В каменном коконе

Любопытство, увы, так или иначе присуще всем. Эмилитию оно толкало вперёд, к новым удовольствиям, к новым возвышениям над теми, кому никогда не удастся даже коснуться того, в чём утопала она. Шелка, явства, напитки, телесные радости — чего только не пробовала она на балах и в домах соседей! Чего только не делала она, чтобы победить скуку — самого страшного врага любого дворянина. Но Эмилития давно поняла, что статус гораздо важнее сомнительного удовольствия, пусть даже оно надолго сможет отогнать тоску. Да вот только сейчас это совсем не важно. Изгнание — смерть для общества — стало её спасением. В изгнании под хитином течь голубая кровь не перестала, а значит, она всё ещё может позволить себе очень многое. Личную охрану, например. Верность их, конечно, напрямую зависит от их жалования, но деньги у Эмилитии всегда водились и на еду, и на оплату, и на много что ещё. Выходить самой смысла не было — личные стражники делали всю работу. Конечно, они часто жаловались, что на них то и дело обращаются странные взгляды, но как будто их госпоже было дело! Может быть, она даже радовалась, что ей всё ещё хватает смелости бросать вызов товарищам по сословию. Они думали, что смогут убрать её, но она с помощью слуг всё равно напоминала о себе. А со стражниками разговор короткий — стоило только пригрозить, что они останутся без гео, и все разговоры прекращались сами собой. Их было очень и очень немного — ровно столько, чтобы они могли жаловаться знакомым и друзьям, но чтобы им никогда не пришла в голову мысль рассказать вышестоящим жукам о маленькой оплате. Впрочем, когда они почувствовали свободу, госпоже-то теперь больше не нужно волноваться о том, что подумают дворяне, пришлось покупать их верность чуть дороже. Любая цена приемлема за то, чтобы сохранить своё величие, пусть оно и выражалось в том, чтобы сидеть дома. Всяко лучше, чем снисходить до тех, кто не оценил её и её мысли по достоинству. А слуги и вовсе ничем не лучше зверей — кинь им подачку в пятьсот гео, и они уж всем довольны. Что с такими разговаривать? Но не разговаривать — не значит не слушать. У Эмилитии есть глаза и усики, да и разум заодно. Слуги приносили ей последние сплетни, купленные вместе с вещами. Скука не отступает даже в родных стенах, и строчки избавления от неё то и дело мелькали в дневниках, спасибо слугам. Все эти разборки и ссоры так нелепы! Из стен дома Эмилитии открывались решения всех проблем. Оставалось лишь улыбаться глупости тех, кто их не видит. Но ныне это лишь ещё одно средство возвыситься над бывшими товарищами. При этом, конечно, разум благополучно вытеснил из памяти то, что когда-то и она была чуть ли не главной героиней этих историй. Скука — проклятая скука гнала её к новым интригам! Брезговала она лишь связями со слугами, своих-то остолопов ей хватало по самые рожки! Да и в изгнании тоже. Выходить наружу смысла не было и раньше, слуги исправно делали для неё всю работу. Пока слухи о том, что Чума пробралась в Город, не дошли до неё. …впрочем, возможно, сейчас она даже немного скучает по ним. Немного — лишь так, чтобы наполнить душу страданием и развеять скуку. А сейчас-то какой смысл выходить? Скука, конечно, всё также не отступает, но к чему рисковать? Не жизнью, нет. Хотя, конечно, и ей тоже. Смерть в подворотне от больного стражника — можно ли придумать конец нелепее?! Нет-нет, никакого выхода! Ей и дома есть чем заняться. Творчество, перечитывание дневников, созерцание дождя, сон, в конце концов… остолопы снаружи лишены даже таких радостей жизни, о чём ещё можно говорить?! Но… Эмилития предпочла бы иной исход. Смерть — в своём, в здравом рассудке, в здоровом теле, которое не истекает мерзкой оранжевостью — была бы гораздо лучше. Эмилития превзошла всех остальных жуков в жизни, должна превзойти и в смерти. Она должна остаться собой. Она должна сохранить разум. Она должна оставаться внутри.