Беглец

Лешка Зыков ушел из дома. Не то, чтобы прямо сознательно подался в беспризорники, просто так уж вышло. Времени на то, чтобы обдумать план действий обстоятельно не было, да и не в том состоянии Лешка был, чтобы обстоятельно обдумыватъ. И не в том возрасте, это тоже, наверное, играет роль. Короче говоря, о последствиях Лешка не думал, и плана у него никакого не было. Он просто хлопнул за собой дверью, выскочил на улицу и пошел прочь.

***

А дело было в том, что сегодня вечером Лешку выпороли. Не так, для виду, а по-настоящему, по голой жопе ремнем, как какого-нибудь малыша. Отношения с матерью у Лешки всегда были так себе, но до такого никогда еще не доходило. Отец лешкин был «летчик-испытатель» — это так мать его называла с горьким сарказмом. В том смысле, что «испытал и улетел». Другими словами, рожден Лешка был «по залету» и отца своего не знал. Мать была крупной волевой женщиной с тяжелым характером, закаленным жизнью. Лешку она не то, чтобы не любила, но любовь свою, если она была, проявляла редко и скупо. Она видела в нем нечто вроде наказания себе за грехи молодости, наказания, которое она покорно приняла и сносила смиренно все эти годы с лешкиного рождения, воспитывая малолетнего оболтуса, повисшего волей судьбы на ее шее, по мере своего нехитрого разумения. «Весь в отца», — бывало, в сердцах говорила она, когда Лешка был особенно несносным, в том смысле, что не свяжись она тогда в молодости с лешкиным отцом, был бы у нее сейчас сынок другой, да, глядишь, и вся жизнь могла иначе сложиться, а теперь-то, что уж жаловаться. Мать работала в буфете продавщицей, а по вечерам там же убиралась за дополнительные деньги. На еду для двоих хватало, но особо не разгуляешься, понятное дело. Лешка понимал и, бывало, даже жалел мать, но она была женщиной властной и строгой, так что, отношения между ними особо нежными никогда не были. Сам он тоже, положа руку на сердце, был не подарок. Свободолюбие и подростковый максимализм давали о себе знать. А может быть, и правда, чего уж там, отцовские гены сказывались, как мать подозревала. Будучи припертым к стенке, Лешка, пожалуй, мог бы признать, что какие-то правила для подростка должны существовать, и что кое-какие из ее требований к нему, может быть даже имеют смысл. Но какая-то граница должна же быть!. А сегодня мать перешла всякую границу.

***

И ведь, что обиднее всего, Лешка и виноват-то особо не был в этот раз. Бывало и куда похуже проступки случались, и обходилось же все без рукоприкладства. Поорет мать, поплачет, ну там, интернета лишит на неделю или гулять не пустит с пацанами, это Лешка мог бы понять. Педагогика и все такое. А в этот раз — как с цепи сорвалась. Лешка сразу понял, что попал, как только домой зашел и мать увидел с каменным лицом и руками сложенными на груди. — Иди сюда, Алексей, — сказала она траурным торжественным голосом, и Лешка понял, что будет скандал. На столе в комнате лежал школьный табель, видимо матери в школе отдали. Вреднючая химоза, лешкина классная, ненавидела парня как врага, и так и норовила подлянку кинуть. Влепила «пару» за год, и даже исправить не дала, сразу матери нажаловалась. Сидит, наверное дома сейчас перед телеком и мечтает, как у Лешки разговор с матерью проходит. Мать предисловий устраивать не стала, а кинулась в истерику с места в карьер. Схватив со стола злосчастный листок, она скомкала его в руке и швырнула Лешке в лицо. — Доигрался, поганец! — выкрикнула она визгливо, звенящим от ярости голосом. — Догулялся! — Ну ма… — промямлил опешивший Лешка. — Ну я… Это, почему-то еще больше распалило мать. — Что, блять, «ма»? — заорала она, краснея лицом. — Только и умеешь, что оправдываться! Как отец, блять! Это «как отец», Лешка ненавидел. При чем тут отец? Он отца и не видал-то никогда. Что она его приплетает везде? Химоза ни за что пару влепила, ну как в этом отец может быть виноват. — Мам, ну при чем отец? Че ты сразу… — попытался он было образумить мать, но ту уже «понесло». — Я тебе, блять, покажу «при чем»! — выкрикнула она сыну в лицо и, ухватив его за ухо крепкими пальцами, выкрутила так больно, что у Лешки из глаз брызнули слезы. — Правильно все-таки, дед говорит, дурное семя словами не вытравишь! Дед приблуду-внука ненавидел, и ненависти своей даже не скрывал. А мать считал слабовольной дурой за ее, как он считал, чрезмерную мягкость к «зачатому во грехе» сыну. Он был уверен, что поганые гены мерзавца-отца можно выколотить из Лешки одним только способом. Пискнув от неожиданности, Лешка согнулся и, поспешно переступая ногами, повлекся следом за матерью, которая, крепко зажав его несчастное ухо между пальцами, волокла его в сторону спальни. Швырнув сына на пол перед кроватью, мать выпустила, наконец, ухо — которое распухло и оттопырилось, став похожим на большой красный пельмень — и бросилась к шкафу. — Снимай штаны! — орала она через плечо, роясь внутри шкафа. — Все! Кончилось мое терпение! «Будто, оно у нее раньше было, терпение-то», — хмуро подумал Лешка, прижимая ладошку к пылающему уху. Зарывшись лицом в одеяло, он попытался незаметно утереть мокрые глаза и поднялся на ноги. — Снимай штаны! — мать вынырнула из шкафа, и Лешка внезпно с ужасом осознал, что она это всерьез: в руке у нее был широкий кожаный ремень. — Раздевайся, выблядок! Побледневший Лешка попятился и инстинктивно схватился за пояс шортов. От осознания того, что его собираются банально и позорно выдрать, как маленького ребенка в кино, с него мигом слетел весь подростковый гонор. — Ну, мам… — промямлил он жалобно. И добавил глупо, не зная, что еще здесь можно сказать, цепляясь за соломинку надежды, что мать образумится, попугает и передумает: — Ну… я больше не буду! Но мать была непреклонна. — Снимай штаны, я сказала, придурок малолетний! Не будет он! — рявкнула она, замахиваясь ремнем. — Раздевайся, блять, или я сама тебя раздену! Лешка испуганно смотрел на мать широко раскрытыми глазами, которые быстро наполнялись слезами. Он понимал, что с матерью ему не справиться: он был худеньким, тонким мальчишкой с неоформившейся еще, почти детской фигуркой. Против крупной, тяжелой, ширококостной взрослой женщины шансов у него не было никаких. Только хуже сделаешь. — Ну! — мать угрожающе сделала шаг вперед, и Лешка, снова попятившись, принялся расстегивать шорты. — Ну мам… — пролепетал он безнадежно и вдруг, неожиданно для него самого, лицо его «поплыло», искривившись жалобной гримаской, и из глаз одна за другой покатились тяжелые горячие слезы. — Ну пожалуйста! — выдавил он непослушными губами и позорно разревелся. — Раньше реветь надо было! — констатировала мать безжалостно. — Нечего теперь нюни распускать. Шорты упали к ногам, и Лешка остался беззащитным в тонких хлопковых трусиках, плотно обтягивающих его худую попку. — Раздевайся! — поторопила мать и, размахнувшисъ ремнем, хлестнула его по тонкому бледному бедру. Лешка вскрикнул тоненько и, скинув трусики, остался перед матерью голышом, красный от стыда. Прижав руки к паху он стиснул ладошками свое неказистое достоинство и, ссутулившись, зажал их между бедрами, чтобы как-то прикрыться. Слезы катились по щекам, он то и дело всхлипывал, вскидывая голову и жалобно глядя на мать перепуганными мокрыми глазами. — Жопой повернись, придурок! — велела мать. Лешка, рыдая, повернулся к ней спиной, упав на коленки перед кроватью, больно треснувшись коленкой об пол. Уткнувшись лицом в одеяло, заглушившее его рыдания, он напрягся, ожидая удара. Тяжелая рука матери опустилась на его загривок и сильно рванула вверх за ворот маечки. — Куда полез своими соплями! — донесся до него ее крик. — Вчера только белье стирала, уебыш! Оторвав сына от кровати, она отшвырнула Лешку к стене и, устав, видимо, дожидаться, когда он примет подобающую позу, принялась хлестать ремнем. Алеша взвыл и, забыв о необходимости прикрывать стыд, схватился руками за вспыхнувшую болью попку. Но тут же отдернул руки, получив удар ремнем по кисти. Вскочив на ноги, плохо понимая, что делает, он бросился к выходу из комнаты, словно надеялся убежать, но мать неумолимой горой двинулась следом, продолжая хлестать ремнем, не заботясь особо о том, по каким местам попадают удары. Они сыпались на мальчика один за другим, и он, забыв о всяком стыде, громко отчаянно вскрикивал, когда ремень попадал ребром по его тонким бедрам, оставляя багровые следы на бледной коже. — Ну… не надо! — вопил он, давясь рыданиями, когда удавалось набрать достаточно воздуха сдавленным спазмами горлом, хрипя и задыхаясь. Вылетев в гостиную, он беспорядочно метался из стороны в сторону, безуспешно пытаясь увернуться от сыпавшихся градом ударов, натыкаясь на мебель и беспорядочно размахивая руками. Мать двигалась следом за ним, как бездушная машина возмездия, размахивая своим ремнем, и настигая его мечущееся по комнате тело новыми ударами. Налетев с разгона на стул и сильно треснувшись пахом об угол стола, Лешка не удержался на ногах и, кубарем пролетев несколько метров врезался лбом в батарею у стены. Мать была тут как тут, нависнув над ним своей мощной фигурой, она стала лупить его сверху, не давая подняться на ноги. Мальчишка скрючился, подтянув коленки к подбородку и обхватив их руками, пытаясь защитить уязвимые места и беззащитная, красная от порки попка стала удобной мишенью для новых ударов. Он выл, захлебываясь рыданиями, и умолял, забыв о стыде и достоинстве, и его крики смешивались с хлесткими хлопками ремня, отзываясь на них визгливыми истерическими взрывами плача. Лешкин плач, кажется, еще сильнее злил мать. — Говно малолетнее, — повторяла она, нанося удары один за другим. — Плакать он вздумал. А когда мать рыдает каждый день от его выходок, это ему похую. Рыдания душили Лешку, соленые сопли затекали в рот, заставляя его булькать и захлебываться. Он не успевал сделать вдох после удара, когда на него уже обрушивался следующий. Мальчишка начал задыхаться и, хрипя пытался отползти в сторону, скользя по полу ободранными коленками, и беспорядочно тычась лбом в трубу батареи. Наконец, мать устала. Отшвырнув в сторону ремень, она тяжелыми шагами протопала через комнату и захлопнула за собой дверь спальни, оставив скорченного Лешку, хлюпать соплями в углу.

***

Лешка не знал, сколько времени он пролежал под батареей. Слезы постепенно остановились, и он, кое-как отдышавшись, поднялся на ноги, опираясь о стену и медленно побрел в сторону ванной, волоча за собой спутанные у щиколоток шорты и трусики, чудом удержавшиеся на его ногах во время его метаний по комнате. Увидев в зеркале жалкое чучело с растрепанными спутанными волосами,   распухшим зареванным лицом и беспомощно болтающимся между ног маленьким гладким писюном, чуть оттопыренным вперед втянутыми вверх яичками, Лешка не выдержал и снова разревелся горестно и громко, горячими обильными слезами стыда, унижения и обиды. Немного успокоившись, он открыл воду и принялся мочить ладошки и прикладывать их горячей попке, пытаясь успокоить боль холодом. Подумав, он включил душ и, скинув майку, забрался под него, оттопырив попку, подставляя ее под холодные успокаивающие струи. Когда боль немного утихла, он умылся, смыв с лица сопли и соль от засохших слез, противно стягивающую кожу, кое-как пригладил растерпанные мокрые волосы и, одевшись, медленно прошел через комнату в прихожую, стараясь не топать ногами, чтобы не привлечь внимание матери, вышел за дверь и пошел прочь от дома в первом попавшемся направлении, без всякого плана, и вообще не представляя себе, как он теперь будет житъ. Пелена слез, стоявшая в глазах, мешала смотреть и превращала свет фонарей в маленькие лучистые звездочки. Лешка смотрел на эти желтые лучики, воображая себе, что это, должно быть светятся вдалеке глаза ангелов, смеющиеся над его горем.  Он брел вперед, не разбирая дороги, и слизывал языком соленые слезинки, сползающие по щекам на губы.