититель? Постой, но мы же колдуем вместе только те заклятия, что связаны с порталом, разве нет? — Не совсем. Те заклятия вы обязательно должны колдовать вместе, иначе эффекта не будет вовсе. А здесь… Да, артефакт можно извлечь и одному, обладая необходимой силой. И двуручной пилой можно тоже пилить одному, но вдвоем это делать гораздо проще. Да и безопаснее… если всё работает как надо. Кассандре что-то смутно не нравится в этом объяснении. Впрочем… да ладно, хотя бы то, что он не говорил об этом никогда раньше; хотя бы то, что не сказал, что это будет сегодня; хотя бы то, что ей придётся делать это в принципе. — Ясно, — прохладно роняет она. И разговор не продолжается больше. Конечно, будь дело в каком-нибудь дешёвом спектакле — в лабу тотчас бы и ворвался, сметая всё на своём пути, золотистый вихрь. Но реальность не столь постановочна и цветаста; проходит не меньше часа, полного работы, прежде чем чёртова дверь соизволит отвориться. — Рапс!.. — в этот раз Вэриан первым кидается ей навстречу, обнимая, и Кассандре кажется, что он давно уже хотел так сделать. Впрочем, ей-то нет ни интереса, ни разницы; хватит того, что и ей, и Гектору Рапунцель жмёт ладонь торопливо и сухо; определённо хватит. А после начинается чёртова пытка. Нет, поначалу всё ещё не так плохо. Поначалу Вэриан и Квирин попросту отводят Рапунцель к капсуле. За время изучения боем она успевает и наглухо запереть себя внутри, и застрять в механизме волосами, и порвать капюшон, и чёрт ещё знает что. Работа капсулы и впрямь далека от совершенства; но Кассандра сейчас старается об этом не думать, да и вообще — не смотрит в ту сторону так упорно, что того и гляди свернёт шею. Они с Гектором заняты проверкой Похитителя; Кассандра вполголоса напевает заклинание — а Гектор, вооружившись очередной табличкой, следит за реакцией прибора. Они, быть может, касаются друг друга чуть чаще и чуть в большем спектре мест, чем следовало бы для непредвзятого эксперимента; но это никого не волнует — тем более, сейчас, когда остальные поглощены наблюдением за солнцеликой принцессой. А после — всё-таки начинается чёртова пытка. Кассандра и Рапунцель становятся рядом с Похитителем, друг напротив друга, на расстоянии от силы метра полтора, — и это само по себе… непросто. Отводить глаза — слишком заметно и потому трусливо, явная демонстрация слабости; и Кассандра вынужденно, нарочито безразлично то и дело касается взглядом лица Рапунцель. Она все ещё слишком хорошо знает этого человека; и по кривому изгибу губ, по напряжённому прищуру глаз и расходящимся от них морщинкам — понимает куда больше, чем хотела бы. Обида, недоумение и боль; тоска по прошлому и желание всё вернуть; раздражение, почти злость от того, что всё не складывается так, как ей кажется правильным. Чертовски хотелось бы всего этого не понимать и не видеть. Чтобы они с Рапунцель отпустили друг друга — и всё, всё с ней связанное, включая то, как она планирует управлять государством, раз и навсегда отпустило тоже. Но в то же время — Кассандра предательски ощущает, что весь этот карнавал эмоций, цветущий в глазах напротив, ей изощрённо, парадоксально приятен; то, что великолепная, всеми обожаемая принцесса чувствует всё это из-за неё, чертовски греет самолюбие — и даже заставляет ощущать себя чуточку отмщённой за давнишнюю болезненную дружбу. За всё, что сама она чувствовала тогда. К чёрту, да к чёрту. Поскорей бы всё завершилось. Ха. Кассандра раньше ни с кем не колдовала в паре — терапия не в счёт, там механизм действия явно другой — и не знает, как это должно происходить; и не знает, насколько правильно то, что происходит, да и не замечает толком, как это начинается. Поначалу она не ощущает ничего странного. Они просто поют заклинание дуэтом, и даже поют неплохо, почти попадая в унисон; Похититель реагирует сразу же, и что-то внутри него вспыхивает неровным светом, и у острия, разрезая воздух, начинают скользить разноцветные разряды, и… Вэриан, недовольно хмурясь, вскидывает руки, демонстрируя, что нужно прерваться. — Что-то не так? Кивнув, он снимает с Похитителя крышку; регулирует что-то и машет рукой — продолжайте. Это повторяется раз двадцать, не меньше. Адская машинка никак не желает работать как нужно; ребята втроём сосредоточенно ковыряются в её нутре, обсуждая что-то вполголоса — Кассандра слышит урывками, да не сказать чтобы много могла понять. Руки Вэриана порхают, как у заправского дирижёра, — продолжайте, стоп, продолжайте, теперь поёшь только ты, теперь ты, теперь вместе, и заново… Она не знает, в какой момент это начинается. На каком повторении — пятом, десятом, пятнадцатом. Просто лицо Рапунцель, и так изученное, кажется, до малейшей морщинки за время этой заклинательной пытки, будто бы становится отчётливей видно и резче чертами; будто бы кто-то насильственно сфокусировал взгляд Кассандры на нём — и не оторваться теперь, как ни старайся. Всё остальное — кроме её лица — размывается в боковом зрении, становясь серо-белой расплывчатой массой. Внешние звуки, голоса ребят делаются тише; заклинание, напротив, чуть ли не рвёт уши, и в черепушке грохочет упрямым эхом. Это не то единение, не та близость, что чувствовала она с Гектором при терапии — даже в самом начале, когда он ещё был ей совсем чужим человеком. Это что-то… и вовсе странное. Признаться, похвастать излишней эмпатией Кассандра не могла никогда. Равно как и не излишней, положа руку на сердце, — тоже. Её воспитывали иначе; её работа требовала другого, да и поединки несколько жесточили сердце. Даже чувства тех, кто был ей близок, она воспринимала разумом, осознанно говоря себе, что человеку больно, страшно или обидно, — и размышляя, что с этим делать; и то, что накатывает на неё сейчас… в последний раз она ощущала, должно быть, в глубоком детстве. В том самом возрасте, когда чувствуешь мир так отчётливо, так болезненно ярко, будто живёшь без кожи; когда чужую эмоцию — любую — пропускаешь сквозь себя, и зарыдать способен, просто увидев, как кто-то на улице упал и ушибся, а уж когда в спектакле изображает страдания хороший актёр — и вовсе, не различая ещё тонкой фальши, но остро ощущая сердцем боль, почти что бьёшься в истерике. Это не похоже на магию даже; просто какое-то внутреннее чутьё, дремавшее, слабое, — будто пробудили и усилили стократ. Кассандра не видит на лице напротив ничего нового — те же обида, тоска, раздражение и боль, разве что чуть-чуть удивления примешалось; но всё это, что полчаса назад она только наблюдала, — теперь вспыхивает и бьётся уже внутри, пронизывая насквозь и доставая до сердца. Теперь она по-настоящему чувствует всё это; хотя для неё оно — откровенно чуждо, странно и дико, и ей больно, словно под рёбрами орудует гигантский туповатый нож; но тем не менее — она успевает подумать — вероятно, Рапунцель тоже не очень-то весело, когда вот это вот всё дерьмо существует в ней постоянно. И интересно — она сейчас так же остро ощущает все чувства самой Кассандры?.. Хотя у неё-то и без всякой магии, помнится, недостатка в сострадании никогда не наблюдалось. Впрочем, сострадание и эмпатия — разве одно и то же?.. Удивительно, что Кассандра, при всём при этом, чётко ловит указания Вэриана, замечает все взмахи его рук, пускай не осознаёт даже — но слушается. Не фиксирует в памяти, как слышит что-то вроде «ладно, хватит», — но прерывается тут же, и первое, что делает, — отворачивает голову, моргая и впиваясь взглядом в пол, уже не думая о трусости. Возвращаются зрение, слух и внимание, не сразу, но быстро. Будто она вынырнула из мыльной воды на поверхность, и жадно полощет рот, и тает на языке химический вкус. — Твою мать, — говорит она одними губами. Как из тумана, произошедшее выплывает чередой сухих фактов. Ничего особенного они не делали, в общем-то. Спели заклятие для извлечения артефакта, раз тридцать, не меньше, иногда по очереди, соло, но чаще дуэтом. Потом исполнили заклятия для открытия портала в обе стороны — хотя сейчас в этом и не было особого смысла, но… на Мысе их испробовать едва ли удастся. Гектор тогда ещё спросил едко, для чего бы нужно репетировать заклятие, которое вызволит Зан Тири. И сейчас Кассандра отчётливо это вспоминает; а в тот момент — не воспринимала, кажется, вообще ничего, кроме своих эмоций. Не своих, точнее. И чувствовать их, не свои, настолько тебе чуждые, с такой силой и ясностью, — ужасно тяжело; не только от их, эмоций, конкретного наполнения — но и просто от визжащего внутри диссонанса, когда ты — не ты одновременно. Кассандра отходит к одному из шкафов, опирается спиной на прохладную стену. Её взгляд будто намертво прилепился к полу; честно, ей кажется, она скорее сдохнет, чем посмотрит сейчас на Рапунцель ещё раз. — У вас получился… хороший контакт, — в какой-то момент произносит Вэриан совсем рядом. Кассандра скидывает с себя ступор. О, ну круто. Навык подкрадываться бесшумно передаётся теперь, видимо, от человека к человеку, как какая-нибудь зараза. Или с её бдительностью всё уже совсем плохо. — Ну ебанись, — грубо, отрывисто роняет она. И тут же чувствует себя неловко. Странно, но браниться в присутствии этого — когда-то — наивного, искреннего мальчишки ей кажется куда более неправильным, нежели в присутствии принцессы; и плевать даже, что мальчишка успел отсидеть в тюрьме, где едва ли изысканно выражались. Вэриан коротко, с фырканьем выдыхает. Она легко способна представить его неловкую, чуть виноватую улыбку. — Прости. — За что? Она наконец поднимает взгляд. Хотя подспудно кажется, что стоит ей увидеть ещё раз хоть чьё-нибудь лицо — и она забьётся в истерике от этих сраных чужих эмоций, что опять на неё обрушатся. Но нет. Определённо, нет. Вэриан, действительно, смотрит на неё виновато. Действительно, улыбается неловко и глупо. Так искусственно, будто улыбка эта — часть карнавальной маски, приклеенной к его лицу. — Ваш контакт… Обычно для совместного колдовства, да ещё такой силы, стараются выбирать людей куда более близких. И в плане отношений между собой, и в плане… сходства эмоциональных портретов. Тогда всё проходит проще. Но в вашем случае, сама понимаешь, выбора нет. Эмоциональный портрет. Вот как это называется по науке, значит. — Почему не предупредил? — Не знал, что контакт будет… таким сильным. Что на вас это подействует настолько, — Кассандра замечает, что его пальцы опять нервно теребят раструб. Ко дню Затмения перчатки превратятся в тряпочки, не иначе. — Прости. Прости. До того, как всё это началось, она не вполне понимала, почему люди придают этому слову столько значения. Теперь — не понимает совершенно. Ей есть ещё, конечно, что спросить. Но она предпочитает не спрашивать. — Да не за что. Едва ли мне бы стало от этого легче. Наоборот, может, — и вздыхает медленно и с трудом, будто что-то сдавливает грудь: — Всё нормально. Иди работать, — и он слушается, по счастью.

***

Наваждение, впрочем, рассеивается быстрее, чем она могла бы предположить. Час-другой в давно знакомой каморке, с родным почти что кубом, в любимом бесконечном цикле «камни-меч-разрушение-камни» — и произошедшее выцветает в памяти, и умом ей, пожалуй, уже даже и не понять, с чего она восприняла всё так близко к сердцу. Установился контакт. Обострилась эмпатия. Вовсе не было причин так реагировать. Не самое страшное, что случалось. Особенно в последнее время. Кассандра не расстраивается, впрочем, когда, наконец заставив себя выползти к остальным, — видит, что Рапунцель и след простыл. — Она тоже… почувствовала себя плохо, — шёпотом роняет Вэриан. — Не бери в голову, — с нажимом отвечает Кассандра, невольно думая, что смотрелась слабаком; да в общем-то, и не только смотрелась. — Выбора у нас нет. Ты прав. — Она просила передать. Кассандре щекочет руку шершавый уголок конверта. Сердце мажет инеем. — Письмо моего отца?.. — Вероятно. Я не смотрел. В глубине души она надеялась, что чёртова письма не существует, что всё-таки всё это было враньём; сейчас, зажав меж пальцами конверт, неслышной тенью скользнув обратно в каморку, — отчётливо понимает, что надеялась именно на это. Больше не на что было. Потому что письмо и правда от отца; о ней там и правда ни слова; и в тексте, который она успевает перечитать трижды, пока глаза пылают как будто, а нож под рёбрами пробуждается вновь, — нет ничего, ничего для неё внезапного. Он всегда мечтал повидать мир; и хочет дать дорогу молодым; и ему здесь хорошо; и он невероятно благодарен Короне за всё — но возвращаться не планирует. Кассандра способна, кажется, угадать каждую фразу или необычное словцо, каждую поспешную, похожую на короткую наклонную черту, запятую; Кассандра могла бы, кажется, написать это письмо сама, и никто бы не заметил разницы. Королевская семейка, прекрасно знающая его манеру письма, — уж точно. И от этого особенно больно. Рапунцель повезло ещё, что они не должны совместно колдовать сейчас, ха. Со всей остротой прочувствовать такое — ей точно бы не понравилось. А когда чёртов текст, болезненным эхом шипящий в сердце, уже выучен, кажется, наизусть — Кассандра со скрупулёзным отчаянием оглядывает конверт. Обычная недорогая бумага, разборчиво выведенный адрес спереди, печать порта Дизо на обороте; всё выглядит максимально заурядно и неподозрительно, и она сама не знает, что ищет, — но внезапно находит. Широко раззявив конверту бумажный рот, встряхивает его — и на пол пикирует, плавно качаясь в воздухе, зелёный листок. Небольшой, не длиннее мизинца, узкий, с изящным резным краем и аккуратными светлыми жилочками-сосудами; Кассандра кладёт его на ладонь и разглядывает напряжённо, пока глаза не начинают слезиться. В растениях она не специалист, но кажется, ничего с такими листьями не встречала. Во всяком случае, в Короне; а там, на тех чёртовых островах — не то чтобы часто любовалась местной флорой, как-то вот было не до того… Это всё, конечно, бесконечно глупо. Не так плохо она училась в школе, чтобы не понимать: климат на архипелаге, вернее всего, одинаковый, да и растения одни и те же — так что не факт даже, что этот чёртов листок поможет понять, откуда конкретно было отправлено письмо. Не говоря о том, что не факт, что её отец решил остаться именно там; не говоря о том, что всего остального, чёртовой уймы остального, с чем она едва ли способна справиться и исправить, эта жалкая улика — ни в коей мере не отменяет. Это всё, конечно, бесконечно глупо. Аккуратно, до дрожи бережно пряча листок в сумку, Кассандра понимает, что всё это самообман, причём непроходимо наивный; и сказать себе честно, на что именно надеется, не решается даже — стыдно. Но ей становится легче. Не сказать чтоб хорошо, но сносно; так, как было ещё утром, до того, как здесь появилась Рапунцель. И в текущих обстоятельствах — возможно, оно того стоит.