Дневник исследователя

В сырую ночь ты из дому ушла...

      Я не дожидался, когда уплывет корабль — у меня не было времени. Я купил себе плащ, шапку и плотную тряпку в максимально сдержанных тонах. Я напоминал сам себе шуримского бандита, только в ноксианской расцветке. Там любят сдержанное, но громоздкое, тяжелое, — всё то, что подчеркнет их мощь. Ноксианцы просто помешаны на силе!       У города меня ждала моя «карета» с кучером, страшнее смерти. Признаюсь, всё в этом мире страшнее смерти. Особенно Бездна. Про нее такое рассказывают! Бррр! Услышишь такое ночью, и бессонница на пару недель тебе обеспечена!       Путь выдался спокойным. До безумия спокойным! При иных обстоятельствах я был бы рад этой тишине и убаюкивающему треску деревянных колес, но не сейчас… Я всеми силами старался не уснуть, но продолжал клевать носом. Голова была такой тяжелой, что меня мотало в разные стороны от любого кочка. Я боролся со сном как только мог, но до Антиды путь неблизкий, а без сна я не продержусь. — Да спи ты уже! — забубнил старик. — Что носом клюешь? — Страшно, — простонал я. — Кошмары мучают? — Кошмары на яву…       Тот с недоумением поглядел на меня и подзадумался. — Как настоящие? — Настоящие…       Немного помолчав, краем глаза поглядывая на мою борьбу со сном, он спросил: «Хочешь поговорить?» — Да с удовольствием, старик! Давай, может, выйдет прогнать сонливость… Твое любимое кофе? — Я не пью кофе. — Ладно, неудачное начало. Попробуем снова: у тебя есть семья? — Есть. Жена и две дочери. — А у них уже есть свои семьи… — Что ты несешь? – взбесился мой возничий. – Старшей 12 лет, а младшей 7! — Что-что-что? Сколько тебе лет? – удивился я. — 34. – коротко ответил тот. — 34?! – изумился я. – Я думал, тебе за 60, как минимум!       Сначала мужчина хотел возмутиться, и его гневное лицо было тому подтверждение, но он ничего не сказал, медленно успокоился и замер в грустном молчании. — М-да, не пощадила меня война… – тихо сказал старик. – Все эти битвы… эта мощь… она… она не для нас. Ноксус не для нас. Я хотел бы и дальше пахать поля, продавать овощи на рынке, и глядишь бы стал известным в рыночных кругах. А если бы не стал, то хотя бы в достатке жил. Не всем по душе Ноксус. — Мне он тоже не по душе. – согласился я. – Мрачный. — Ты же путешественник, откуда ты? – спросил спокойно тот. — Из Пилтовера… – неохотно ответил я. — И не исследователь даже? – продолжал расспрашивать мужчина. — Почему это? Исследователь, как раз таки! – ответил я. — А разве у тебя не должна быть своя группа экспедиции? Я замялся. — А!.. Ну, так это… Я не-э-э… Я не по работе, а в гости. — Ну, понятно…       Мы замолчали, но, немного подумав, старик возобновил разговор: — Как думаешь, а другие страны занимаются исследованиями? — Не встречал я как-то исследователей с Шуримы, – задумчиво ответил я. Бандиты, какие-то наемники и расхитители гробниц точно были, но никто не называл себя исследователем даже ради обмана. – А что? — Да понимаешь, есть один мальчишка… исследователем себя зовет… Так и хочется ему мозги по стенке размазать!       Старик попытался изобразить удар кулака об ладонь, но побоялся слишком сильно дернуть уздечку и просто хлопнул по коленям кулаками. — За что?! — крикнул я, но вовремя опомнился и спросил тише: "В смысле… Чем вам он так насолил, милейший?" — Да разграбил наш склеп! Мы веками хранили там тела наших предков с их же сокровищами! Все отдали в Бастион, лишь бы выжить! А он украл последнюю нашу реликвию! Глаз мудреца! – простонал мужик. — Да, припоминаю такой… по дешевке сдал первому же торговцу… – рефлекторно ответил я. — Что? — Что?       Мы вновь замолчали. Я снова начал засыпать, и вдруг старик затянул какую-то песню тяжело, монотонно:

«Я звал тебя, но ты не оглянулась, Я слезы лил, но ты не снизошла. Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла…»*

      Под гудение этой песни я только быстрее провалился в сон.       Весь мир погружен во мрак. Даже небо было абсолютно пустым. Но, несмотря на отсутствие источника света, по лесу оседал красноватый оттенок, — единственное, что давало различать глазу окружение. Я шел на чей-то плач, но в нем слышались нотки гнева, раздражения и обиды.       Я вышел на утес. Маленький мальчик что-то рыскал по земле и плакал, злился и тихо что-то бубнил себе под нос. Я прислушивался, пытаясь разобрать его отчаянный лепет. — Они его украли! — истошно бурчал он, словно обезумев. — Кого? — тихо спросил я. — Мой свет! Маленькое грустное солнышко! Без него я ничего не вижу! Не вижу… его нет!.., а если его убьют?       Мальчик ахнул от испуга и поднял на меня абсолютно пустой взгляд. Будто он меня вовсе не видел. — Хей! Ничего с ним не случится! – попытался я его утешить. – А тьма нужна для отдыха. Ты просто устал, вот и темно. — Мне страшно… – плакал он. — Не бойся. Иди ко мне, – позвал я его. — Я тебя не вижу! – откликнулся тот. — Зато я тебя вижу. Не бойся, я сейчас к тебе подойду, – ответил я и стал к нему пробираться. — Ты видишь сквозь мою тьму? – удивился мальчик. — Всегда видел. Что мне ваша тьма? – уверено отвечал я. — С-солнышко? – в его голосе прозвучала нотка надежды. Он вытянул руки, интуитивно мне навстречу. Я склонился к мальчику, подкрадываясь к нему на полусогнутых коленях, чтобы не напугать случайно. Неожиданно, что-то резко прошло сквозь меня. Я вскрикнул от боли. Я забился в судорожных попытках выдернуть из себя черный камень, поднявший меня над землей.       Мальчик в панике заметался на месте, услышав мой крик. — Нет-нет! Не бойся! — вскричал я, пытаясь успокоить паренька. — Я просто… ах… застрял между камней… Под ноги не смотрю! Хе-хе! Иди на мой голос! Я направлю тебя.        Парень успокоился и медленно, протянув руки вперед, пошел в мою сторону. — Вот-вот! Правильно! Иди ко мне! — подбадривал я его, протягивая руки в его сторону. – Солнышко… последние отобрали. все забрали… — шептал тот дрожащим голос, потихоньку срываясь на плачь. — Нет-нет! Никто у тебя ничего не отберет! Это всего лишь кошмар, предрассудки!»— успокаивал я его, протягивая руки ему на встречу.       Неожиданно мое горло пронзил, словно копье, еще один черный камень. Мой голос стих. Боль сковала тело, но я продолжал тянуться к маленьким ручками.       Ну, же! Чуть-чуть! Еще чуть-чуть! — Замолкни, мальчишка! Довольно с нас лжи! — раздался знакомый грубый голос. — Мы оба знаем правду, и твоя ложь нам ни к чему.        Я попытался вынуть из себя гвозди, прибившие меня к в воздуху, выбраться, докричаться до мальчика, что пустым взглядом уставился на меня. Голос издал отвратительный смешок. И это меня пугало. Я тянулся изо всех сил. Вот они, ручки! Вот они! Ну, же! Чуть-чуть! Хотя бы задеть! Дать понять, что я здесь! — Солнце покинуло тебя… Само!       Нет! Нет-нет-нет! Дай! Дай дотянуться! Оно здесь! Сделай только шаг!       Но мальчик отпустил руки. В его глазах появилась пустота. Больше ничего нет. Ни страха, ни злости, ни обиды, ни надежды. Он умер. Он просто умер…       Противный смех плавно перешел в такой же противный звон. Камни-копья стали входить глубже, разрывая плоть пополам. Невыносимая боль скрутило тело. Кровь в горле забурлила.       Издав немой крик, я упал из телеги. Содрав маску с лица, я скрутился от боли. Всё тело снова будто обвязали колючей проволокой, мешая рукам коснуться горла. В животе пульсировала сдавливающая боль. Из меня будто кто-то выдавливал, как из тюбика с краской, кровь. Я давился собственной кровью, от нее же и задыхался.       Но так же неожиданно, как и появилась, боль исчезла. Я остался лежать в кровавой луже, на сухих листьях, среди длинных корней, с застывшими слезами на глазах. — Что с тобой? — спросил мужчина, когда я перестал шевелиться. Он подбежал ко мне и перевернул на спину. Увидев мое лицо, ноксианец отскочил. — «Ты?!» — дрожащим от гнева голосом промолвил старик. Я краем глаза, сквозь муть от слез, посмотрел на него. Его глаза были полны злобы. Он широко раскрыл их, выражая лишь бровями свою ярость. В дрожащих от гнева руках он держал дробовик, целясь в меня. — Я запомнил твою гадкую рожу! Ты получишь сполна! За то, что оскорбил наших предков! — рычал он. – Стреляй, — усмехнулся я, — окажешь мне только услугу.       Вот он давит на курок, его руки всё ещё дрожат, а на лице все тот же гнев. Дрожит. Молчит. Рычит. Но немного погодя, ярость плавно сменяется на жалость. Он стал успокаиваться, медленно убирая меня с прицела, но раз за разом то поднимал, то отпускал дробовик. В конце концов старик склонил голову, глядя на оружие в своих руках и, тяжело вздохнув, упрятал его обратно.       Молча оглядев меня, ноксианец полез в телегу и что-то долго ворочал там. Очень долго. Я уже успел задремать. Затем он, крыхтя, поднял меня и куда-то понес. Я не открывал глаз. Потом положил на какие-то доски. Скрипнул засов.       Судя по запаху, он положил меня прямо в телегу, вместе с оружием, которое старик перевозил из Зауна. Может, подумал, что я умер? Тогда почему не оставил? Наверное, боится скандала — если кто-нибудь найдет мое тело, то сразу смекнут на ноксианеца, ведь его мне рекомендовали.       Проснулся вновь я под завывания старика:

«Не знаю, где приют своей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла… Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, В котором ты в сырую ночь ушла».*

      Уже было светло. Даже плотная тряпка навеса не могла справиться с солнечными лучами. Как и предполагалось, я был в телеге. Ноксианец раздвинул заунийский товар по бокам, оставив место для меня. К моему удивлению, он не бросил меня, как мешок картошки в склад, а даже подзаморочился, и растянул тряпку по доскам, и сложил излишки под мою голову.       Я приподнялся и раздвинул шторки в сторону водителя. — Бу! — схватил я ноксианца за плечо. — Не трогай меня, мерзавец! — вскричал в гневе старик и отдернул мою руку в сторону. — Да ну тебя! — фыркнул я, высунув свое лицо на свежий воздух. — Я думал, что ты меня за мертвого посчитал.  — Больно мне нужно трупы везти! – бурчал мужик. — Ну, чтобы выбросить где-нибудь подальше, – вздохнул я. – Ведь, если найдут труп пилтоверца, начнутся расследования, а если Кейтлин возьмется за расследование, то я уверен, что она прямиком выйдет на тебя-я, будь ты даже на другом конце мира! — Не уже ли она у вас такая крутая? – с любопытством спросил тот. — Без сарказма, старик! – ответил я. – Её все бандиты бояться, что в Пилтовере, что в Зауне! Она мне и ту мразь нашла… тоже ноксианец… жаль, что я её обидел тогда.       Я сложил руки и положил на них голову, расплывшись по перегородке между телегой и сиденьем. — И ведь могу никогда за это не извиниться… – со вздохом добавил я. — За что ты её так обидел, раз уважаешь? – продолжил старик любопытствовать с ноткой сочувствия. — Задела за больное… – ответил я, уводя взгляд в сторону. — Она знала? — Не уверен. Ей хватит ума понять, конечно, но никто не может знать наверняка, что происходит в душе у другого человека… — Ты прав.       Оба затихли. Но в этот раз прервал молчание я: — Почему не убил? — А? — Ты же запомнил лицо «мерзавца», который «разграбил» склеп твоих предков, так почему оставил меня в живых? Не твои ли слова «Так и хочется ему мозги по стенке размазать»? — Не смог… струсил… я не люблю убивать, – скомкался старик. – Уже наубивался на войне. Да и, как я погляжу, твоя болезнь расправляется с тобой за твои грехи куда красочней! — Ну, хоть у кого-то хватило смелости пошутить над этим… – хмыкнул я, улыбнувшись.       Тот улыбнулся в легком смешке, довольно покачав головой. — Меня зовут Эзреаль, — протянул я руку своему спутнику, не поднимая головы с належенного места. — Кларк, — коротко ответил тот, немного брезгливо пожав мне руку. — Будем знакомы.