After the Ball

Уилсон попытался перекатиться со спины на бок, не сумел, и недовольно заворчал во сне. Вторившее ему неразборчивое бормотание над ухом заставило вспомнить, как они с Максвеллом накануне заснули прямо на земле у костра, остановившись на ночь посреди очаровательной, густо усеянной цветами полянки неподалеку от лагеря, которую они всю засадили ягодными кустами. Приоткрыв один глаз, Хиггсбери обнаружил, что после своих садоводческих подвигов они проспали допоздна, ласковое осеннее солнце стоит в зените, костер давно догорел, природа вокруг звучит возмутительно жизнерадостно, большая голова Максвелла покоится у него на плече, а сам маг щекотно дышит Уилсону в шею. Осторожно, чтобы не разбудить Максвелла, Хиггсбери обнял его одной рукой за плечи, а потом, осмелев, запустил пальцы в короткие волосы, с наслаждением поглаживая, чего маг никогда не позволял ему и, если бы не спал, зашелся бы ворчанием и, чего доброго, стукнул бы. Сейчас же он только тихо, будто бы одобрительно вздохнул и зашарил ладонями по телу Уилсона. Руки у него были ледяные, это ощущалось даже сквозь одежду, и ученый, сжалившись, принялся расстегивать нижние пуговицы на рубашке, прошептав неосознанно: – Сейчас, сейчас, хороший мой… Холодные сухие ладони прижимаются к его бокам и животу, но он терпит мужественно, прикусив язык за такие слова в адрес бывшего, но все-таки демона. Но тот такой милый, когда спит, все морщины на лице разглаживаются, пропадает это выражение постоянного недовольства, пропадает высокомерие, остается только беззащитность и какой-то уют, что хочется прижать его к себе и затискать, точно несопротивляющегося гломмера. Не открывая глаз, маг вжимает его в себя теснее, ладони гуляют вдоль выпирающего позвоночника, а потом он прикусывает бледную кожу на шее Уилсона, вырывая у него тихий выдох. Кожа ученого сладко пахнет ягодами после вчерашней возни с кустами, и Максвелл улыбается и тихонько мурлычет что-то, пока руки его спускаются ниже и ныряют за пояс брюк. Хиггсбери ушам своим поверить не может, что старый маг способен издавать подобные звуки, а поверив все-таки – заливается краской и возмущается, отчего-то по-прежнему шепотом: – Ты что, не спишь? – Сплю. Максвелл наконец открывает глаза, подняв голову, и голос у него очень уверенный, но взгляд подернут дымкой, так что Уилсон вдруг понимает отчетливо – спит. И пока он таращится на него с раскрытым ртом, не зная, как реагировать, маг споро обхватывает начавшими согреваться ладонями его тощие ягодицы и совершенно бесстыдно толкается бедрами в бедра. На эти действия реакция приходит сама, и вполне однозначная – в брюках у Уилсона становится тесно, и он, поколебавшись только секунду, с тихим стоном начинает потираться о чужие бедра. Максвелл… он же спит. А раз спит – значит, сейчас можно? Можно то, чего обычно нельзя, и в чем Уилсону и самому-то себе признаться стыдно. А сам Максвелл, услышав, как Хиггсбери зовет его хорошим, своим хорошим, действительно верит, что это сон. Ведь такие сны снятся ему не так уж редко. Сны, в которых он раз за разом делает то, что собирается сделать и сейчас. – Хороший мальчик… снимай штаны. Горячее дыхание мага опаляет ухо, Уилсон зажмуривается, чувствуя, как сильно пылает лицо. К нему никто никогда так не обращался, и к своему стыду он осознает, что ему это очень нравится. Настолько, что расстегивает ширинку и приспускает брюки с бельем он на автомате, и внутри всё сладко сжимается – от неожиданности, от невероятности происходящего, а Максвелла, уверенного, что он спит, нельзя даже обругать толком. Тот вдруг толкает Хиггсбери на спину и нависает сверху, окидывает всего мутным взглядом и приговаривает хрипловато: – Хороший мальчик, хороший… так нравишься мне. У Уилсона мурашки по хребту от этого голоса и от взгляда, он цепенеет как крольчонок, пока Максвелл ведет длинными пальцами по его животу, задрав рубашку еще выше. Губы у Уилсона приоткрыты, щеки залиты лихорадочным румянцем, и весь он сейчас открыт, распростерт перед магом, и нет никакой возможности скрыть настигшее его возбуждение, заставившее член упруго прижиматься к животу. Он часто дышит, чувствуя, как пальцы спускаются всё ниже и останавливаются в сантиметре от головки. Максвелл медлит, не торопится прикасаться, ловит жалобный всхлип, одновременно с которым на головке образуется капля естественной смазки. Уилсон в его снах всегда разный – иногда застенчивый как вчерашний школьник, иногда дерзко требует свое, а иногда – даже перехватывает инициативу. Но всякий раз неизменно одно – то, как он отзывается на любое его действие, как дрожит и стонет, не в силах сдерживать эмоции. Как теряет голову, полностью растворяясь в ощущениях. Максвелл любит эти свои сны. На взлохмаченные, заспанные с одной стороны черные волосы садится бабочка – и тут же взлетает, чиркнув бархатным крылом по носу Хиггсбери, заслонив на мгновение ему обзор. И за это мгновение Максвелл, определив для себя сценарий сегодняшнего сна, наклоняется и проводит языком по стволу от основания до головки, вызывая у Уилсона изумленный выдох, переходящий в стон. – Ммм... Максвелл… От собственного имени, сказанного таким тоном, по телу мага пробегает сладкая дрожь, и он прикрывает глаза, прежде чем продолжить. Да, всё правильно. Это его любимая часть. Слишком полные для его возраста губы обхватывают головку, он придерживает ладонью у основания, посасывая и ощущая вяжущий привкус, и опускается губами до половины. Хиггсбери молчит, только дышит прерывисто, вцепившись дрожащими пальцами ему в волосы, и Максвелл, нахмурившись, выпускает член изо рта, чтобы взглянуть ему в лицо. Сведенные к переносице брови, заливший щеки и даже уши румянец, закусанная губа – всё это не дает Максвеллу злиться на него – несговорчивым Уилсон в его снах тоже бывает. – Давай, Уилсон, ну же. Ты знаешь, что делать, правда? Скажи это, скажи так, как мне нравится… Уилсон не имеет понятия, как Максвеллу нравится, но ему и в голову не приходит спорить. Он боится, что если сейчас промолчит – всё закончится, едва успев начаться, но в голове у него пустота, и ему удается только жалобно прохныкать: – М-максвелл… Кажется, это срабатывает, потому что маг склоняется над ним вновь, чувствительно толкается языком в углубление на головке, а потом вбирает в себя на всю длину. Уилсон стонет, гнется в пояснице, едва не отрывая бедра от земли, зарывается пальцами теперь уже в свои волосы, мнет их в кулаках, дергает и бормочет, на грани неразборчивости, но очень искренне: – Максвелл… Максвелл, это что… Это какая-то… м-магия? Звезды и… а-ах, атомы!.. Умоляю, не останавливайся… Маг и не думает останавливаться, движет и движет головой, взяв привычный ритм. Язык скользит по стволу, пересчитывая выпуклые венки, странно, раньше таких подробностей не бывало… Бедра у Хиггсбери тощие, и Максвелл легко обхватывает их ладонями, не давая тому ерзать, замедляет движения – ему хочется растянуть удовольствие. Вверх по стволу, чуть задержаться на головке, прежде чем выпустить, затем дать секунду передышки, или скорее мучения, ведь в эту секунду голос Уилсона становится откровенно страдальческим, потом коснуться сомкнутыми губами – это почти поцелуй, и медленно пропустить плоть между губ вновь. Хороший сон, просто отличный. Максвелл почти в трансе, глаза у него полуприкрыты, он перестает вслушиваться в бессвязное бормотание и даже, неожиданно для себя самого, принимается выводить мычанием прилипчивый мотивчик из его юности – легкомысленную балладу о любви, звучавшую когда-то на каждом углу. Уилсон задыхается. Всякий раз, когда ему кажется, что вот, уже сейчас, Максвелл, будто специально, останавливается, а теперь еще и напевать начал. И обругать бы его за это, только язык уже не слушается вовсе, пятки сучат по земле, приминая мягкую траву, бедра дергаются сами собой – особенно сильно, так, что член ударяется о свод нёба, и это становится последней каплей. Уилсон скулит на одной ноте, долго, пока не заканчивается воздух в легких, и дрожит всем телом, и Максвелл выпускает его изо рта не раньше, чем он затихает, обмякнув. Невозмутимо проглотив, маг ложится к нему на плечо, возвращаясь в исходное положение, бормочет: – Хороший мальчик. Мой, – и с удовлетворенным вздохом проваливается в дрему. Уилсон лежит так еще долго, ошалело глядя в небо и пытаясь отдышаться, и, к тому времени, как маг все-таки просыпается, успевает привести свои брюки в порядок. Остаток дня они занимаются обычными бытовыми делами, Максвелл невозмутим и мало чем отличается от себя всегдашнего, разве что ворчит втрое меньше обычного, даже при учете того, что Уилсон втрое чаще глупит – роняет вещи, теряет вещи, упускает попавшегося в ловушку кролика и зачем-то разводит огонь, хотя до темноты еще далеко. А после, час провозившись у казана, предстает перед магом с миской припущенных на огне ягод и кувшином, распространяющим сладкий аромат. Максвелл внимательно разглядывает его, кидает взгляд на подозрительно опустевший столик на ножках, прибившийся к ним пару недель назад, и замечает: – Это же ваза, Хиггсбери. Для цветов. – Теперь кувшин, – Уилсон вручает его торжественно. – А в нем – компот. Максвелл покачивает кувшин по полукругу, втягивает ягодный аромат со знанием дела, точно винный купаж оценивает, и замечает еще кое-что: – У тебя волосы весь день растрепаны. Сильнее обычного, я хочу сказать. Чем ты ночью занимался? – Они всегда такие. Должно быть, к дождю, – Уилсон краснеет, отводит взгляд и ладонью пытается пригладить прическу. – Пробуй давай уже! Максвелл жмет плечами – мол, к дождю, так к дождю, ты ученый, тебе виднее, – и отпивает через край. – ...это возмутительное расточительство ягод, Хиггсбери, – отпивает еще. На лице его появляется блаженное выражение. – В следующий раз приготовь еще этого компота. Уилсон расплывается в улыбке, глядя, как Максвелл методично осушает кувшин, делая один вдумчивый глоток за другим, и даже забывает, что хотел обидеться на приказной тон. Вместо этого набирает полную ладонь ягод и протягивает их Максвеллу, неосознанно затаив дыхание – так ему хочется увидеть, как маг с таким неприкрытым удовольствием съест еще что-то. – Хочешь покормить старого демона с рук? – Максвелл мог бы оскорбиться, но настроение у него на редкость хорошее, ведь он выспался вволю и видел такой чудесный сон. – Ты талантливый повар, Уилсон. Хиггсбери чувствует себя очень непривычно и готов издавать странные звуки просто оттого, что Максвелл ведет себя с ним мило. А тот, наклонившись, всё так же методично съедает всё, что лежит у него на ладони, при том делает это настолько аккуратно, что умудряется даже не запачкать уголки губ. – Чтобы приготовить ягоды, большого таланта не нужно. – Он нужен, чтобы получилось вкусно. С этими словами Максвелл вдруг широко мажет языком по его раскрытой ладони. Сообщает обыденным тоном: – Это все ужасно не гигиенично, Хиггсбери, – и принимается вылизывать испачканные в ягодном соке пальцы, один за другим, не забыв лизнуть и между каждым пальцем, и очистить выпирающую на запястье косточку, на которую стекло с ладони. Да что же это такое, в самом деле? Сердце у Уилсона сладко сжимается и начинает биться чаще, но руки он не отнимает. Так он всё помнит или нет? Наверное нет, просто старый маг с чудинкой… Ну пускай. Раз ему так хочется. Пусть делает, что хочет. – Ты хороший мальчик, Хиггсбери. Я говорил тебе об этом? Отстранившийся Максвелл смотрит прямо и по-доброму, будто бы безо всякой подоплеки, и Хиггсбери изнывает от неясного чувства, захлестывающего его с головой. – Во-первых, я не мальчик. Во-вторых, нам еще нужно успеть наловить рыбы до темноты. Так что – за мной. Уилсон вскидывает гордо голову, пытаясь за этим жестом скрыть дичайшее смущение и путающиеся в голове мысли, и, закинув на плечо удочки, направляется к ближайшему пруду. Максвелл следует за ним на удивление безропотно и по дороге принимается насвистывать легкомысленный мотивчик родом из прошлого века.