Цепи

До Луки не сразу дошло, насколько же всё глупо. Он впал в нехорошую, тревожную дрёму, из которой его вырвала боль от онемевшей руки. Куффен протёр глаза и переменил позу. Маринетт спала глубоким сном, но по её рукам, сложенным на груди, бежали едва заметные глазу искры. С момента её «ухода» прошло четыре часа, три из которых Куффен провёл честно наблюдая. У него было достаточно времени на размышления, в ходе которых Лука ясно увидел: Маринетт многое не договаривала. Она изменилась. Больше не обращала внимания на его небрежное отношение к обязанностям на учёбе, да и словно забыла, что сама является старостой. Маринетт больше не вскидывала руку на парах, стремясь ответить на заданный аудитории вопрос, не закидывала беседу группу предупреждающими сообщениями. Её взгляд. В нём родилось нечто сумрачное, запредельно тоскливое и безвыходное. Глядя в её столь переменившиеся, но по-прежнему чернично-синие глаза, Куффен терялся. Перед ним проскакивали ненужные обрывки случайных диагнозов, идиотские цитаты философов эпохи классицизма, да нахальное лицо Оливера Кромвеля, но ничего, что могло бы дать крошечную подсказку на волнующий вопрос. Вздохнув, Лука отвёл взгляд от безмятежного лица Дюпен-Чен. — Это полная ерунда, — решительно заявил он сам себе, провожая взглядом ползущие по стене тени. — И я согласна с тобой, — Джина вновь появилась словно чёрт из табакерки, но Лука и виду не подал, что удивился. — Что вы здесь делаете? — поинтересовался он. — Это мой дом, милый, — Дюпен фыркнула и подошла к Маринетт. — Что она творит на этот раз? — Не могу сказать, — Лука поморщился, словно слова причинили ему дискомфорт. — Мне не нравится то, что с ней происходит, — голос Джины приобрёл нотки опечаленности, приобретшие обречённость. — И мне тоже, — неохотно согласился Куффен. Он отошёл от кровати, больше не в силах наблюдать и бездействовать. Всё-таки очень глупо.  — Но, боюсь, уже слишком поздно… — проскрежетала Джина. — О чём вы? — Лука вскинул на неё недовольный взгляд. В ответ мадам Дюпен лишь кивнула в сторону Маринетт. * — С чего начать? — задумчиво протянул Незнакомец. — Сразу объяснить какую цель я преследую? Маринетт помотала головой из стороны в сторону, преисполнившись неожиданного любопытства. — Как тебя зовут? Незнакомец хмыкнул, явно намекая на банальность вопроса. — Когда я обрёл возможность осознавать, я назвал себя Вайперионом. Дюпен-Чен решила не заострять внимание на глупом имени. — Возможность осознавать? Как ты здесь очутился? Маринетт остановилась. Вокруг них странным образом оказалось много света. Они вышли к полю, и с неба светила яркая, словно серебряная монета, луна. «Когда мы с разговаривали с Лукой в последний раз, был полумесяц», — почему-то подумала Дюпен-Чен. Она почувствовала едва уловимую тоску. — Я ничего не помню о своей прошлой жизни, — заговорил Вайперион. — Жил ли я когда-нибудь? — О нет, это словно вновь оказаться на лекции по философии, — простонала Маринетт. — Что? Впрочем, неважно… Уверен, что я всего лишь следствие мистического парадокса, Маринетт. Вайперион понурил голову и зловеще усмехнулся. — Поэтому как только мой создатель лишится энергии, я исчезну, — он улыбнулся чуть теплее, добавив. — Обрету покой. — Этого ты и добиваешься? — печальным тоном спросила Маринетт. — Исчезновения? За спиной тревожно и мрачно заскрипели деревья, не в тон им победоносно закричала ночная птица. — Только не говори, что успела ко мне привыкнуть, — холодным голосом произнёс Вайперион. Маринетт почувствовала, что он оказался рядом, хотя старательно не смотрела в его сторону. — Нам пора идти, — с привычной беспристрастностью сообщил он. Маринетт поборола наплыв совершенно иррациональных и нелепых чувств, и с показной готовностью двинулась следом. Внутри неё всё так и стыло. Маринетт не представляла, что её ждёт: страшная мука, амнезия… Или же смерть? Нет, разум напоминал, что всё обойдется. Лука разбудит её в случае чего, да и разве уничтожение магии не решит все свалившиеся на её голову проблемы? Маринетт старалась не отставать от Вайпериона «Ну что за имя такое?», который уж больно быстро ходил, подметая длинными полами плаща землю. — Куда мы движемся? — не выдержала Дюпен-Чен. Она осознавала, что они спускаются всё ниже и ниже по каменистой тропе, и от осознания этого Маринетт становилось не по себе — как бы не очутиться вот так и в аду. Бабушка говорила, что преисподней не существует, но могла ли она знать наверняка? — Помнишь арфу? Маринетт поморщилась, припоминая, как впервые очутилась здесь, спасая Нино. — Ага, — вяло отозвалась она. — Собственно, скоро ты её увидишь. Они вышли к пустырю, заваленному обомшелыми, массивными валунами, Маринетт присмотревшись поняла, что камни образуют полукруг. В центре находилась арфа. Музыка звучала то тихо, воздушно, навевая сонливость; то вдруг тревожно и почти зловеще. Маринетт отрешенно заметила, что никакого музыканта не существует. — Вот она, сама суть магии, — тихо провозгласил Вайперион, не смея подступить к инструменту ближе. — С чего ты это решил? — устало поинтересовалась Маринетт, оборачиваясь к нему. Тот с готовностью вскинул на неё взгляд. — Ты знаешь историю? Нет? Тогда слушай… Маринетт протестующе помотала головой. — Извини, но не думаю, что сейчас время… Но Вайперион сделал вид, что не услышал. Он отошёл подальше, и задумчиво блуждая вдоль валунов, начал повествование: — Давным-давно один мужчина умер и оказался здесь. Но ему удалось вспомнить об оставленных на произвол судьбы домочадцах. И тогда ему явился владыка здешних мест, сильный колдун, явился он, заинтригованный подобной сознательностью (обычно души ничего не помнят)… Умерший пообещал, что заплатит любую цену за возможность вернуться и дожить свой век с семьёй. Тогда колдун отвёл человека сюда и попросил его сыграть на арфе. Умерший удивился, но сделал, как велено… А потом увидел свет, зовущий его голосом жены из темноты, и вернулся домой, не ведая, что принёс на Землю самое страшное проклятие… Магию. Вайперион замолчал, уронив голову, словно разглядывая мелкую траву под ногами. Маринетт поёжилась. Услышанная история не показалась ей милой. — А что за цену должен был заплатить тот мужчина? — Об этом история умалчивает, — Вайперион пожал плечами. — Впрочем, оно и не важно. Сыграй на арфе. — Что? — Маринетт удивилась, думая, что над ней шутят. Но Вайперион вскинул руку, указывая на арфу. — Сыграй что-нибудь на ней. Нужно замкнуть круг… Он резко осёкся, заметив, как Дюпен-Чен потрясённо уставилась на его руку. Ему и самому запястье вдруг показалось невыносимо тяжёлым. Маринетт не могла поверить своим глазам. — О-откуда у тебя это? — сама не заметив, она очутилась совсем близко и схватила Вайпериона за руку. Браслет в форме уробороса насмешливо выглядывал из-под задравшегося рукава. Маринетт почти затрясло. — Сними капюшон, — потребовала она. Вайперион не шелохнулся. — Сними капюшон! — голос Маринетт звучал надломленно. — Для начала отпусти мою руку, — ответил Вайперион. И получив полную свободу, медленно откинул ткань плаща, обнажая лицо. Сердце Маринетт остановилось. — Лука? — она не верила своим глазам, да и те застилала пелена слёз. Но это был он. Те же голубые глаза. Тёмные волосы, струящимся шёлком разметавшиеся по плечам. Та же манящая линия губ, что и у Луки… Россыпь маленьких родинок под скулой. — Что ты здесь делаешь? — Маринетт задыхалась. Всё шло совсем не так, как нужно. В голове разбросанные по углам мысли хаотично переплелись между собой. Маринетт попятилась назад, видя в знакомых глазах всё же нечто совершенно чужое. — Нет, я не Лука, — досадливо поморщился Вайперион. — Я же говорил, что понятия не имею, кто я… — Уходи, — слабым шёпотом взмолилась Маринетт, когда отступление окончилось столкновением спины с каменной поверхностью. — Хорошо, — миролюбивым тоном отозвался Вайперион, накидывая капюшон обратно. — Но советую не тянуть с предстоящим делом. Бедняжка Аля совсем слаба… Маринетт закрыла глаза. Голос двойника въелся ей в голову, как едкая краска. А ведь она раньше не замечала, что его голос точь-в-точь как у Луки! «Какой ужас!», — в очередной подумала Маринетт. Сильным было желание остаться здесь, не двигаясь. Слиться с камнями, врасти плотью в мох. Но ещё больше Маринетт жаждала покончить с этим затянувшимся кошмаром. Она распахнула глаза и двинулась вперёд, к уже ненавистной арфе. Логика Вайпериона была ясна: человек без магии прикоснулся к ней давным-давно и обрёл силу. Теперь она, настоящая ведьма, должна сделать тоже самое, но с обратной целью. Маринетт неуверенно пробежалась пальцами по бронзовому корпусу арфы. На её губах заиграла лёгкая улыбка. Магия играла в крови Дюпен-Чен, как никогда до этого: понятная и близкая, она щекотала нервы и лила бальзам на измученное сердце. Кем была Маринетт без магии? Но в памяти тревожно пошевелился образ белой бабочки, заточенной в банку, потом её самой, лежащей почти без сознания, образ сменило окровавленное лицо Габриэля, потом пустые глаза Альи Сезер… Друг за другом шли страшные воспоминания… Бабушка запугивает её колдунами, родители, которые никогда не были полностью её семьей, неискренне улыбаются ей. Пальцы дрогнули и словно по своей воле перешли к струнам. И те отозвались. Маринетт отпрянула. Плачущая, тоскливая музыка вызывала стойкое желание закрыть уши руками. Магия внутри взбунтовалась, буквально сбила с ног и немилосердно опалила кожу изнутри. Она умирала, угасала — это было совершенно ясно. И это было отвратительно, как и любая смерть. Дюпен-Чен лежала на земле, совершенно точно зная, что до сих пор жива, в носу противно хлюпала кровь, а грудь болела, словно после тяжёлого удара. Мир покрылся чернотой и струпьями. И Маринетт было страшно открывать глаза. Магия слабо покалывала где-то на самых кончиках пальцев, обвивала лодыжки. В голове, спотыкаясь друг о друга, звенели голоса недавних воспоминаний. — Всё кончено, Маринетт, — сказал Лука. — Идём. Мир покачнулся, собираясь перед глазами разбухшим от влаги пазлом. А магия умерла, умерла окончательно, оставив горечь потери. Маринетт раскрыла глаза, но не сразу поняла, что случилось. «Всё как в той истории. Я заплатила цену», — подумала она, когда кричащее сознание вернулось к ней. * Первая любовь всегда носит оттенок трагичности. Поначалу она предстаёт перед нами в карнавальных одеждах, в блёстках и перьях, а потом надевает траур да прикрывает выжженное серной кислотой лицо чёрными кружевами вуали. Лука, наверное, знал об этом. Может быть, именно потому так и отчаянно и спешил любить Маринетт. Но в ту минуту он об этом не думал. Он сходил с ума. Тело Маринетт пронизывал яркий, золотистый свет. Луке было больно смотреть на него, но всё же он не мог оторвать взгляда, лихорадочно пытаясь осознать происходящее. Он оттолкнул Джину и принялся будить Дюпен-Чен. Свет растаял сам по себе, пыльным осадком осев на простыни, и явив взгляду что-то ещё более ужасное. Маринетт таяла, будто дым, прямо на глазах. Лука не оставлял попыток вернуть её: тряс за мгновенно ставшие бесплотными плечи, повторял её имя, как мантру, и в конце концов прижимал к себе теряющие очертания воспоминания, ставшие меньше, чем дым. — Нет, этого не может быть, — в потрясении произнёс он, выпрямляясь во весь рост. Не глядя, Куффен нашарил свой плащ, и небрежно набрасывая его, бросил: — Нужно спасти её, произошло что-то ужасное. Она в опасности. Джина цветом лица вполне могла поспорить со стеной. Она словно во сне качнула головой и подняла дрожащие руки к губам. Куффен отвернулся от неё, а после, стараясь сбежать от своей ненависти, ушёл прочь. Казалось, улицы хранили запах её духов, звук шагов и переливы тихого смеха. Лука пытался найти в себе ниточку, по которой мог бы пробраться на тот свет… Хотя бы частицу силы… Но всё, что он находил в себе, это ледяные, чёрные стены; всё, что он чувствовал — это пустоту. Всё было так, словно из него изъяли самое ценное, и теперь Лука совершенно не знал, куда ему обратиться. Опустошённый, разбитый, он добрёл до пустой площади с неработающими фонтанами. И упав на холодный гранит, позволил отчаянию завладеть им. Лука почти никогда не плакал. А сейчас же почти не замечал, как слёзы жгут кожу, охлаждённую ночным воздухом. Чудовищная ненависть на самого себя затопила его сердце. Он позволил себя обвести вокруг пальца. Он проиграл. Куффен чертыхнулся, вскочил и бросился куда-то, не разбирая дороги. Его мысли стали такими чёрными, что мешали видеть. — Я что-нибудь придумаю, не бывает безвыходных положений, — бормотал он себе под нос, а потом неожиданно замер, пытаясь понять, к чему он только что это ляпнул. — И куда я забрёл? — Лука огляделся, недовольно поморщившись. Отовсюду на него глядели незнакомые дома скучного спального района. — Что я вообще здесь делаю? Разговор с самим собой явно не мог принести Куффену много ответов, и он принялся искать телефон. К общему чувству дезориентации во времени и пространстве, Лука ощущал лёгкую слабость, будто после тяжёлой болезни или серьёзного нервного потрясения. Он не помнил недавние события вечера. Но точно знал, что он староста в своей группе, и завтра предстоит тяжёлый день. Лука не знал, что совсем недавно был колдуном. И он не знал никакой Маринетт. Ни один житель Пюто не мог бы заверить его в том, что на самом то деле Маринетт Дюпен-Чен была. «А как же! Жила со своей причудливой бабкой!» В институте никто не заметит, что из всех списков пропало заветное имя. Из мировой сети — все профили в мессенджерах. А у Сабин Чен и Тома Дюпена вдруг испарился тяжеленный булыжник с сердец. Для Куффена не существовало больше заветных имён. Он знает, что первая любовь часто трагична, но не станет приводит ничего в пример. Лука не помнит своей первой влюблённости. Образ Маринетт погиб в нём вместе с последним лучиком магии. * Рассвет прополз под облака. Маринетт не нашла в себе сил закричать или заплакать. Она хотела домой. — Почему я здесь? — жалким голосом обратилась она к Вайпериону. — Ты ведь знаешь ответ, — он не повернул к ней лица. Маринетт поняла, что он разочарован: его мечта обрести забвение не сбылась. — Так нечестно, — прошептала она рассветному небу. — Я должна быть там. Там моё место. Вайперион ничего не ответил, но всё же медленно повернулся к ней. Изучающим взглядом прошёлся по женскому профилю, задержался на блестящих от слёз нижних ресницах, и промолчал. — Я всё вспомнил. Дюпен-Чен ничего не ответила. Холмы покрывали всё те же полевые цветы, где-то вдали щебетали проснувшиеся птицы. Маринетт вела внутренний счёт, тайно надеясь, что скоро увидит ползущий к ней луч золотистого света. — Я возвращался со смены, в городе был какой-то праздник, дороги оказались переполнены… — Да-да, никому это неинтересно, — пробормотала Маринетт, обнимая себя за плечи. — Автомобиль выехал на встречную, я не успел съехать на обочину… В общем, потом я оказался здесь. — И что? — Маринетт лениво посмотрела на Вайпериона. — Меня звали Лука Куффен. Это всё объясняет. — Чудесная история… Браво. Маринетт медленно похлопала в ладоши со скучающим лицом. — Можешь мне не верить, — Вайперион равнодушно повёл бровями. — Я то знаю, что прав. — Тебе далеко до Луки, которого я знаю, — раздражённо бросила Маринетт. Вайперион неожиданно усмехнулся и нагнулся совсем близко к Дюпен-Чен. — Я ведь не говорил, что помню только это, — его голос заманчиво прошелестел над самым ухом. По коже Маринетт пробежал холод. — Я знаю, что было после аварии. Он отстранился и внимательно посмотрел на Дюпен-Чен, словно ожидая её реакции. Она молчала. Глядя на него недоверчиво и с опаской. — И что же было? — всё же уточнила она. Теперь нашлось объяснение тому, почему Вайперион знал о её приключениях. Не напрямую, но он был там. — Много чего, — его пальцы пробежались по траве, задевая цветы. — Но было так страшно потерять тебя. Полный кошмар. И так странно увидеть вновь, зная, что одной части меня больше не суждено тебя вспомнить. Маринетт ощутила подступающие к глазам слезы, в горле стало невыносимо сухо. — Он забыл меня? — прохрипела она, безотчётно вырывая из земли траву. Маринетт ощущала пульсацию боли где-то далеко внутри себя. Не было ли всё это лишь одним большим плодом её пустых иллюзий? Вайперион только кивнул, взгляд его сделался невыносимо печальным. Он так и не мог произнести решающих, самых важных слов. «Зато я вспомнил, что люблю тебя», — слова песком оседали во рту. Глупые, никчёмные слова. От Маринетт пахло теплом жизни, почти выветрившимися духами, и это кружило Вайпериону голову. — Зато я помню, — обронил он и мгновенно испытал желание сбежать куда подальше, когда Маринетт подняла на него свой испытующий, необыкновенный взор. — Спасибо, Лука, — просто произнесла она и неожиданно оказалась совсем близко, чтобы запечатлеть на его щеке примирительный поцелуй. Однажды Вайперион откроет ей свои чувства. Когда Маринетт перестанет оплакивать потерянную жизнь. Но пока он с радостью подставит ей своё плечо и не перестанет находиться рядом. Возможно, нити их судеб, переплелись когда-то очень давно, словно на зло тем цепям, что удерживают их здесь. И раз уж его двойник из мира живых потерял шанс быть с ней, то Лука из мира мёртвых времени терять зря не будет. Он обещает себе дать Маринетт то, что ей нужно: спокойствие и заботу. Хватит с них обоих трагедий и горестей… Вайперион впервые чувствует себя живым.