Цепи

— Бояться следует только колдунов, — Джина наливает внучке какао, себе — вермут, пахнущий дикими степями и апельсином. Жуткое сочетание. — Мою мать один так и проклял. Дюпен опрокидывает в себя рюмку и нависает над Маринетт: глаза горят абсентовой лихорадкой, губы сжаты в тонкую линию, с острого плеча спадает пеньюар, обнажая корявый завиток шрама. — Всё, что от неё осталось, это белокрылая бабочка. От Джины пахнет спиртным и сигаретным дымом, Маринетт хочет отодвинуться, но не может. — Подонки всегда ищут нас, и случается, что находят. — Их много? — вздрагивает Маринетт, шепотом задавая вопрос. — Два, может, три древних рода, — губы Дюпен кривятся в презрительной усмешке, она отстраняется и наполняет себе очередную рюмку. — Чёртовы дети! Маринетт вновь вздрагивает, горящая лампочка под потолком принимается издавать неприятный треск. — Запомни! — бабушка сводит брови к переносице. — На людях ты такая же как они. Взгляд проще. Улыбайся, когда нужно, будь стеснительной, вежливой… Джина презрительно хмыкает своим же словам и принимается вынимать тяжёлую серьгу из уха. — И никаких оживающих птиц, деточка. * Всё, что может скомпрометировать — должно быть уничтожено или спрятано. Маринетт не знает, как можно спрятать свою суть: никакой инструкции не прилагалось. Размытые формулировки Джины не в счёт. А страх, гиблой червоточиной разлагает духовную плоть. Маринетт хочет одного: закончить обучение, устроить спокойную жизнь и никогда-никогда не вспоминать о своей истинной сути. Вот только её никто не спрашивает. Последняя пара тянется ужасно долго. Дюпен-Чен так и не смогла отказаться от мысли, что педагогика — это абсолютно скучный и нелепый предмет. — Презентации буду принимать в течении рабочей недели, — гнусавый голос мадам Ребош разнёсся над зашелестевшей аудиторией, студенты с явным нетерпением принялись собираться. Маринетт как и всегда задержалась, отдавая лист о посещаемости на подпись, и ненароком заметила, что Агрест, выходя из кабинета, скользнул по ней задумчивым взглядом. В коридоре он будто поджидал её, и Маринетт лишь вопросительно изогнула брови. — Я хотел спросить, когда смогу получить студенческий билет, — произнёс Адриан в легком смущении. — Я дам знать, как только куратор сообщит, — сдержанным тоном отозвалась Дюпен-Чен. — Выглядишь так, будто что-то тебя тревожит, — Агрест робко улыбнулся, опуская глаза. — Эм, — Дюпен-Чен опешила, сетуя на слишком легко читаемую мимику. «С этим пора что-то делать» — подумала она. Но вслух сказала: — Я в полном порядке, — покривила она душой. — Спасибо за беспокойство. — Как знаешь, — Агрест помахал на прощание рукой и удалился, оставляя Маринетт наедине со смешанными чувствами. Он казался дружелюбным, и это сбивало с толку. Наверное, Маринетт больше по нраву было беззаботное равнодушие Куффена, нежели учтивая теплота Агреста. Это казалось подозрительным. * Птица была определённо мертва. Маринетт знала, что в тени собственного сада никто на неё не смотрит, и только протяни руку, да сформируй образ в голове, там за гранью отзовётся тепло, и жизнь побежит ручейками, обхватывая пальцы и возвращаясь к маленькому, пернатому трупу. Но зловеще шептался весенний ветер, предупреждая о чём-то, и Маринетт с содроганием ощутила себя в свете невидимого прожектора. В конце-концов, это всего лишь птица. Маринетт разрывает землю, мысленно просит у мёртвого чижа прощения, и после присыпает крохотную могилу землёй. Всё оказывается одним большим притворством. Маринетт старательно выводит буквенные вензеля в тетради, чертит таблицы, отвечает своим одногруппникам в общем чате на различные вопросы, а у самой на коленях лежит тяжеленный том, наверняка пыльный, с пожелтевшими, сухими страницами. Дюпен-Чен гладит его по твёрдому переплету, как кошку, когда ей в личку прилетает новое сообщение.

Никто не менял расписания, Мари, расслабься

Маринетт фыркает, убирает телефон подальше и неуверенно, воровато, раскрывает книгу, придвигая настольную лампу ближе. За окнами протяжно задул ветер, и через мгновение в стёкла ударили капли дождя. «Колдуны убивают ведьм, заточая их души, дабы исчезла возможность их возвращения с того света…» Маринетт зябко ёжится, перекладывает фолиант на стол и бросает осторожный взгляд на приоткрытую дверь. Лениво поведя рукой, она заставляет ту захлопнуться. «Чародеи внешне могут быть совершенны, но не стоит обольщаться. Это касается и их манеры вести себя: обходительно, мило. Сначала колдун добивается доверия ведьмы, а после… Стоит помнить, что всё, что ему нужно — это твои силы». — Чушь, — резюмирует вслух Маринетт, злобно захлопывая книгу. Никаких стоящих мыслей прочитанное ей не принесло: сплошная риторика. Маринетт привыкла верить фактам, и всё происходящее подвергать анализу. «Ещё не случилось ничего такого, о чём стоило бы так сильно беспокоиться», — делает вывод она и гасит настольную лампу. Дождь продолжает монотонно стучать, почти умиротворяюще. Маринетт вновь проверяет сообщения и хмурит брови.

А давай ты завтра одна сходишь на собрание?

Есть ли у тебя хоть одна достойная причина не идти?

Она отправляет сообщение, мимолётно искажая губы в ухмылке. Общение с Куффеном никогда не было простым.

Ага Там будет чертовски ссскучно

Ответ Маринетт читает хмыкая себе под нос.

Такие собрания создаются не для веселья, Куффен!

Веселье тоже может быть скучным. Я имел ввиду другое. Эти ваши собрания старост абсолютно бессмысленны

Маринетт злобно фыркнула, и уже приготовилась писать ответ, как непонятный шум внизу заставил позабыть о дурацком споре. Погода на улице тем временем успела почти стихнуть, а небо окончательно обрести чернильный окрас. Дюпен-Чен медленно поднялась со своего места, так и сжимая в руке телефон, периодически уведомляющий о новых сообщениях. Миновав коридор, Маринетт спустилась к лестнице, зажгла свет, и принялась осторожно спускаться, прокручивая в голове всевозможные варианты развития событий. Вор мог прокрасться через заднюю дверь (там слабый замок), возможно, нагрянул кто-то из соседей, или же звук относился вовсе к чему-то совершенно другому… Последнее предположение Маринетт пришлось не по душе. На кухне её встретил небольшой непорядок в виде опрокинутого стула, именно звук его падения, должно быть и привлёк внимание. Дюпен-Чен осмотрела остальную часть дома, но ничего необычного, кроме приоткрытой из-за сквозняка двери в бабушкину спальню — не нашла.

Мари? Ты куда пропала? Наверное, мои аргументы слишком хороши, и ты не знаешь, что ответить Хотя быть такого не может Эй?

Маринетт провела рукой по лбу, избавляясь от наваждения, и, набирая ответ, перевела своё отсутствие в шутку.

Извини, я заснула

Скука субъективна, как видишь ;)

В любом случае рад, что ты в порядке.

Маринетт ощутила смущение, будто Лука написал какую непристойность… И тут же взяла всё под большое сомнение. «Стал бы Куффен переживать за меня?» — скептический раздался голосок в голове. — Ха! Черта с два, — пробормотала Дюпен-Чен и отправила со всё ещё смешанными чувствами коротенький ответ.

Ну конечно)

Маринетт поняла, что ей всё равно. Дождь окончательно стих, и дома стояла удивительная, до сих пор непривычная тишина. * Притворство — слово чуть горчит на кончике языка, но стекает медленно, как сироп. Притворство необходимо, чтобы оставаться в рамках социума. Дюпен-Чен нравилось быть нормальной. Пускай только и для отводу глаз. Ей нравилось, что учебные дни похожи один на другой, эта закономерность вселяла спокойствие. Словно, влезая каждое утро в кожу «другой Маринетт», мир принимал её условия игры — нет ничего потустороннего, и все знаки, это всего лишь обыденные вещи. Божья коровка, севшая на плечо — не более чем симпатичное насекомое, а билет на электричку с тремя тройками, идущими подряд в номере — всего лишь кусочек дешёвой бумаги. Но привычность рушится на первой же паре, когда место за её столом разделяет Лука Куффен. Маринетт делает вид, что это ничуть её не смущает: сгребает разложенные конспекты в свою сторону и отодвигается чуть дальше, старательно сохраняя на лице спокойствие. Но в груди просыпается маленькое чувство, похожее на проснувшийся инстинкт самосохранения, открывает заспанные очи интуиция, и всё вместе так и кричит — что-то не так. Обычно они сидят вместе только на политологии — это было привычно, и словно заведомо оговорено. Но на истории античности Куффен предпочитал самые дальние ряды, когда как место рядом с Маринетт располагалось на втором. Ничего не происходит просто так — это Дюпен-Чен знает. Пока длится лекция, она изредка оборачивает голову (якобы разглядывая высокие окна, за которыми проскальзывают синие клочки неба) в сторону своего соседа. У Луки вид равнодушного ко всему человека, словно разбуди его среди ночи и сообщи, что мир горит в пламени, он пожмёт плечами и лениво спросит: «И что с того?» И в то же время в его глазах блещет ум и тлеет огонёк сарказма, и Маринетт, замечая это, тут же отводит взгляд. А потом вспоминает нечто такое, что мгновенно заставляет её сердце покрыться корочкой льда. Она резко оборачивается к Луке. — Почему ты вчера выразил радость по поводу того, что со мной всё в порядке? — шепчет она, неосознанно подбираясь ближе. Её локоть почти касается его руки. Куффен нехотя переводит на неё взгляд, а потом вопросительно поднимает бровь. «Да, вопрос и впрямь звучал по идиотски», — Маринетт прикусывает край нижней губы, но не сдаётся. — Я имею ввиду, с чего ты взял, что со мною было что-то не так? — уточняет она, понимая с досадой, что все попытки говорить непринуждённым тоном развалились. — Так всё-таки что-то случилось? — переспрашивает Лука и тихо хмыкает. Он внимательно изучает лицо Маринетт, и в конце концов кивает самому себе. — В любом случае это тебя не касается, — несмотря на резкое содержание фразы, произносит её Дюпен-Чен слабым голосом, словно защищаясь. Лука в ответ криво и коротко улыбается, почти что смиренно отводя глаза в сторону. Преподаватель вещает что-то про второй эллинистический период, про Эвклида и Эратосфена, а Маринетт слушая на автомате, делает записи по старой привычке, а сама никак не может взять в толк, откуда в её мыслях появилась дымка, не позволяющая прокрутить весь диалог с Лукой от начала до конца, и… Ее рука, сжимающая ручку, дрогнула, и под именем Архимеда появилась кривая линия. Маринетт стало дурно: чужая сила опьяняла её разум, неуловимым ядом разливалась в ее крови. И на смену страху пришла злость — стоит только чуть дать себе волю, и недоброжелатель с лихвой заплатит за всё, кем бы он ни был… Нужно просто позволить магии проскользнуть наружу… «Нельзя себя выдавать, любой ценой», — напомнил тоненький голос рассудка, и Маринетт вздохнула. Она приняла непринуждённую позу, подперла рукой подбородок и делая вид, что внимательно следит за речью учителя, заключила себя в защитный круг. Тепло пробежалось от макушки до щиколоток, и по губам Дюпен-Чен заструилась улыбка. Колдовать всё же было… Приятно. — Удивительно, куда же подевался тот новенький сегодня? — Лука прерывает череду мыслей, его слова в буквальном смысле опаляют ухо. Маринетт знает, что стайка предательских мурашек, пробежавшая по задней части шеи, никак не связана с её недавними чарами. Знает, но убеждает себя в обратном. У неё уходит несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями, и с максимальным равнодушием пожать плечами. Агрест приходит к третьей паре, и Маринетт без лишних слов одалживает ему свои тетради с записями. — Мне несложно, — говорит в ответ на тёплые слова благодарности, а саму так и тянет повернуть голову чуть влево, и удостовериться, что Куффен на неё не смотрит. Маринетт улыбается Адриану, невпопад что-то говорит и кивает головой. День выдался чрезмерно странным. И в зарождающейся волне опасений Дюпен-Чен находит без труда своё любопытство. Оно всегда побеждает. Маринетт всё улыбается, скорее заученно, разглядывая перстень на руках Адриана, чувствует на себе будто чужой взгляд (до смешного знакомый), но упрямо не оборачивается. * Всё о чём думает Маринетт, подходя к дому — это о возможности посидеть в тишине, выпить чашку горячего кофе и, предвкушая два дня выходных, отбросить учебники подальше, и взять в руки литературу другого толка. Душа требовала чего-нибудь изящного, непростого, но куда более наивного, чем сама жизнь. Маринетт поднимается на крыльцо, запуская руку в карман куртки, пальцами цепляя холодные ключи. И взгляд замирает, обнаружив нечто крайне необычное у самой двери. В маленькой стеклянной банке, отчаянно сражаясь белыми крыльями с прозрачными стенами, пыталась обрести свободу бабочка.