Беглец

Вот так и получилось, что Лешка брел по улице, сам не зная куда, то и дело шмыгая носом. Плакать он уже не плакал, но непрошенные слезы все равно медленно накапливались под веками и блестели на ресницах маленькими яркими капельками, сверкающими в свете фонарей.  Он смахивал их, время от времени проводя рукавом по мокрым глазам, но они никак не желали совсем остановиться и снова накапливались, грозя пролиться из-под век. Одно было хорошо, что прохожих на улице в этот поздний час почти не было, и никто почти не обращал внимания на хрупкую ссутулившуюся фигурку, одиноко бредущую в темноте. Плана у Алеши никакого не было, и куда идет он и сам объяснить бы не смог. К друзьям в такое позднее время не сунешься, да он и так не пошел бы, если бы и можно было: пришлось бы объяснять причину, а Лешка готов был умереть скорее, чем рассказать кому-нибудь о своем позоре. К тому же, родители друзей, скорее всего, первым делом позвонили бы лешкиной матери, и на этом его путешествие было бы бесславно закончено. Он вышел на широкую улицу и просто пошел прямо, куда глаза глядят, обгоняемый время от времени поздними полупустыми троллейбусами. Идти было некуда, но, странно, он и не хотел никуда придти. Просто шел вперед и вперед, представляя себе бесконечную дорогу впереди, по которой ему предстоит теперь брести до тех пор, пока не откажут ноги. Может быть, обессилев, он упадет от усталости в какую-нибудь придорожную яму, где через пару недель кто-нибудь найдет его окоченевшее тело, обгрызенное бездомными собаками. Может быть, ночной водила, возвращающийся с поздней пьянки случайно собьет его машиной. Может быть, он сам, устав бесцельно бродить по городу, и собравшись с духом, прыгнет вниз с высокого путепровода навстречу несущемуся грузовику. На улице стояло раннее лето, и быстро надвигающаяся ночная прохлада, пробирала мальчишку до костей в его легких шортах и тоненькой маечке на голое тело. Он мелко дрожал всем телом и стучал зубами. Это постоянное напряжение мышц изматывало его, он едва не падал с  ног от усталости, но продолжал упрямо брести вперед.

***

Здание вокзала пригородных поездов было ярко освещено и жизнь кипела вокруг, несмотря на поздний час. Алеша круто свернул с дороги и, едва не переходя на бег, быстро зашагал ко входу, манящему теплым желтым светом. В зале ожидания было тепло и так светло, что у Лешки даже в глазах зарябило с непривычки. Люди торопливо сновали туда-сюда, в поисках нужной им платформы. Те, чей поезд еще не объявили, сидели на лавочках вдоль стен или толпились у киосков с закусками, торопясь подкрепиться перед дорогой. В воздухе вкусно пахло хот-догами, гамбургерами и шаурмой. Лешка вдруг понял, что страшно голоден. Он с самого завтрака ничего не ел, а дело уже шло к полуночи. Подойдя к одному из ларьков, он постоял там немного, разглядывая меню и глотая слюнки. — Эй, будэшь заказывать? — окликнул его кавказец-продавец, высунувшийся из окошка. — Или заказ дэлай или отходи, нэ мэшай людям! Лешка вздохнул, отошел от ларька и уселся на лавочку, выбрав уголок попустыннее. Уперев острые локти в коленки, он уселся сгорбившись и спрятав лицо в ладони. Конечно, выбегая из дому, ему и в голову не пришло захватить с собой денег, так и выскочил на улицу, даже телефона с собой не взяв. И это при том, что он знал ведь, где мать деньги держит. Они лежали в ящике комода, обернутые полотенцем, прямо в том углу, где Лешка рыдал под батареей, только руку протянуть… Вот же… От досады на себя за такую глупость, парень едва снова не разревелся, прямо на людях. Как, ну как, можно быть таким идиотом? В пустом животе, что противно бурчало. Лешка просунул ладошку под футболку и погладил живот, чтобы проверить не прилип ли он к спине. Жрать хотелось зверски. Ну, и что теперь делать? Милостыню просить у прохожих, Христа ради? Лешка представил себя, жалкого, оборванного, стоящим возле ларька с протянутой рукой, и жалобно канючащим: «Дяденькииии, подайте бедному ребенку на пропитаниииее»… Тьфу! Ужас какой. Можно пойти потолкаться вокруг урн, стоящих между столиками, попытаться незаметно стянуть оттуда какие-нибудь объедки. Только так, чтобы не видел никто. Это же стыд-то какой, если попасться! Лешка плотнее прижал руки к лицу, чувствуя, как от одной этой мысли, он заливается густой красной краской. Ухо, выкрученное матерью давеча, налилось кровью и начало ныть. Если найти ларек, который уже закрылся, там людей будет мало, можно незаметно вытянуть что-то из мусорки. Хотя бы булку от гамбургера — Алеша знал, многие съедают только котлету, а хлеб отправляют сразу в урну, блюдут фигуру. Он несколько раз глубоко вздохнул, собираясь с духом, и собрался было уже вставать, чтобы идти на промысел, как сверху послышался противный высокий тенор какого-то петушиного тембра: — Ты не возражаешь, если я тут рядом присяду?

***

Лешка встрепенулся и, подняв кверху лицо, встретился взглядом с невысоким плюгавеньким мужичком лет под сорок, в толстых очках, как-то криво сидящих на остром носу с голубовато-красными прожилками на кончике, плохо сидящем на нем коричневом костюме, слишком широком для его невзрачной фигуры, и в пыльных потрепанных туфлях, смятых на подъеме от частой носки. Мужичок был невысоким, довольно худым и вообще каким-то мелким. Голова его была в основном лысой, с венчиком из остатков рыжевато-коричневых волос огибающим ее полукругом, и несколькими редкими длинными прядями тщательно зачесанными через верх справа налево, как будто он надеялся таким образом замаскировать свою лысину. Дряблые щеки и мелкий безвольный подбородок, сильно скошенный назад, были покрыты редкой мелкой щетиной, отросшей с утра. Над верхней губой была узкая щеточка темно-рыжих усиков.  В одной руке он держал потрепанный, видавший виды, портфель, а другой указывал на кресло рядом с Алешей. — Можно? — повторил он писклявым высоким тенором, изучающе глядя на мальчика своими светлыми, как будто почти прозрачными глазами. Алешка почему-то поежился под этим взглядом и буркнул неприветливо: — Полно мест свободных. Дядька выглядел разочарованным. — А грубить-то зачем? — спросил он грустно. — Я же вежливо попросил разрешения. — Я тоже вежливо, — упрямо ответил Лешка. — Просто говорю, что мест много. Мужик, не дождавшись разрешения уселся в кресло рядом с Лешей и, поставив портфель к себе на колени, обнял его руками, как будто боялся, что Лешка станет его отбирать. Лешка поежился и на всякий случай отодвинулся подальше в своем кресле, хотя они и так стояли достаточно далеко друг от друга. — Тебя как звать-то, вежливый ты наш? — спросил мужчина. — Алексей, — нехотя буркнул Лешка. Это почему-то очень обрадовало мужичка: — Ух ты, как здорово! — воскликнул он радостно. — И я тоже Алексей… Алексеевич. Представляешь? Лешка коротко пожал плечами. Он ничего интересного не видел в этом совпадении. Подумаешь, имена одинаковые. Хорошо, еще, что про отчество не спрашивает. Свое отчество Лешка ненавидел. Он был Пантелеймонович, в честь деда. — Ну, будем знакомы, тезка! — мужик протянул руку, и Алеша нехотя пожал его мягкую дряблую ладонь. — Ну рассказывай, — распорядился он безаппеляционно, как будто у него не было никаких сомнений в том, что Леша обязательно будет делать все, что он потребует. — Что делаешь на вокзале в такое позднее время? — Поезда жду, — соврал Лешка. Совсем отказаться он не решился, должно быть, этот дядька снова подумает, что он, Алеша, грубиян. Алексей Алексеевич кивнул: — Понятно. Поезда значит. Куда едешь? — В Михайлово, — выдал Лешка первое, что пришло в голову, название деревни, где жил дед. Мужичок посмотрел на него укоризненно, и покачал головой: — Врунишка ты, Алексей. Зачем обманываешь? Не хочешь говорить не говори, я же не заставляю.  А вот обманывать — это некрасиво. Лешка вспыхнул и покраснел. — Я не… — начал он было оправдываться, но мужик оборвал его, отмахнувшись: — Забыл куда едешь? Названия перепутал? Когда пытаешься оправдать вранье,  делаешь только хуже. Ты не знал? Леша пожал плечами. Вот уж, нет. Точнее, это смотря как оправдываться. Если отмазка хорошая придумается, то еще как лучше сделать можно. Врать Лешке было не привыкать, но сегодня, почему-то вообще все шло наперекосяк. — А как вы… — начал он, но Алексей Алексеевич снова не дал закончить вопрос: — Поезд на Михайлово полчаса назад ушел, — объяснил он скучным голосом. — Я видел тебя, ты здесь сидел уже. Если бы тебе правда в Михайлово надо было, ты бы уже уехал. Ну что, откровенность за откровенность? Рассказывай, чего сидишь тут, только не ври мне больше. Лешка вздохнул. Никакие другие отмазки в голову не шли, а мужик, видно было, попался прилипчивый и дотошный, так просто не отвяжется. — С матерью поругался, — признался он хмуро. — Из дому ушел? — приподнял бровь мужчина, но особенного удивления не выразил.  — Давно ли? Леша покачал головой, глядя в пол. Недавно. — И что теперь? На вокзале живешь? Мальчик съежился и пожал плечами. Все эти вопросы загоняли его в уныние, потому что ответов на них у него не было, и не могло быть. А Алексей Алексеевич все не отставал, допытывался про планы на будущее, где Лешка собирается спать, где брать еду, что станет делать, когда выпачкает одежду, или когда сам покроется коростой и прочая, и прочая. — Да не знаю я! — не выдержал в конце концов Алеша, и выпалил в ответ на очередной вопрос звенящим от подступающих к горлу слез голосом: — Не знаю ничего! Вам-то что? — А ты не психуй! — посоветовал мужик невозмутимо. — Чего психовать-то? Мы же разговариваем просто. Ты голодный небось? Отрицать вряд ли имело смысл. Толку-то? — Очень, — признался Лешка, подняв глаза на нового знакомого. И добавил, упрямо выдвинув подбородок: — Но домой я не пойду! Он надеялся, что это прозвучит независимо и твердо, но вышло как-то, скорее, жалобно. Алексей Алексеевич не стал его уговаривать: — Вижу, сильно обиделся? Лешка кивнул. «Знал бы он, насколько сильно на самом деле… Такое не прощают. Никогда» — Ну, на вокзале же тоже не дело, — заметил Алексей Алексеевич. — Сейчас последние поезда уедут, людей не останется. Крысы придут. Лешка понуро молчал. —  У меня жена с дочкой в отпуск уехали на море, — продолжал между тем мужичок. — Оставили меня одного скучать. Если хочешь, можем ко мне домой поехать, я здесь недалеко живу, в Рубашкино. Поужинаем вместе, переночуешь у меня, а завтра видно будет. Утро вечера мудренее. Что скажешь? Услышав про ужин, Лешка  даже вспотел. Но ехать черт знает куда с незнакомым мужиком… В Рубашкино Алеша никогда не был. Название слыхал, а бывать не приходилось. Недалеко где-то, вроде, какой-то пригород. — А можно… — Начал он нерешительно. Помолчал, медленно краснея от собственного нахальства, и выпалил: — Может вы дали бы мне рублей триста, я бы вон шаурмы купил да и все. Что вам со мной возиться? — Ну, скажешь тоже! — возмутился мужчина. — Ты же не побирушка какая-то, чтобы на вокзале у людей на еду стрелять. Лешка густо покраснел и спрятал лицо в ладонях. — Я тебя просто по дружбе в гости приглашаю, а не милостыню предлагаю, — успокоил мужик. — Посидели бы вместе, поболтали… веселее вдвоем ужинать. И потом, ну дам я тебе денег на еду, а дальше что? Ты бывал здесь раньше ночью? Леша покачал головой. — Приятного мало! — резюмировал Алексей Алексеевич. — Тебе не понравится, я тебе точно говорю. Это сейчас, пока светло и людно, ты думаешь, что терпимо. А когда ни души во всем зале, темно и крысы шуршат мусором ... Они тут знаешь какие жирные? А холод? Сегодня ночью заморозки обещали, а ты в шортиках, как в Ялте. Ты думаешь, тут тепло? Это сейчас только, пока люди надышали. А за ночь выстудится, дуба дашь. Побежишь домой в четыре утра, с мамкой мириться, стыдно будет. Ну что? Решай! — предложил он поднимаясь с места. — Вон, мой поезд объявили уже. Идешь или остаешься? Он выжидательно посмотрел на Лешку несколько секунд и, так и не дождавшись ответа, повернулся к выходу на перрон. — Ну, как знаешь Алексей. Счастливо оставаться тогда. — Подождите! — не выдержал Лешка. — Я это… ну… того… Согласен короче.