На память

      Тусклый солнечный свет сочится сквозь витражные окна, ложась разноцветными квадратиками на дощатый облезлый пол, покрытый сорок вторым слоем лака. Пыль клубится, перемещаясь с места на место благодаря слабым дуновениям ветерка от поклонов верующих. Трепещут в позолоченных чашах пламя свечей, вздрагивают, когда вновь открывается и закрывается дверь, впуская в помещение еще одного человека. Он идет медленно к центральной иконе, крестится, наклоняясь, целует изображение, отходит и вновь крестится, низко кланяясь. Знойное марево стоит перед глазами от легкого сизоватого дымка, идущего от кадила, которым размахивает бородатый батюшка, читая молитву. Звук его голоса отдается в сердце тупой тянущей тоской по несбыточным мечтам, по глубокому детству. Удивительно, как близка ему была Россия с ее стройными белоствольными березками, чьи тонкие ветви, украшенные кудрявой листвой, так нежно шумят на ветру, со снегами и трескучими морозами, когда приходится утопать по пояс, чтобы добраться до соседа, с ее мелкими и быстрыми речушками, пробегающими меж изумрудных лугов. Все это теперь является лишь слабым отголоском прошлого, заставляющего нутро трепетать, как осиновый лист на душераздирающем ветру. Он тяжко вздыхает. — Отче наш… — шепчут его белые бескровные губы, чеканящие каждое слово.       Лоб. Живот. Правое плечо. Левое плечо. Он нещадно бьет себя, оставляя красные следы на белоснежной коже, будто бы хочет выбить из себя всю пошлость и грязь, коими он успел пропитаться, живя в Петербурге. Смотрит на лик Спасителя, ища у него помощи, мысленно отчитываясь за все грехи. Тот взирает на него спокойным и мудрым взглядом, и он понимает, что тот слышит его. Понимает, потому что падает несносный груз с усталых плеч и становится легче дышать.       Вновь тихо хлопает дверь. Слышится дробный стук женских аккуратных туфелек. Замирает где-то рядом. Мужчина останавливается, рука невольно застывает в полете. Откинув в сторону тревожные мысли, завершает крест, произнося лишь одно единственное слово: — Аминь.       Низкий поклон. Спина отвратительно хрустит. Все существо пронзает дикая боль, словно к каждому позвонку прикладывают по раскаленному бруску железа, намеренно изводя, заставляя задыхаться. Перед глазами плывут кроткие очи Богородицы, все начинает качаться на невидимых миру волнах. Дыхание спирает. Ладан забивается в легкие. Он падает на колени одновременно со всеми прихожанами. Сзади шелестит юбка, сдавленно кашляет женщина. В мыслях мат. Просит вновь прощения у Всевышнего за то, что позволил нечистому овладеть его разумом в святом месте. Да видит Бог, он не ожидал встретить ее в скромной маленькой церквушке на окраинах города.       С трудом поднимается, цедя сквозь зубы проклятия в адрес одного знакомого, вздыхает и, неуклюже развернувшись, шагает к лавке. Встречается быстрым взглядом с ней. Лицо перекашивает злобная гримаса. Она отшатывается от него, как от ожившего беса, глядя широко раскрытыми глазами, густо подведенными чем-то черным. Во рту стоит мерзкий привкус горечи, смешанный с кровью. Сдерживается, чтобы не сплюнуть, и падает на рассохшуюся лавчонку, усеянную занозами. Они прокалывают больные разодранные ладони, сквозь неплотные брюки впиваются в бедра. Мазохистское удовольствие.       Рядом опускается женщина. Приторно-сладкий запах ее духов кружит голову, от него начинает тошнить. И вновь пытается сдержать себя. Облизывает искусанные губы. Щиплет.       Она наблюдает за ним, подмечая опытным женским глазом каждую деталь. Впитывает в себя это движение влажного розового языка, прошедшего сначала по верхней губе, затем по нижней. Солнце искрится в золотых волосах поэта, запутывается в нем, умело играя с кудрями. Зеленоватый неверный свет от витража лежит на аккуратном, слегка курносом, носе. Его грудь мерно поднимается и вновь опускается. Воротничок рубашки слегка колышется от его спокойного дыхания, приоткрывая острый кадык, ходящий по шее вверх и вниз. Вздыхает. Протягивает к нему руку. Его хочется приласкать как котенка, потерявшего мать.       Уловив взмах ее ладони, перехватывает, сжимая до боли запястье. Она дергается, пытаясь вырвать свою жалкую ручку из его железных тисков, шипит раздраженно. Он лишь молчит, усиливая хватку. — Опусти, — наконец молит смущенно, застывая на секунду. — Те, — дополняет пропущенный слог. — Отпустите, Сергей Александрович.       Сильнее. Она вскрикивает, заставляя обернуться мирно молящихся прихожан. Они смотрят удивленно, с детским любопытством. Никто не хочет помочь незнакомой женщине, появившейся здесь впервые. Отпускает, обессиленно упираясь в дощатую стену затылком, лишь бы на них не глазели. — И как же ты, ведьма, посмела зайти в храм?       Молчит. Глупо хлопает глазенками. Думает. Шелковый пестрый платок соскальзывает на плечи, не в силах удержаться на рыжей, зализанной до блеска, голове. Поправляет смущенно, тупит взгляд, глядя на сбитые костяшки его рук. — Так и вижу ваше личико, когда вы едете сюда, чтобы встретиться со мной, — издевка. — Я… Мы с Осей… — начинает неуверенно, обескураженная его хулиганской дерзостью. — Володи нет дома уже неделю… — А что ж я по-вашему, нянька ему? — брызжет ядовитой слюной, словно кобра. — Нет, но… Поймите, Сергей Александрович, — тараторит взволнованно, боится, что тот опять ее перебьет. — Вы последний, кто видел его в тот вечер. Да, он и раньше мог пропасть, но его нет уже слишком долго, мы… я… — Я, мы… — усмехается зло, поворачивается наконец к ней.       Застывает шторм, отражаясь в грозовом, темно-синем небе его глаз. Ее захлестывает эта невидимая волна ярости, выбивает землю из-под ног. Бровки сами по себе у нее складываются домиком, жирно накрашенные яркой помадой губы вытягиваются трубочкой. Втягивает со свистом через рот воздух, не меняя глупого выражения своего не менее глупого лица. «Как же чужда мне ваша вульгарная озабоченность», — думается Есенину в этот момент. Раздраженно ведет плечами. — Нет в вас ничего личного, Лиля. Все это лишь наносная грязь, что выплевывает на берег море во время бури. Несчастный кусок битого стекла, — смеется сипло, кашляя. — Я, мы… — повторяет задумчиво. — Какая гнусная ложь! — вскрикивает. Хочет вскочить, но больная спина не дает ему этого сделать.       Корчится. Закусывает в молчаливом стоне нижнюю губу, выгибаясь. Вот и наказание ему за грехи подоспело. Отворачивается. Жмурится, чувствуя, как начинает припекать солнце. Вспыхивает в памяти яркий образ Маяковского и тут же тухнет. Остается где-то там на задворках разума. Как напоминание.