Беглец

Проснувшись, Лешка не сразу понял где находится и почему так скверно на душе. Ночные события, показавшиеся ему в первую минуту приснившимся кошмаром, медленно всплывали в его сонном еще сознании, заполняя его чувством горя и безысходной тоски. В заду что-то нещадно саднило, руки и ноги, скрученные каким-то неестественным образом, затекли и ныли. Не открывая глаз, мальчишка попытался пошевелиться, чтобы переменить позу, и чуть не вскрикнул, больно треснувшись локтем обо что-то твердое. Нехотя открыв глаза, Леша обнаружил себя лежащим в ванне, совсем голым. Медленно, распрямив затекшие ноги, покрытые следами крови и засохшей спермы, стягивающей кожу, он выбрался наружу и, присев на краешек ванны, расплакался. Страшный сон оказался явью. Его, Лешку, сегодня ночью изнасиловали, превратили в пидора. А самым ужасным было то, что он даже не сопротивлялся. Никто не связывал его, не удерживал насильно, не приковывал цепями к батарее, как в страшных фильмах про маньяков. Маленький плюгавый мужичонка, приличный на вид, пригласил его, новоявленного беспризорника, к себе в гости, накормил, обогрел и уложил в кровать. А потом просто выебал в задницу, как какую-то жалкую шлюху, отдавшуюся за еду и ночлег. И он, Леша, не кричал и не сопротивлялся, не пытался выцарапать насильнику глаза. Нет, мало того, что он покорно подставил задницу длинному кривому члену, но еще и кончил походу, забрызгав ноги собственной спермой. Кончил с хуем в жопе, как последний пидор. За дверью послышались шаги: видимо, Алексей Алексеевич услышал лешкины всхлипы, как он ни старался не шуметь. Мальчик вскочил, зажав ладошками тонкий сморщенный писюн и оказался лицом к лицу с появившимся на пороге хозяином. Алексей Алексеевич был во вчерашних семейниках, оттопыренных спереди как давеча. «Походу, у него и вправду все время стояк? Или только когда меня видит?» — подумал Лешка, заливаясь краской. — Проснулся? — спросил Алексей Алексеевич приветливо, как ни в чем не бывало и поправил рукой через трусы зашевелившийся там член. — Не подходите ко мне! — взвизгнул Леша, попятившись и уперевшись задницей в умывальник. — Вы… вы… — он никак не мог подобрать подходящего слова. — Извращенец! Выкрикнув, наконец, страшное, он снова разревелся, от окончательности и непоправимости своего позора, который будто стал свершившимся фактом только сейчас, когда Лешка сам признал его вслух. — Да ладно тебе, — сказал мужчина примирительно. Он сделал шаг вперед и прижал к себе тонкое лешкино тельце, обхватив руками за плечи. Лешка ткнулся лицом в хилую грудь мужика, поросшую густыми колечками жестких волос, и затрясся в рыданиях. — Я… я… полицию! — глухо выкрикивал он сквозь слезы. — Вы… вы… меня… — Ну, не реви, — успокоительно говорил Алексей Алексеевич, прижимая к себе мальчика и гладил его рукой по светлой макушке. — Чего ты, как девочка, в самом деле? Его твердый член уперся в лешкин живот, и мальчик с отвращением чувствовал, как он там шевелится, и увеличивается прямо на глазах. — Я вам не девочка! — выкрикнул он визгливо и попытался высвободиться из объятий, упираясь в грудь мужчины своими тонкими руками. — Сами вы… пидор! — Ой, да ладно тебе… — Алексей Алексеевич отстранил Лешку от себя, придерживая за плечи. — Такими словами кидаешься. А сам-то, типа, ни при чем совсем? — усмехнулся он, и Лешка, проследив за его взглядом, поспешно снова зажал ладошками писюн, который предательски набух ни с того ни с сего и, чуть приподнявшись, торчал под животом маленькой бледной стрелкой. — Скажи еще, что тебе не понравилось, — проворчал Алексей Алексеевич, силой разводя его руки в стороны. — Смотри, какой у тебя стойкий оловянный солдатик! Его не проведешь! Он коснулся пальцами лешкиного напряженного писюна, и тихонько нажал на кончик. Лешка напрягся и весь сжался от этого прикосновения, с ужасом чувствуя, как член набухает под пальцами мужчины. — Я… не… — снова забормотал он, чувствуя, как пальцы Алексея Алексеевича оголяют нежную головку. — Ну что ты стесняешься, как целочка? Видел же уже, что ничего страшного… Скажи мне еще, что тебе не нравится. Алексей Алексеевич ласково гладил лешкин вздувшийся членик, медленно водя подушечками пальцев по нежной бархатистой кожице, а мальчику некстати подумалось, что его писюн никто никогда еще не трогал, кроме него самого. Ну мать разве, когда подгузники меняла, но это же не в счет. И попку, кстати, тоже… до вчерашнего вечера. И правда, выходит, «целочка»… был. От этих мыслей, слезы, остановившиеся было, снова покатились из глаз. — Ну что ты плачешь-то все? Такой хороший мальчик, а плачешь, плачешь… Алексей Алесксеевич нагнулся, не убирая руки с лешкиного «хозяйства» и поцеловал его в мокрую щеку, слизнув языком сползающую по ней слезинку. — Не плачь, малыш, все хорошо! — сказал он с нежностью в голосе и, приникнув губами к его губам, нежно погладил их языком. Лешка дернулся было отстраниться, но мужчина свободной рукой придержал его за затылок и, прижав к себе, раздвинул языком губы и проник внутрь. Лешка всхлипнул, и его рыдание глухим эхом отдалось внутри Алексея Алексеевича. Лешка приоткрыл рот пошире, чтобы вдохнуть, и настырный язык мужчины немедля проник внутрь, тронул его, Лешкин, язык, прошелся по небу, по внутренней стороне губ. Лешка отчаянно сжался, стиснул бедра,  писюн, сжатый ладонью мужчины, предательски отвердел, и теплая сладкая волна прокатилась по телу. Алексей Алексеевич почувствовал лешкину дрожь, оторвался от его губ и, присев на корточки, нежно коснулся писюна влажными губами. Лешка снова попытался было отстраниться, но крепкие пальцы впились в его попку и вернули обратно. Дрожа от возбуждения, Алексей Алексеевич, вобрал в рот твердый лешкин торчок вместе с поджатыми яичками и начал ритмично посасывать, аппетитно причмокивая. Внутри Лешки возник теплый колючий клубок, сладкий зуд защекотал внутри члена, и он напрягся, пытаясь сдержаться. Но напряжение только ускорило неизбежное. Жалобно пискнув, Лешка начала брызгать прямо в рот Алексея Алексеевича. Тот довольно замычал и задвигал кадыком, проглатывая лешкино извержение и крепче прижал к себе его дрожащее спазмами тельце. Высвободив одну руку, он торопливо стянул с себя трусы, и изогнутая дугой «турецкая сабля» пружинисто выпрыгнула на волю.  Обхватив ее ладонью, он медленно залупил, обнажив крупную, блестящую влагой головку, туго перетянутую уздечкой, помедлил секунду, замерев, и начал быстро дрочить. Помягчевший Лешкин член выпал из его рта. Мужчина поднялся на ноги, продолжая медленно двигать ладонью по своему члену. Ноздри его раздувались хриплым свистящим дыханием, полуприкрытые глаза сверкали от возбуждения. — Хочешь попробовать? — спросил он хрипло. Лешка отчаянно замотал головой. — Хочешь, хо-о-чешь, я же вижу, — протянул мужчина и, положив руку Лешке на шею, преодолевая слабое сопротивление пригнул вниз его голову и провел мокрой головкой по его губам. В нос Лешки ударил густой мужской запах. Мальчик подавился, сдерживая тошноту, и забился, пытаясь вырваться, но Алексей Алексеевич был сильнее. Он заставил Лешку рухнуть на коленки, а сам уселся на ванну, сжав коленями его узкие плечи. Сплющенная, похожая на шляпку гриба головка члена оказалась прямо перед его лицом. — Не надо, — взмолился Леша жалобно. — Ну пожалуйста! — Почему «не надо»? — удивился Алексей Алексеевич. — Так не честно! Я же тебе сделал… Лешка открыл было рот, чтобы что-то ответить, но мужчина, сжав его голову ладонями с двух сторон, внезапно резко насадил ее на член, втолкнув его внутрь Лешки так далеко, что головка уперлась кончиком в гортань, а лешкино лицо ткнулось носом в заросший густыми волосами лобок. Мальчик подавился и захрипел, задыхаясь, а Алексей Алексеевич, не обращая внимания на его жалобное мычание начал быстро двигать его головой взад-вперед. Лешка безвольно болтался в его руках, как тряпичная кукла. Он совсем бросил сопротивляться, сосредоточившись только на том, чтобы успеть втянуть носом немного воздуха в короткие промежутки, когда он выныривал из густых зарослей. Толстый член врывался в его рот раз за разом, то упираясь кончиком в гортань, вызывая резкие спазмы в горле, то раздувая флюсом щеку. Слезы брызгали из глаз и стекали по лицу, перемешиваясь с пенящимися на губах слюнями, обильно скапливающимися во рту и сочащимися в щелки между губ. Через пару минут такой бешеной скачки, Алексей Алексеевич вдруг резко остановился, в очередной раз вогнав член до упора в лешкин рот, задрожал, сильно сдавив коленями лешкины плечи, и мальчик почувствовал, как сильная густая струя ударила ему в гортань. Горло сжало спазмом, мальчишка забился, булькая и давясь, пытаясь вытолкнуть наружу скользкую гадость, но Алексей Алексеевич сильно вдавил его лицо себе в пах и не пускал, и Лешка, давясь, начал проглатывать быстро заполняющую рот сперму, поняв, что иначе просто захлебнется. Как он ни торопился, сглатывать все не получалось, и сперма, перемешанная со слюной пенными струями вытекала на подбородок. На вкус, сперма оказалась не такой омерзительной, как Лешка боялся. Больше всего, она напомнила ему огуречную воду, которую летом делала мать для спасения от жары. Кое-как заглотив все, совсем обессиленный, мальчик упал уткнувшись лицом в пах Алексея Алексеевича, чувствуя щекой теплую упругость его потерявшей твердость «турецкой сабли», и разрыдался, горестно и безнадежно, сотрясаясь всем своим чуденьким телом. Алексей Алексеевич приподнял его руками под мышки, и, втащив к себе на колени, позволил свернуться клубочком. — Ну, будет, будет, — говорил он успокаивающе, поглаживаая рукой по трясущейся от рыданий спине, прижатым к груди бедрам и по твердой острой попке. — Не плачь. Что ты плачешь-то? Первый раз, что ли? — Я не… Я никогда!.. — горестно завывал Лешка. — Ну так что, что никогда? — успокаивал мужчина. — Когда-то же надо начинать. Вон какой большой мальчик. Ты же не собирался всю жизнь целочкой ходить. — Вы. вы… — булькал Леша, давясь рыданиями. — Вы меня… Как пидора-а-а. — Ну что ты заладил: «пидор, пидор»! — рассердился мужчина. — А я тебе кто тогда? Тоже пидор, что ли? Глупости говоришь. Будто, я тебя насильно заставил. — А то нет? — возмущенно проревел Лешка. — Я бы сам никогда… — Да прям «никогда», — усмехнулся Алексей Алексеевич. — А кто вчера про мальчика из класса рассказывал? Вспомнив про Кольку Брунова, Алеша заревел громче. Выходило так, что мужик-то прав: никто его, Лешку в пидора не превращал, он сам таким уродился. — Ну чего ревешь-то? Подумаешь, новость. Зато ты теперь опытный. Кто бы тебя научил, если бы не я? Безотцовщина. Таким пацанам как ты мужская рука знаешь как нужна? Считай, повезло тебе, что мы встретились. Лешка чуть успокоился и поднял на мужчину распухшее лицо в потеках спермы, посмотреть, не смеется ли. Мужик походу не смеялся, говорил серьезно и в глазах не было издевки, а было что-то, как показалось Лешке, вроде сочувствия. — Ну я же типа… Маленький еще, — всхлипнул мальчик. — Мне… рано. — Ничего не рано! — возмутился мужчина. — Сам говорил, пацаны в классе уже того… — Врут они, — прохлюпал в ответ Леша. — Может и врут, — не стал спорить Алексей Алексеевич. — Ну значит, ты первый из них мужиком стал. Ревешь вот только все время. Не по-мужски. О чем тут реветь-то? Гордиться надо. Лешка и правда устыдился, что ревет, как это ни глупо было стыдиться, лежа голышом на коленях у еле знакомого голого мужика. Он шмыгнул носом и попытался хоть немного успокоиться. — Ну вот, молодец, — похвалил Алексей Алексеевич и погладил его по голове, как малыша. — Не о чем тут плакать. Это первый раз просто с непривычки тебя так скрутило, в следующий раз сам просить будешь. От упоминания «следущего раза», Лешку передернуло. — Я не собираюсь… — буркнул он угрюмо. — Вот еще! — Ну нет так нет, — пожал плечами Алексей Алексеевич. — Это ты сейчас так говоришь. А завтра с утра дрочить побежишь. Я же видел, как тебя трясло. Трах для нас, мужиков, как наркотик. Это тебе не с бабой перепихнуться. Лешка зашевелился на коленках у мужика, и тот, освободив его из своих объятий, аккуратно поставил мальчика на пол. — Ну что, успокоился? Давай, умойся, приведи себя в порядок, будем завтракать.

***

Моясь под душем, Лешка еще немного всплакнул, но постепенно успокоился, вспоминая слова хозяина о том, что он, Лешка, сегодня мужиком стал. Может, и прав он? Вспоминая прошлую ночь и сегодняшнее утро, Лешка и сам поверить не мог… выходило так, что все и взаправду произошло с его, лешкиного согласия. А два оргазма, испытанные им были едва ли не самыми сильными ощущениями в его недолгой жизни. Получалось так, что прав мужик-то, не в чем Лешке его винить: никто его силком сюда не тащил, и уйти он мог в любой момент, если бы захотел. Виноват разве его новый знакомый, что он, Лешка, пидором уродился. Позор-то какой. Походу, выходило так, что Лешке еще и поблагодарить следовало нового знакомого, за то, что научил уму-разуму… а то бы, не дай бог, девчонку охмурил бы, да ничего бы и не вышло, вот позору-то было бы. А теперь хоть знать будет, что от баб ему подальше держаться надо… И от пацанов, само собой. Особенно, от Кольки… Чертов писюн тут же отяжелел от одной только мысли, и волнами по телу покатились отголоски недавнего оргазма. «За что мне это? — подумал он, всхлипывая. — Все пацаны, как пацаны… Правильно, выходит дед говорит: урода мамка нагуляла». Плескаясь под душем, Лешка изо всех сил драл себя мочалкой, соскребая остатки спермы и пота, которыми, ему казалось, навсегда пропахла его кожа. Когда, наконец закрыв воду, он выбрался из ванны, то увидел на полу аккуратно сложенными свои трусики, майку и шорты. Видимо, Алексей Алексеевич заходил, пока он мылся, принес ему одежку. Обрадованный тем, что не надо снова красоваться перед хозяином голышом, Лешка влез в трусы, старательно упаковав предательский писюн, натянул шорты и майку и почти почувствовал себя человеком. — Помылся? Давай за стол! — Алексей Алексеевич тоже уже оделся. На нем был вчерашний мешковатый костюм противного коричневого цвета, растрепавшиеся волосы снова были зачесаны набок аккуратными длинными прядями. Он успел уже накрыть на стол, разложив на газете остатки вчерашнего ужина. — Я не буду, — буркнул Лешка угрюмо, хриплым от рева голосом. Пересохшее горло болело где-то в глубине, напоминая как в него тыкалась толстая пульсирующая головка. — Я… того… пойду. Больше всего на свете, ему хотелось сейчас уйти из этой квартиры, захлопнуть за собой дверь, как будто, отделив ею себя будущего от всего того, что здесь произошло. Зачеркнуть. Забыть и никогда больше не вспоминать. — Как хочешь… — пожал плечами Алексей Алексеевич. — Дорогу найдешь? Лешка кивнул. Он был совсем не уверен, что сможет сам найти дорогу на станцию, но это его беспокоило мало: можно же у прохожих спросить. Главное — это все будет уже не здесь. Не под масляным взглядом мутных глаз этого унылого мужичонки. Кто его знает, что ему еще в голову взбредет? — Там просто, — объяснил Алексей Алексеевич обыденно, будто ему вовсе невдомек были лешкины переживания. — Мы вчера напрямик через дворы шли, чтобы быстрее, а ты, как из подъезда выйдешь, поверни направо, потом еще направо за угол, дойдешь до большой улицы — по ней налево иди никуда не сворачивая, так и придешь на станцию. Денег дать тебе на билет? — Алексей Алексеевич поднялся из-за стола, доставая кошелек из кармана, но Лешка шарахнулся прочь от него, как от прокаженного. — Не надо! — крикнул он, бросаясь к выходу. — Я так как-нибудь…

***

Дорогу домой Лешка почти не запомнил. Все вокруг было как будто размыто, окутано густым туманом, даже звуки казались какими-то приглушенными, словно долетали до него через толстый слой ваты. Автоматически, не отдавая себе отчета, но как-то добрел до станции, уселся в подъехавший поезд, забился в угол на одном из сидений в последнем вагоне и просидел так всю дорогу, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Столбы и деревья пролетали мимо, едва видные за пеленой слез, стоявших в глазах. Лешка думал о своем несчастье, о своей прошлой жизни, которая теперь казалась ему каким-то ярким пятном счастья и радости, в окутавшей его теперь навсегда темноте безысходной тоски. Ему было жаль, что он не ценил того, что имел, не понимал своего счастья. Бывало, злился на мать из-за ерунды, ссорился с учителями, расстраивался по пустякам. Он вел себя как нормальный тринадцатилетний подросток, который еще не знает, что он нас самом деле всего лишь жалкий пидор, извращенец, моральный урод, наказание за грехи матери, как говорил дед. Он один только, выходит, разглядел его, лешкину, истинную сущность. Больше всего ему хотелось сейчас броситься в объятия к матери, и разреветься, утонув лицом в ее мягкой груди. И чтобы она гладила его по волосам и прижимала к себе, как в детстве. Она, конечно просит его, как и он уже простил ее за вчерашнюю порку. Она ведь все, что теперь у него есть. Да и порку он, положа руку на сердце, заслужил. Он завтра извинится перед химозой, и умолит ее разрешить ему исправить несчастную двойку. Он будет унижаться и ползать перед ней на коленках, если понадобится, только бы она разрешила. Но она никогда не узнает, кто на самом деле ползает у ее ног, никогда не узнает о том, что там ему самое место. И мама никогда не узнает. Пусть она думает, что сынок образумился. Что ее порка помогла. Пусть ей будет приятно.  Только бы простила. Только бы позволила прижаться к ней и плакать, пряча горячее лицо в ее мягкой груди, и гладила как маленького по голове своей тяжелой рукой. Дорогу от вокзала до дома Леша, кажется, кажется, пробежал бегом, так хотелось уже оказаться дома. Запыхавшись, он взлетел по лестнице и надавил на кнопку звонка, прижимая вторую руку к груди, пытаясь отдышаться. Шаги за дверью были не похожи на материну тяжелую уверенную поступь. Кто-то шел к двери небыстро, слегка шаркая ногами. Лешка не обратил на это внимания: затаив дыхание, он ждал, что дверь распахнется, и он бросится к своей маме.

***

— Явился-не запылился? На пороге, улыбаясь во весь рот кривыми темными зубами, стоял дед. — Ну, заходи, выблядок, коли пришел. Поговорим…