before you left

Руки, исполосанные в неровных порезах. Тэхен оттирает засохшую кровь с рук, пока Чонгук, сидящий по его правую руку, заклеивает царапину на лбу лейкопластырем. — У меня есть еще в рюкзаке, если надо, — тихо шепчет Тэхен Чонгуку, усевшемуся в медпункте и обрабатывающему свои раны. Сейчас Тэхен понимает, что вмешиваться не хотел. Помогать, протягивать руку, давать повод подумать о том, что в мире никто не одинок — тоже. Чонгук принимать помощь не хотел. Но кровь, вытекающая из его носа, а еще опухшая рука и огромный синяк под глазом думали иначе и на автомате потянулись туда, где чувствовали человеческое тепло. Тэхен думает: «Помогу один раз и просто исчезну». Чонгук с ним соглашается. — Мне не нужно больше. Тэхен не ждет слов благодарности, Чонгук не намерен благодарить или как-то иначе отплачивать ему. Чонгук вообще помощи от кого-то не ждал и по природе своей привык ни от кого ничего не брать. Не хотел обязывать себя чем-то, но Тэхен, долго сидевший рядом и молча протягивающий руку вперед, видимо, не мог просто уйти, не оказав помощи, которую мог. — Почему не прошел мимо? Чонгук на Тэхена не смотрит. Лишь боковым зрением улавливает, как тот обматывает вокруг своего запястья бинт, мучаясь тем, что одной рукой не получается. Чонгук смотрит в одну точку очень долго, пока в итоге не встает с места, не кладет свою сумку рядом и, подойдя к Тэхену в два шага, не затягивает ему бинт покрепче. Тэхен одаривает его взглядом каким-то слишком отстраненным, будто прямо сейчас, в эту минуту и в эту секунду здесь, в медпункте, нет никакого Чонгука и Тэхена. Будто здесь сотни других людей и сотни пар глаз, смотрящих куда угодно, но не на них. Тэхен смотрит так, будто Чонгука здесь нет, будто кто-то другой по любой другой причине, отличной от причины Чонгука, не отвернулся сейчас, как он надеялся, а лишь сократил дистанцию. Тэхен опускает рукав толстовки, сжав в кармане пачку сигарет, обходит Чонгука стороной, тянется за своим рюкзаком и направляется к выходу из медпункта. Чонгук стоит с минуту, не концентрируя внимания на боли в мышцах, и только когда Тэхен уходит и проходит еще минута, он направляется к выходу. Открывая дверь, он случайно задевает Тэхена и тот отшатывается на добрых полметра. У Чонгука в мыслях не было успеть поймать его. Не было ни единой мысли о том, чтобы помочь ему, упавшему. Чонгук только думал, что хочет как можно быстрее от всего этого избавиться, а пластыри, которые ему дал Тэхен, как можно скорее поменять на те, что лежат у него дома. Не хочется, чтобы что-то на нем напоминало о протянутой руке. Тэхен медленно поднимается с места, отряхивает пыль с толстовки и, проводив удаляющуюся фигуру Чонгука, что направился к лестничному проему, может только слегка прикусить внутреннюю сторону щеки и направиться к выходу из кампуса. На улице ветер беспощадно бьет в лицо. Тэхен заходит за угол, достает сигарету и, закурив и выпустив облако дыма, облокачивается о бетонную сырую стену, смотря на свои ноги и думая о том, что все: начиная с этого места и заканчивая Чонгуком, который никогда и никого о помощи не просил, ему порядком надоело. Чонгук, стоящий на балконе и слушающий нытье Чимина, думает о том же. — Почему Хосоку так трудно смириться с тем, что я люблю танцы? — голос Чимина раздражает. — Спроси у него сам. — Он говорит, мол, наша связь должна быть сильнее моей любви к танцам. Это же полный бред. Только лишь потому, что он мой соулмейт, не значит, что я должен все свое время одному ему только уделять. — Поговори с ним. — Ты думаешь, я с ним не говорил? Он всякий раз в качестве аргументов тыкает меня носом в свою татуировку и говорит, что она стала цветной только благодаря мне, и я, мол, из-за этого всегда должен быть с ним. — Скажи, что у тебя есть другие дела. — Я пытался сделать это тысячу раз, но он словно камень, который с места не сдвинуть. — От меня ты чего хочешь? — Может, ты с ним поговоришь? — Он тебя не слушает. Думаешь, меня станет? Чимин от обиды кусает губу и отворачивается, не зная, что ответить дальше. Чонгук прав. Если Чимин никак не может повлиять на него, значит, никто не сможет. Иначе Хосок не говорил бы, что для него нет ничего и никого важнее Чимина. Хосок просто запутался в себе и в том, что он испытывает к людям, и именно из-за этого так остерегается сделать неверный шаг, за своей внимательностью даже не видя, что давно уже шагнул не в ту сторону. — А ты своего так и не нашел? — Мне плевать, Чимин. Да, Чонгуку плевать. С высоты в два этажа или даже выше. Плевать и все. Он не то, чтобы не верит, просто он знает (родители научили), что связь соулмейтов обязывает их любить тех, кого они могут вообще не любить. И мир вокруг, окрашенный в темные краски, несколько раз убедил его в том, что любить в этом мире очень опасно. И порой больнее тех ударов, что наносит ему Намджун. — На тебе скоро живого места не останется. Хочется попросить Чимина закрыть рот и больше никогда его не открывать. Чонгук прикасается холодными пальцами в опухшему глазу и лишь может издать вздох, наполненный желчью и болью и, развернувшись, уйти с надеждой, что Чимин за ним не пойдет. Чимин, на самом деле, пойти хотел, и очень сильно. Его правило «Не бросать друзей в беде» сильное, но Хосок, который наконец-то его нашел и который устроил очередную сцену на балконе, где, помимо их, есть еще несколько учащихся, в сотни, а то в и тысячи раз сильнее. Чонгук после его появления почувствовал, кроме облегчения, колющую боль в бедре, но внимания не обратил — оно слишком часто болит. Тэхен выкидывает окурок в мусорку, натягивает капюшон на голову и, спрятав от холода руки в карманы, идет тихим, почти неслышным шагом, в сторону входа. До начала пары несколько минут, но возвращаться не хочется. Видеться с кем-то не хочется тоже. Он уверен, от его группы осталось максимум половина, потому что остальная всегда по пятницам с последней пары уходит. Чем меньше людей, тем лучше, так сказал бы Тэхен, если бы не относил себя к числу тех, кто как раз-таки каждый раз уходит. Он поднимается на последний этаж, достает украденный с вахты ключ и, отворив дверь в маленький склад, где даже окон нет, заходит в самую глубь, кидает на пол рядом с собой рюкзак, а сам садится рядом, обнимая худые колени. Одному хорошо. Тишина бьет по ушам, но боль эта приятна. А еще приятное тепло разливается где-то внутри от предвкушения того, что целых полтора часа он сможет сидеть здесь в полной тишине, иногда курить и чувствовать себя самым одиноким в этом городе. У Тэхена нет друзей. Нет человека, которому можно было бы положить сейчас голову на плечо и понять, что с ним ощущения те же. Нет человека, с которым было бы комфортно молчать несколько часов подряд, нет человека, с которым можно было бы обмениваться всего парой фраз, понимая, что все остальные слова и все действия — лишнее. Он думает, что именно такой должна быть его связь с соулмейтом. Думает, что судьбой предначертан ему такой же тихоня, если не еще тише, который на тактильность отвечает отказом, а все вопросы, которые считает лишними, игнорирует. Который не будет помогать, даже если слишком тяжело. Который просто будет сидеть рядом и держать тлеющую сигарету, пока Тэхен от боли раздирающей где-то под боком пытается придти в себя. Но здесь нет никого. Ни того, кто мог бы подержать его сигарету, ни того, кто мог бы посидеть рядом, ни того, кто мог бы вместе с ним помолчать. Только легкий рюкзак, пачка в кармане и бинт на руке, который Чонгук помог ему завязать еще в медпункте. Надо было сказать ему спасибо. Надо было быть более дружелюбным с ним. Надо было молча отдать всю пачку лейкопластырей, потому что Тэхен отчетливо видел количество ран на нем и прекрасно понимал, что одного протянутого будет мало. Он даже его имени не знает и все, что может сказать о нем, это что он, наверное, тише Тэхена. И незаметнее тоже. И что у него нет никого, раз он принимает помощь от первого попавшегося. Если бы Тэхен вмешался раньше, то лейкопластыри могли бы не понадобиться. Он бы просто помог ему подняться с сырого асфальта, отряхнул бы его кожанку сзади и, проводив до нужной ему аудитории, сам бы ушел без задних мыслей. Но Тэхен не думал тогда о том, что вообще вмешиваться и помогать хочет. Тэхен думал о том, что ему повезет, если его не заметит Намджун и не ударит его еще сильнее, чем Чонгука. Он просто стоял в стороне, сжимая в кармане сигареты, и хотел, чтобы время остановилось и дало ему возможность уйти. Но Тэхен даже бы при таком раскладе остался, чтобы после, когда все закончится, он смог бы подойти, поднять на ноги и отвести в медпункт, дав ему чуть больше одного лейкопластыря. Тэхен даже тогда не думал о том, что через пару минут захочет изменить все. Так было, есть и будет, наверное, всегда. Что Тэхен, прежде чем подумать, сначала сделает. Чтобы было, о чем потом сожалеть, сидя в темноте и теребя бинт на руке, сквозь который просочилась кровь. Нет, порезы не болят. Болит где-то внутри. И болит очень сильно. Тэхен не понимает, почему болит там, где нет крови, синяка, ушиба, перелома. Не понимает, почему болит то, что потрогать не получается. Наверное, все дело в татуировке под сердцем. Наверное, это она постоянно болит. Наверное, все дело в том, что он, мельком взглянув на одного человека в толпе, встречаясь с ним взглядом, не зацепился. Наверное, все дело в том, что ровно неделю назад в это же время и в этот же день он не сделал ничего для того, чтобы как-то справиться с одиночеством. Одному хорошо. Но оставаться одному всегда — не хочется. Хочется что-то обнять очень крепко. Но получается обнимать лишь собственные колени. Хочется с кем-то выпить чего-то горячего. Но получается лишь обнять себя крепче, чтобы согреться. Хочется с кем-то разделить боль. Но получается лишь копить ее где-то глубоко. Возможно, Тэхен выглядит жалко. Возможно, Тэхен думает о том, что правильным все-таки было бы просто уйти. Чонгук не выглядит как тот, кто примет помощь, но его руки, которые дрожали, когда он пытался заклеить царапину лейкопластырем, а еще глаза, на дне зрачков которых скрывалось что-то мрачное, заставляет думать лишь о том, что молча помочь такому, как он, точно не будет ошибкой. По крайней мере Тэхен хочет так думать. Что думает на этот счет Чонгук, уже не так важно. Его здесь нет и вряд ли им еще хоть раз доведется встретиться где-то и, задержав на пару секунд взгляд, быстро отвести его в сторону. Такие встречи, как эта, долго не затягиваются. И продолжения не имеют тоже. Тэхен поднимается с насиженного места, закидывает на плечо рюкзак и, потушив сигарету и так и бросив ее на пол, к куче других, выходит в коридор, закрывая за собой дверь и надеясь, что в следующий раз, когда он снова сюда придет, здесь не будет никого. Одному все же лучше. Не придется тогда за кого-то нести ответственность, не придется с кем-то всегда быть рядом, не придется делить с кем-то это место, которое принадлежит только Тэхену. Он первый нашел его, он сам украл ключ, рискуя быть пойманным. Ему никто не помогал, а значит и делиться он не обязан. Тэхен спускается вниз по лестнице, прижимая к себе ближе рюкзак, и смотрит на выглядывающий из-под рукава бинт, прикусывая губу и стараясь не думать о том, что сегодня порезы болят еще сильнее. Осекается, когда прибавляет скорости, запинается о собственную ногу и, не успев ухватиться, выпускает из рук рюкзак, ударяясь головой о ступеньку и падая на холодный плиточный пол. Резкий звук удара оглушает и тут же затихает, в ушах стоит шум, а голова трещит по швам, и Тэхену так страшно почему-то открыть глаза и посмотреть на белоснежный потолок, что получается лишь подвинуть к себе ближе рюкзак, нащупав его, и положить себе под голову, чтобы лежать было не так больно. Все тело противно болит и Чонгук, стоящий рядом и терпеливо протягивающий ему руку, чувствует тоже самое. Не от падения. А от того, что его тело и без того ноет 24 часа в сутки.