На память

      Возвращаются в Петербург вместе. Весь путь, начиная от храма, Есенин молчит. Вспоминает. Размышляет. Тщетно пытается замешаться в толпе, убежать от преследующей его попятам Лили. Но она раз за разом нагоняет его, вцепливается бордово-красными ногтями в локоть, тянет на себя, прижимается. Зачем она делает это? Не понимает. Скидывает упрямо руку. Ускоряется. Вздыхает с облегчением, когда не замечает ее боковым зрением. Сворачивает за угол, прижимается к прогретой на солнце стене спиной, закуривает. Дым белыми облачками вырывается в воздух, да так и остается там висеть. Смотрит на него невидящим взглядом. Зажмуривается резко, дергая головой, словно отгоняет от себя назойливых мух, как теленок. Проводит дрожащими пальцами по щеке, уголку губ, очерчивает большим пальцем линию подбородка. Хватается за горло, будто хочет себя задушить, и открывает глаза. Папироса лежит на земле, криво дымя. Топчет ее. Остервенело, зло, с лютой ненавистью, до скрежета сжимая зубы. Она утопает в уличной пыли, превращаясь лишь в свое жалкое подобие. Усмехается. Едва сдерживает себя, что не рассмеяться в голос.       Выходит обратно на оживлённую улицу. Спешит. Срывается на бег. Боится, что она вновь кинется за ним. Видит впереди знакомую гигантскую фигуру, рассекающую людской поток ледоколом. Тормозит. Делает вид, что не замечает, как летит к нему Лиличка, шелестя тремя юбками. Облокачивается о перила и свешивает голову вниз, ближе к воде. Ловит мутно свое отражение в черной воде Невы.       Далеко.       Глубоко.       Ниже самого дна.       Она заливисто смеется, ласкаясь к Маяковскому. Щебечет. Канарейка. Радуется, что тот наконец вернулся и привёз ей кучу дорогого шмотья. Рассказывает что-то своим неестественно высоким голоском, вульгарно хохоча с простых, рубленных Маяковских фраз. — Шлюха, — шипит Есенин, сплевывая себе под ноги.       Смотрит на них двумя бездонными озерцами. Закуривает опять. Затягивается глубоко, обжигает легкие, выпуская горечь через нос. Ближе движется к ним, чтобы расслышать хоть отдельные реплики. Природное любопытство уступает обиде. — Ах, Володя! — улыбается, преданно поглядывая на него. — Где же ты был, голубчик? И почему вся рубашка в непонятных бурых пятнах? Ах, тебя били! — всплескивает театрально руками, закрывая личико.       Тот обнимает ее, гладит по спине, притягивая к себе. Целует в макушку, заставляя Лилю зарыться к нему в грудь носом, а сам морщится. Злобно кривятся Есенинские губы. Скалится. — Какая глупость, — выплевывает едко Маяковский. — Это надо все будет обязательно отстирать… — Нет. — обрывает мягко, не желая ранить. — Я знаю хорошую прачку, у нее золотые ручки! Она все пятна с легкостью выводит, — продолжает упрямо, обводя коричневатые кружки ноготком. — Лиля, я сказал: нет. — грубо. Холодно. Совсем по-маяковски.       Отступает испуганно. Глаза-могилы буравят очерствелую за неделю душу поэта. Ищут ответ на его лице. В морщинах, на лбу, между бровями, собранными к переносице, на губах. Не находит. И не понимает.       А он вглядывается в даль. Прикован к кому-то тяжелый взгляд. Она оборачивается в поисках того человека, за которым так пристально наблюдает Маяковский. И опять. Не находит.       Есенин бредет обратно. Шаркает подошвой плоских туфель по мостовой. Расплывается в улыбке.       А все-таки остались кровавые пятна.       Как он и хотел.       На память.