Цепи

Что плохого в том, что разбитая чашка стала целой? Но на резко побледневших лицах родителей читается ужас. Нерафинированный, красочный страх. С лица Маринетт медленно сползает радостная улыбка, необъяснимое чувство вины разливается по телу, вынуждая опустить взгляд на пол, где только что лежали фаянсовые осколки. Первой в себя пришла мадам Чен: она медленно выдохнула, кратко сжала локоть Тома и ласково улыбнулась. Ласково, но настороженно. — Как удачно, и царапины нет, — произнесла она нарочито бодро, дрожащими пальцами убирая злополучную чашку подальше. Том крякнул, непонимающе глядя на свою жену. Его тёмно-голубые глаза стрельнули в сторону дочери и в них закрепилось беспокойство. — Никому не говори об этом, — уже тихо, очень серьезным тоном приказала Сабин, заглядывая в растерянное лицо дочери. — Никому. Поняла? Дюпен-Чен быстро закивала, она всё равно не видела в чём её вина, но ей казалось, будто её стараются убедить в одном: она совершила преступление, и ей следует скрыть улики и хранить молчание. * — Я дома! — Маринетт чудом не растянулась на полу, споткнувшись о коробки, стоящие на пороге. Джина выплыла из комнаты, в одной руке держа дорожную сумку, а в другой мотоциклетный шлем. — Мари, — она натянуто улыбнулась и воровато оглянулась. — Ты не представляешь, как у меня разрывается сердце! — В чём дело? — Маринетт скрестила руки на груди и нахмурилась. — Ты всё-таки приворожила того испанца, и теперь сбегаешь с ним куда-нибудь в Барселону? Мадам Дюпен коротко хохотнула и с грохотом положила шлем на трюмо. — Не совсем так, — промолвила она, застёгивая кожаную куртку. — Здесь больше не безопасно. И нам необходимо разделиться, милая… — О чем ты, чёрт подери, говоришь? — Маринетт перешагнула наконец через коробки с вещами и устало прислонилась к стене. После тягостного дня в университете, где ей как старосте группы пришлось возиться с новенькими, после разборок с внеучебными мероприятиями (все организационные моменты оказались свалены на её плечи), Дюпен-Чен не имела никакого желания вникать в очередные бредовые идеи своей бабушки. За десять лет жизни с ней под одной крышей она привыкла к слишком многому, и чего только не видела: говорящее кресло в гостиной («Никогда не колдуй на нетрезвую голову, Мари!»), хоровод священников вокруг костра в ночь на первое мая («не удержалась, извини»), а уж сколько раз Джина вот так срывалась неизвестно куда, оставляя внучку на волю судьбы и под присмотром не очень адекватной соседки сатанистки… Но теперь Маринетт взрослая, полностью отдающая отчёт каждому своему действию. Ей уже давно не десять, когда она и впрямь верила, что стоит ей немного воспользоваться дарованными силами, как за ней тут же придёт инквизиция. Ей на целых девять лет больше, и причуды бабушки не кажутся чем-то удивительным. — Мне было дано предупреждение, — Джина щёлкнула пальцами, и все её вещи превратились в толстый книжный том в зеленой обложке. — Недобрые люди с чёрными душами… — Налогоплательщики? — фыркнула Маринетт и махнув рукой, уставшая от нелепых изречений родственницы, заявила. — Ладно… Ты взяла всё необходимое? — Конечно, — Дюпен закатила глаза. — Насчёт скряг из налоговой не волнуйся. Я буду оплачивать за месяц вперёд. — Не забывай звонить, — напомнила Маринетт. — И, ради всего нечистого, не напивайся! Джина отмахнулась, плутовато улыбнувшись. Маринетт заметила в зелени её глаз искорки игрового азарта и тень чего-то такого, что раньше она никогда в родных глазах не замечала… — Будь осмотрительна, — Джина неловко обняла внучку и вздохнула. — Ну, всё… Пора. Хлопнула входная дверь, за нею послышался рёв мотора, а потом всё смолкло, тишина обозначилась скрипом половицы, когда Маринетт переступила с ноги на ногу, и резко выделившимся тиканьем настенных часов. Маринетт задумчиво прикусила губу, и словно только сейчас по-новому увидела непривычно чистый дом. На вешалке не топорщились цветными грудами плащи и нелепые байкерские куртки, из кухни поисчезали котлы, которые Маринетт грозилась выбросить, остался только один, скромный, блестевший медно-розовыми боками на свету. В гостиной резко поредевшие книжные полки бросались в глаза, как и отсутствие разных вещиц, сущих мелочей: громоздких индийских ваз, нефритовых статуэток из Японии, маленьких и закупоренных флаконов; исчезли бесполезные гадальные шары и кристаллы, к которым так привычен был взор. Дом был не чистым, а всего лишь непривычно пустым. Маринетт бросила рюкзак на пол, осознавая с долей горечи: Джина не планирует возвращаться. Наверное, точно такое же чувство посетило её в тот раз, когда родители сослали её к бабушке на одно лето, но так и не приехали забрать. Они звонили по два раза на дню, посылали подарки, но почему-то никак не желали проехать несколько станций на электричке и увидеть свою дочь лично, словно с того момента, когда в ней обнаружилась кровь ведьмы, она стала резко чужой. Много позже, когда обида окончательно покинула сердце Дюпен-Чен, она навестила их сама. — Так было необходимо для тебя самой, — такой нелепый ответ получила она в ответ на все упрёки. Глупо было дуться на родителей, но Маринетт не могла полностью отпустить эту ситуацию. «Была ли моя вина в том, что всё сложилось таким образом?», — спрашивала она себя, потом смотрела на бабушку, совершенно не переживающую по поводу одиночества, безумно смеявшуюся в лицо зеркалам, запивавшую все горести абсентом или вином, и ответ отпадал сам собой. Маринетт вышла во двор, залезла на кирпичную стену ограды и уставилась прямо перед собой, пытаясь полностью принять произошедшее. Пюто, небольшой пригород Парижа, проникся тишиной, словно заведомо солидарный с невесёлыми размышлениями Дюпен-Чен. Лёгкий ветер пах розмарином и касался осторожно девичьих волос. Маринетт прикрыла глаза, ощущая, как магия струится неторопливой рекой по венам, смешиваясь с кровью — человеческой, самой что ни на есть земной. — Эй, там наверху, — звучный женский голос вывел Маринетт из состояния задумчивости, вынуждая раскрыть глаза. — Всё окей? Высокая, фигуристая мулатка, словно сошедшая с рекламного щита о спортивном питании, слезла с велосипеда, на её смуглом лице читалась обеспокоенность. — Всё хорошо, — на автомате ответила Маринетт. — Выглядишь опечаленной, — заметила девушка и вытащив из нагрудного кармана очки, водрузила их на нос, со словами. — Меня зовут Алья Сезер, мы учились вместе, но я совсем не помню твоего имени… — Учились вместе? — Дюпен-Чен растерянно округлила глаза. — Ты была гордостью школы, — со смешком сообщила Сезер. — Удобно? Она кивнула на забор. — Весьма, — откликнулась Маринетт, и тут же смутилась. — Хотя погоди, я сейчас. Она ловко спрыгнула на землю и протянула новой знакомой руку: — Маринетт. — Классно! — Алья энергично пожала ладонь и растянула полные губы в улыбке. — Я перебралась в Париж, учусь на журфаке, но иногда не могу отказать себе в удовольствии проехаться по родным местам… — Я тоже учусь в Париже, — скромно отозвалась Дюпен-Чен, совершенно не зная, что можно сказать ещё. — На историческом факультете. Что ж, это звучало скверно, но Сезер восхищённо присвистнула, одновременно ставя велосипед на подножку. — Наверное, ты очень эрудированная, — предположила она. — Вовсе нет, — усмехнувшись, заверила Маринетт и неожиданно для самой себя предложила Але зайти в гости. Друзей у Маринетт никогда не было. Уж больно высок был риск разоблачения, да и постоянные напоминания Джины («умная ведьма всегда выбирает одиночество, и каждая из нас сама по себе») не способствовали общительности. Нет, Дюпен-Чен вовсе не была стеснительна, но никого не подпускала близко и не умела строить беседы, основанные на чём-то помимо дел и учёбы. Аля была разговорчива, смешлива и каждую фразу приправляла жестикуляцией. И в отличии от других сверстников — не считала Маринетт странной. — То есть, твоя granny просто так взяла и слиняла? — уточнила она, от удивления не донеся до губ стакан с вишнёвым соком. — Ну да, — пожала плечами Маринетт. — Жесть, — протянула Сезер, окидывая гостиную проницательным взглядом. — Она всегда была с причудами, — коротко добавила Маринетт. — Но в этом есть и свои плюсы, — задумчиво проронила Алья. — Бьюсь об заклад, ты уже раздумываешь над тем, когда лучше звать своего парня… Мой совет, dear, зови сейчас, пока бабушка не передумала. Дюпен-Чен озадаченно посмотрела на неё. Бабушка всегда говорила ей, что любовь и страсть затмевают голову, и после этого непременно следовала увлекательная история об очередном ухажёре из прошлого. — Он был итальянцем, и, ты не поверишь, носил на шее это нелепое распятие с Иисусом… — Мне некого звать, — заявила она и мягко улыбнулась. — О, вот как, — пробубнила Сезер и покачала головой, словно услышанное смертельно её ранило. — Такая юная и хорошенькая, ну надо же… Её тон прозвучал совсем как у дамы средних лет, осуждающих очередную актрису-лесбиянку. — Не стоит так драматизировать, — Маринетт хмыкнула. — Не думаю, что я много теряю. Аля хихикнула, на её щеках разгорелся румянец. — Я тоже так думала, пока не повстречала Нино… Через час обсуждения всех плюсов и очевидных недостатков жизни в отношениях, Сезер пришла к выводу, что ей пора домой. — У меня электричка через час, — сообщила она. — Было очень приятно с тобой познакомиться. Для отличницы, Маринетт, ты просто на редкость интересный собеседник… Не то чтобы я с предубеждением относилась к отличникам, но знала я одну Сабрину, и это… Ой! Jesus! Не дойдя до ворот, Сезер застыла, крепко вцепившись пальцами в руль велосипеда. — Что слу… Начала было Маринетт и проследила за взглядом напуганной девушки. По кирпичной ограде, там, где совсем недавно беззаботно сидела Маринетт — ползла крупная, аспидово-чёрная змея. Ничуть не смущаясь испуганных зрителей, она спустилась вниз, до самой земли, подняла на девушек голову, и будто издеваясь, дразняще высунула кончик раздвоенного языка, а потом нырнула в заросли, бесшумно исчезая в траве. * Маринетт совершенно не выспалась. Виноват ли был слишком богатый на события вечер, или фаза луны, или… Джина учила её всюду видеть знаки. И обычные змеи ниоткуда не берутся — спроси любого. Но самое главное — они не исчезают бесследно. И если прожженная ведьма, такая, как Джина, сбегает с насиженного места, прихватывая все свои мётлы, значит, опасность и впрямь существует. И маленьким саше из сухой лаванды, спрятанным под подушку не обойтись — это Маринетт понимает. Но отчаянно надеется, что всё зло улетучилось вслед за Джиной, а змей никаких не было и в помине. «Да, лучше думать так», — с кислым выражением на лице, рассуждает Маринетт, минуя лестничные пролёты универа, одновременно сверяясь с расписанием. Она залетает в аудиторию, где проходит политология, за минуту до звонка, собирая удивлённые взгляды нескольких студентов, и на подходе к своей любимой парте, сталкивается с одним из новеньких. Имя всплывает в голове одновременно с грохотом вывалившихся учебников из его рук — Адриан Агрест. — Извини, пожалуйста, — произносит он тихо, но разборчиво. — Ты в порядке? Зелёные глаза смотрят с искренним участием, Маринетт отчего-то вдруг волнуется, пропускает это чувство через себя и натянуто улыбается, прежде чем ответить. — Всё в норме, — она поспешно усаживается на своё место, стараясь выбросить из головы трескучий голос бабушки, толкующий о дурных знамениях. «Сколько выпало книг? Сколько их было, Маринетт?» Будто это имеет значение. Маринетт трясёт головой, покусывает колпачок ручки и пытается собрать мысли воедино. Бабушка никогда ещё не говорила ничего о предупреждениях, в иные разы она пропадала молча, внезапно, изредка оставляя записку на кухонном столе, полную извинений. И никогда Джина не прихватывала с собой все вещи. Это было совсем не в её стиле. Маринетт побледнела, и краем глаза заметила, как вместе со звонком вошел в аудиторию преподаватель, а вместе с ним и её сосед по парте, а также и её заместитель по должностным обязанностям  — Лука Куффен. Куратор постоянно намекала, что работу они должны делать вместе, но вот на деле всё было гораздо сложнее. Он раздражал её своей беспечностью, своей наглостью и… Впрочем, просто раздражал. К ней Лука не проявлял ни внимания, ни чего-либо ещё, впрочем, как и ко всем другим. Он умел завести разговор со всяким, но намеренно придерживался статуса одиночки. — Мари, — поздоровался он сдержанно, но в своей манере, абсолютно легко. — Куффен, — буркнула она, не оборачиваясь. — Нам сегодня нужно сходить во второй корпус. Она напомнила ему самым серьёзным тоном, но в ответ получила лишь тихую усмешку. — Я там был вчера. Маринетт бросила на него сердитый взгляд. — И всё сделал? Отнёс зачётки? Заявления? — принялась допытываться она. Куффен кивнул и устремил взгляд на учителя, начавшего вести лекцию. Дюпен-Чен к своему стыду оказалась чрезвычайно далека от политологии. Она чувствовала между лопаток чей-то внимательный, упорный взгляд, от которого стыли внутренности. Боясь пошевелиться лишний раз, Маринетт заставила себя держать спину ровно и не подавать виду. «Мало ли кто может смотреть?» — возмутилась она. Украдкой обернувшись, Маринетт застала только Агреста, со скучающим видом листавшего учебник, хихикающих однокурсниц и вторую новенькую, в упор смотрящую на преподавателя. И Маринетт пришла к самому простому выводу: она всё себе нафантазировала.