before you left

Тэхен старается, правда старается не смотреть Чонгуку в глаза. Получается плохо. Он принимает его помощь, хватает резко за руку и, напрягшись, поднимается с полу, тут же стряхивая с себя грязь и как-то слишком виновато пряча руки в карманы, на ощупь проверяя, все ли на месте. Сигареты, зажигалка и ключи. Не хватает только самого Тэхена, который в тот момент, когда Чонгук только показался, сразу же пропал куда-то в неизвестность. И дело ли в эффекте неожиданности или в том, что от вида Чонгука и его темных, почти черных глаз, всегда складывается такое. Такое недоразумение. Такая глупость. Такое бесчинство. Все, что угодно, лишь бы не поддавалось объяснениям. Тэхен взглядом изучает его лицо, спускаясь вниз к шее, потом к груди, идя все ниже и ниже и, дойдя до колен, наконец-то останавливается. Он все такой же, каким был в медпункте. Побитый немного, пусть уже с обработанными ранами, испуганный какой-то, держится в стороне, протягивает руку с опаской и с этой же опаской помогает подняться. Тэхен думает, что Чонгук к нему бы даже не подошел, если бы всего пару часов назад Тэхен также не помог ему. Чонгук на Тэхена не смотрит. Хочет, чтобы он также, как и в их первую встречу, ничего толком не говорил. И каких-то слов не ждал тоже. Чонгуку не хочется говорить, а слышать слова благодарности подавно. В их мире, как он сам считает, мест слову «спасибо» нет. Тэхен же, в свою очередь, благодарить как-то не намерен. Тэхен помог Чонгуку, Чонгук помог Тэхену. На этом разошлись. И все было бы в точности так, если бы не одно но. Жадное, жестокое, требующее действий, а не слов или молчания. «Но» это бьет под дых и заставляет смотреть в оба глаза на то, как Чонгук буквально крошится на глазах из-за невозможности стоять, как его слегка поматывает в стороны из-за головной боли, как у него плывет все перед глазами, как он едва держится, чтобы не разбиться, не сломаться окончательно. Только не перед Тэхеном. Чонгук думает, можно было бы перед Чимином. Или Хосоком. Или отцом. Но не перед Тэхеном, которому явно удобно стоять, не шатаясь при этом. — Пошли, — почти шепчет Тэхен, разворачиваясь и поднимаясь вверх по ступеням. Чонгук без лишних слов и протестов идет за ним. Преодолевает первый лестничный проем, не задав ни единого вопроса, потом второй, не обронив ни единого слова, и когда подходит к двери, на которую раньше не обращал никакого внимания, не говорит ничего тоже. Молчит, но не потому, что сказать нечего, а потому, что тело болит слишком сильно. Челюсть будто свело и просто открыть рот кажется чем-то непосильным. Тэхен впервые включает здесь свет. Просит Чонгука сесть на пол, и тот садится прямо на то место, где ровно десять минут назад сидел Тэхен, думая о том, что как одновременно хорошо и плохо быть одному, и вот уже здесь есть кто-то, помимо него. Даже не кто-то, а Чонгук, побитый и брошенный Чонгук, на которого просто смотреть больно. У него огромные синяки и мешки под глазами, Тэхен замечает их только сейчас, когда, закрыв дверь, садится рядом с ним и, достав из рюкзака маленькую аптечку, начинает обрабатывать трещины на губах. А еще замечает, рядом с заклеенной царапиной на лбу, небольшой синяк, который прилично так опух, но холодного, кроме рук, нет ничего. Тэхен думает, что они не на том уровне отношений, — да и вообще у них нет никаких отношений, они просто случайно попались друг другу под руки, — чтобы класть кому-то на лоб свои холодные пальцы, лишь бы хоть что-то помогло. А пальцы у Тэхена действительно холодные. И у Чонгука тоже. — Что ты делаешь? — спрашивает Чонгук наконец, когда боль немного отпускает и развязывает ему язык. — А так не понятно? — Я не просил твоей помощи. — Я не спрашивал, просил ты или нет. — Я мог справиться сам. — Но не справился при этом. Тэхен чертовски прав. Чонгук не справился. Стоял уже у самого края, готовясь прыгать в эту пропасть. Но Тэхен помог в последний момент остановиться. Чонгук не уверен, что смог бы устоять самостоятельно, как и не уверен в том, что его рука бы даже не дрогнула, если бы он позволил себе один крошечный шажок вперед, в эту бездну, из которой выхода, как бы упорно ты не искал, нет. Но Тэхен помог в последний момент обернуться и позволить себе еще пару минут просто постоять, подышать, посмотреть на то, что вокруг. Даже если это все делает его в буквальном смысле слова несчастным. Чонгук не тот, кто, как в книжках, через подобное проходит со стойкой выдержкой. У Чонгука есть настоящие нервы и настоящее время, которые так быстро заканчиваются, доводя до грани, до темноты в глазах, до боли в голове, до нытья во всем теле. Доводят до предела и заставляют делать выбор: оборвать все или остаться еще на пять минут. Чонгук не железный и железным никогда не был. Чонгук, если его толкнуть, упадет, не успев за что-то удержаться. И именно потому, что руки, протянутые к нему, обычно толкают, так страшно видеть с дрожащей на них помощью, что хочется лишь оттолкнуть, не желая принимать. А еще потому, что отец несколько раз перед смертью говорил, что от людей искренне ничего не стоит ждать. Чонгук не тот, кто привяжется. В этом он уверен точно. И лишь потому, что сейчас Тэхен сидит перед ним под тусклым светом лампочки и выливает на ватный диск немного перекиси не значит, что отныне они лучшие друзья на века и Чонгук сможет каждый раз, когда на его теле появляется новая гематома, прибегать к Тэхену за помощью и ластиться к его рукам как котенок, которого подобрали с улицы, накормили, помыли и укрыли теплым одеялом. Чонгук ни о чем Тэхена не просил, а значит и отплачивать ему ничем не надо. Он пошел на это сам, так пусть сам со своими тараканами в голове по этому поводу и разбирается. Чонгук же сейчас хочет одного: чтобы Тэхен поскорее закончил и Чонгук свалил из этого проклятого места как можно быстрее. Но Тэхен особо не торопится. Он медленно и очень аккуратно касается чужих ран, дуя при этом, медленно и аккуратно какие-то раны, самые страшные с виду, заматывает бинтом, а какие-то мелкие порезы заклеивает лейкопластырем. Ему трудно сейчас сконцентрироваться хотя бы на одной мысли о том, почему и для чего он вообще это делает. Проснулась вдруг совесть? У Тэхена буквально несколько минут назад были мысли о том, что кого-то сюда пускать не хочется. делить это место с кем-то не хочется и чтобы о нем кто-то, помимо него, знал, тоже не хочется. И вот не успел он опомниться, как здесь уже сидит Чонгук, смотря куда-то в одну точку, и молча ждет, когда Тэхен закончит. Не спрашивает ни о чем, не говорит ничего. Просто молчит. Как молчал Тэхен. Не хочется думать о том, что Чонгук сейчас единственный, с кем он делит тишину. Хочется думать, что скоро он уйдет, и Тэхен снова останется один. Да, так будет и ему, и Чонгуку лучше. Когда рядом никого не будет, когда не от кого будет получать минимальное тепло, когда некому будет оказывать помощь, когда никто не будет смотреть на тебя так, как Чонгук смотрит на Тэхена эти жалкие три секунды и отводит взгляд. Тэхен убирает все обратно, отодвигается в сторону, опираясь спиной о стену, достает из кармана сигарету и, зажав ее губами, тянется обратно за зажигалкой. Но, не успев зажечь ее и затянуться, Чонгук вырывает ее из чужих губ и, притянув к себе, делает первую затяжку, тут же откашливаясь, размахивая перед собой дым. — Зачем пробуешь, если не умеешь? — Стало интересно. Тэхен изучает его взглядом очень долгим и немного нудным, задерживая глаза на губах, и когда Чонгук возвращает сигарету, предлагает тому научить его курить. Молчание Чонгука затягивается на секунд десять, которые для Тэхена, кажется, в эту минуту и в этом месте длятся слишком долго. Так странно сидеть перед кем-то, не ощущая, как одиночество со всей силы сжимает горло. Чонгук неуверенно кивает и, приняв сигарету обратно, ждет, когда Тэхен достанет новую. — Затягиваешься, а потом вдыхаешь воздух, чтобы он вместе с дымом прошел в легкие. Делай затяжки маленькие, пока горло не привыкнет, и медленно выдыхай. Не торопись. Чонгук делает все, как сказал Тэхен. Медленно затягивается, пропуская дым в легкие, и выдыхает тоже медленно, наблюдая за тем, как медленно тлеет в руках сигарета, источая противный запах. — Тебе нравится? — Что? «Сидеть здесь.» — хочется ответить. — Курить. — Раньше да, сейчас нет. — Почему не бросишь? — Не получается. Разговор поддержать и завязать не получается. Тэхен думает о том, что разговаривать с Чонгуком не хочет. Чонгук думает, что было бы интересно узнать, что у Тэхена на самом деле в голове, но не так близки они и лишь пара минут рядом друг с другом, когда на улице мороз заставляет покрываться кожу мурашками, а толстовка давно перестала согревать исхудалое тело, еще ни о чем не говорят. Все тело противно ноет, а табак, пусть и сделал Чонгук всего пару кривых и не очень удачных затяжек, все равно бьет в голову, и Чонгуку нужно сделать несколько глубоких вдохов, чтобы стало легче и голова перестала так сильно кружиться. Раны на теле болят чуточку меньше, но Чонгук думает, что дело лишь в том, что он сидит в неподвижной позе и не трогает и без того кровоточащие раны. Тэхен постарался на славу, когда потратил все свои лейкопластыри, и Чонгук, вместо того, чтобы сказать застревающее в горле «спасибо», может лишь остаться сидеть с ним рядом, чтобы ощущение, что все давным давно потеряно, не чувствовалось так остро: вот он, живой и теплый, сидит рядом с Тэхеном этой мерзкой осенью и курит с ним, ни о чем не говоря и ничего более не требуя и не давая тоже. Оно и не надо — прямо сейчас Тэхен понимает, что вот так сидеть и просто слушать чужое дыхание вместо слов благодарности намного приятнее. Чонгук не спрашивает, как долго Тэхен знает об этом месте и как долго приходит сюда, не знает, кто такой Тэхен вообще и на что он способен. Незнание это не пугает, не отталкивает, но и не притягивает ближе, чем Тэхен может принять. Тэхен вообще принять не может и, если честно, не до конца еще осознает все происходящее. Слишком резко в его жизни произошли такие значительные, пусть и временные, перемены, а любое выбивание из колеи заставляет нервно сжимать кулаки в карманах. Нет. Тэхен явно не готов. Он поднимается с насиженного места, кидает в руки Чонгуку ключи и, не сказав и слова, выходит из маленькой комнаты, закрывая за собой дверь. Тэхен долго смотрит на сигарету, зажатую между пальцами, и, сделав три неуверенных вдоха и задержав дыхание, тушит ее о стену позади и выкидывает в мусорку. Чонгук, оставшийся сидеть на том самом месте не двигаясь, делает тоже самое. Чонгуку тоже непривычно. Тоже неуютно. Кто он такой, чтобы быть с кем-то рядом, и кто такой Тэхен, чтобы быть рядом с ним? Никто — ответ сразу на два вопроса. Чонгук никто и Тэхен никто тоже, и это так объединяет их болезненно бьющие сердца, что становится просо невыносимо сидеть в этой тесной комнатушке, вдыхая в дрожащие легкие дым от сигарет. Тэхен не выдержал первым и ушел. Понял для себя, что что-то он потерял, и эта цена слишком огромна для приобретения чего-то нового. Тэхен не выдержал и ушел, понимая, что если завтра он придет сюда и Чонгук все также будет сидеть на том месте и ждать какого-то чуда — он уйдет. Сразу же и без оглядки закроет, даже захлопнет дверь, и убежит так далеко, чтобы его было просто невозможно найти в этом мире. Заблудится между рядами собственных мыслей и собственных чувств, чтобы потерять и себя окончательно. Чонгук завтра не придет. И послезавтра не придет тоже. Он не тот, кто отберет, и не тот, кто станет чем-то в обмен на что-то. Он просто исчезнет также внезапно, как появился. И тогда и Тэхену, и Чонгуку станет легче.