На память

      Ураганом появляется в его квартире, снося с петель дверь. Та с жалобным скрипом бьется о стену, содрогаясь, пытается закрыться обратно, в чем ей охотно помогают. Есенин сжимает в двух руках графин с целительной прохладной водой, глядит широко раскрытыми глазами на вошедшего. Упускает тот момент, когда в его сторону летит увесистый кулак. От неожиданности он отлетает, пересчитывая спиной бесчисленные бутылки, наставленные на кухонном уголке. Разбивается об пол графин, за ним истерично повторяют гостьи с уголка. Хрустят ошметки стекла под подошвой чьих-то суровых сапогов. Переводит судорожно дыхание. Скула немеет, наливаясь свинцом. Прижимает к ней на мгновение ладонь, замечая, как на него вновь замахиваются. Успевает отшатнуться. Рассматривает гостя мутным взглядом.       Маяковский.       Лениво перебирает воспоминания, стараясь уцепиться хоть за какую-нибудь мысль. Вспоминает. Ухмыляется гадко. Выводит из себя успокоившегося на секунду мужчину. Пытается вновь ударить. Отскакивает от него. Держит на прицеле небесно-голубых глаз. Движутся по маленькой комнатушке, словно два хищника, запертых в клетке, по кругу. Поочередно натыкаются на стол, царапая о него бедра. Маяковский не выдерживает. С силой переворачивает его, пиная носком ботинка, от чего тот уезжает в коридор. — Чем обязан? — хрипло спрашивает Есенин, кривясь. — Я, сучонок, хоть раз оскорбил твою бабу?       Молнией преодолевает расстояние между ними, хватается за грудки Есенинской домашней рубахи, приподнимая его над полом. Беспомощно он дергается, стараясь ударить голой ногой его по коленке. Сдувает раздраженно вихор со лба, набираясь сил для ответного удара. — А с бабой ты меня когда в последний раз видел? — щурится, испытывающе вглядываясь в грубое, словно выточенное из камня, лицо перед ним.       На миг ослабевает хватка. Чувствуется твердая земля под ногами, усеянная осколками. Они впиваются в ступни, вызывая волну мурашек по всему телу, вплоть до самой макушки.  — Да хоть вчера, — выплевывает зло Маяковский. — В кабаке.       Белесые брови собираются у переносицы. Взметаются вверх удивленно. Губы растягиваются в улыбке, обнажая ровный ряд зубов. Смеется. Сначала тихо, чуть слышно, с каждой секундой набирая громкость. Смех его ясный и звонкий. Колокольчик. Маяковский морщится. — Ну уж не думал, что Мариенгоф у нас женщиной стал, — заливается пуще прежнего. — Надо бы сказать ему об этом, а то живет человек в неведении, что господин Маяковский, оказывается, его в бабы записал, — смахивает выступившие слезы.       Пользуется тем, что Маяковский теряет бдительность, и отвешивает тому звонкую оплеуху. Он смотрит на него несколько рассеянно, переваривая случившееся. Не понимает, как мог так сильно ошибиться. Сбрасывает Есенин его огромные лапищи, отходя назад. Знает, что сейчас он поймет. — Любишь ее так слепо, так глупо, — шепчет остервенело. — Но по-настоящему ее любит-то только Осечка, — истерично хихикает, задыхаясь от боли, скрутившей грудную клетку. — Пока ты на кухне запертый сидишь.       Лижет изнутри щеку. Затравленным взглядом побитой собаки глядит на яркое пятно под два метра ростом перед ним. Сжимает и разжимает кулаки. Скрипят зубы. Еще чуть-чуть и раскрошатся. Слепая ярость захлестывает его, смешиваясь со сладостным желанием мимолетной мести. Бросается на того с воинственным кличем, бьет не глядя.       Катится по полу, вцепившись в Маяковское пальто. От него густо пахнет табаком вперемешку с женскими духами. От этого запаха выворачивает наизнанку. С треском отрывает рукав, заставляя того повиснуть на трех хлипких ниточках. Как же хотелось разорвать это чертово пальто в клочки! Чтобы лишь слабый его образ остался где-то на стенках разума вместе с этой женщиной.       Маяковский поднимается, тяня за собой за воротник Есенина. Тот брыкается, пытается укусить, дотянуться до ненавистной физиономии. Швыряет его в стену как паршивого щенка. — Подъем, товарищ Есенин, — плюется злобно.       Упирается руками по обе стороны от белокурой головы, зависая над ним ястребом. Тот трет нервно лоб, откидывая золотой локон. Непослушный падает постоянно ему на глаза, щекоча брови. Судорожно вздыхает, сцепливая зубы. — Извиняйся. — А за что же мне, Володя, извиняться? — спрашивает елейным, приторно-сладким голоском. Как будто с ребенком нянчится. — За правду? Не ты ли утверждал, что честность превыше всего? — вскидывает недоуменно бровь. Она хищной дугой выгибается на его молодом, прекрасном лице. — Или Лиля святая?       Молчит в ответ на его реплику. Хмурится. Губы превращаются в тонкую линию от раздражения. Есенин молча наблюдает за ним. Хочет ударить хлестким словом сильнее, выжечь на сердце кровавые следы, оставить рубцы под кожей. Но молчит. Сдерживает себя с трудом. — Пусть целует она другого, Молодая, красивая дрянь.       Смеется сипло, прокурено. Дергается Маяковская скула. Словно от удара. И вновь не говорит ни слова. Что же это он? Неужто соглашается? — Не женишься ты никогда, не же-е-енишься, — тянет гадко, самодовольно, будто знает загадку Вселенной. — А знаешь почему? — глумливо склоняет голову. Приближается к нему. — Потому что будешь идти на поводу у своей Лилички, верить ей бессовестно. А она тебе дорожку-то в могилку да выстелет белою скатёркой, — шепчет страстно, распыляясь все больше.       Привстает на носочки. Кладёт обе ладони на его шею, подтягиваясь словно на турнике. Прижимается алчно. Маяковский застывает недоуменно, смотря мутно, как-то сквозь. Дрожа, льнет к его губам. Резко, стукаясь зубами. Тот с отвращением ведет головой, отрывая его от себя. Впивается цепкими пальцами в плечи, встряхивает, как игрушку. Есенин лишь трясется невольно. Безумен его взгляд в эту минуту, обращенный на Маяковского. Сияют глаза неестественным фосфорическим блеском, бьется сердце как сумасшедшее. Из приоткрытого аккуратного рта с припухлыми губами вылетает рваное дыхание. Облизывает их. — Мерзко? — спрашивает у пространства. — Так же мерзко наблюдать, как ты, ведомый неестественной силой, преклоняешься перед обыкновенной, грязной, развращенной, бесстыд…       Маяковский не дает ему закончить фразу, разбивая нос распалённому собеседнику. Смотрит на костяшки, вытирая их о край пальто. Даже не удосуживается взглянуть на скорчившуюся фигуру перед ним. Алой струйкой вытекает кровь из Есенинского носа, вниз, по подбородку, а оттуда на пол. Он вытирает ее тыльной стороной ладони. Сплевывает, кашляя. С удивлением замечает, как начинает смеяться. Оборачивается к Маяковскому. — Глуп ты, Володя, как же ты глуп…       Приближается снова. Прыжком повисает на нем. Трется о него как котенок, льнет всем телом, благо, что не мурлыкает. Размазывает соленые кровавые следы по его крепкой шее со вздувшимися венами, слизывает их тут же, выводя замысловатые узоры. Выдыхает жарко, опаляет дыханием его щеки, покрытые легкой трехдневной щетиной, тянется к уху и шепчет гадко: — Когда в последний раз делала тебе так Лиличка?       Кусает за мочку. Жадно вновь возвращается к его губам, пока тот не пришел в состояние ответить, оставляя свою кровь на каждом оголенном участке его тела. Остервенело терзает его губы, сминает, рычит, пытаясь пробиться внутрь, кусается, как озверевшая собака. Тонкие изящные пальцы тянутся к пуговицам на Маяковской рубашке. Пробегаются по ним вверх и вниз, вытягивают рубаху из-за пояса. Горячими ладонями Есенин гладит его живот, пересчитывает ребра и опускается ниже. Хватается за пряжку брюк и замирает. Отстраняется на секунду и оглядывает Маяковского. — Жалок, — кривится ядовито, усмехаясь.       Тот лишь отвечает холодным и остекленелым взглядом. Нутро его горит, объятое невидимым человеческому взору пламенем, бурлит лава, растекаясь изнутри по всем органам, выжигая потроха к чертовой матери. Они смотрят друг на друга, позабыв на секунду об извечной вражде, вставшей между ними неожиданной прозрачной стеной. Маяковский глядит на него сверху своего исполинского роста, но без осуждения, без издевки. Какое-то новое выражение застыло в его глазах. Выражение понимания и… нежной привязанности? А может и кажется Есенину в этот момент эта нежность и эта снисходительность этого высокого, грубого и тяжёлого на подъем человека. Вздыхает. Раздирает все-таки эти маленькие невзрачные пуговки, разбрасывая их по грязному полу, устланному извечным толстым слоем пыли. Оглаживает быстро свинцом налитую грудь. Ластится. Скользит кровавыми губами, пачкая белоснежную ткань намеренно, зажимает ее в зубах, желая увековечить эти бурые пятнышки на его одежде. Засасывает кожу на его ключице, аккуратно прикусывая, и отпускает, издавая характерный влажный звук. Маяковский хрипит нечленораздельно, запрокидывая назад голову. Впервые за весь вечер Есенин слышит от него хоть единый одобрительный звук, а не ругань. Ноги дрожат от напряжения, дыхание сбивается предательски, нервы, кажется, готовы лопнуть, как туго натянутая струна. Обхватывает его руками за спину, обнимая, прижимается до того, что дышать становится трудно двоим. Трется. Доводит себя до исступления, до сухих сдавленных конвульсий. Маяковский лишь покачивается навстречу, упираясь сильными руками в стену по обе стороны от Есенина. Не выдерживает, притягивает того к себе за затылок, оттягивая эти его отвратительные шелковистые золотые волосы, и целует. Поцелуй злой, алчный, оба пытаются напиться друг другом. Проталкивает язык ему в глотку, вылизывая трепещущие стенки и нёбо. Стонет. Стыдится самого себя и своего чувства. Вдруг Маяковский останавливается резко, смотрит на трясущегося щенка перед ним. Тот задыхается, дрожащими пальчиками гладит его скулы, спускаясь к острому кадыку. Маяковский пережимает его запястья, заводит тому за голову. Рассматривает. Подмечает детали, увековечивая их в памяти. Какое это сладкое, а вместе с тем и унизительное зрелище! Бьется птица в грудной клетке. Застывает время. Замахивается второй рукой, чтобы отвесить пощечину, но останавливается. Горячо. Жарко. Туго в области паха. Утыкается носом во влажный Есенинский висок. Вдыхает его запах.       Щелкает что-то в голове. Становится на свое место ненавистный паззл. Отрывает его от себя и смотрит так, как никогда не смотрел.       Уходит.       Хлопает дверь.       Лишь лежит несчастный рукав на осколках.       На память.