Плохой день

       Обычно Глэм привык доводить работу до конца, но сегодня что-то пошло не так. Глаза упорно отказывались нормально фокусировать взгляд на мониторе и постоянно чесались, не переставая краснеть с каждой минутой всё больше. Зашедшая позвать на обед Виктория отметила, что если мужчина не возьмёт перерыв, то его сходство с вампиром будет слишком высоко, а ещё одного кровососущего она не вынесет, ей достаточно и детей с Чесом. Уже четыре часа дня, пожалуй, ему действительно нужен отдых. Работы было немного, начало месяца - никаких дедлайнов, и Глэм со спокойной совестью встал из-за стола. Чтобы провести время с пользой, он хотел увидеть Вики, однако, её байка не было в гараже, а специально ехать в "Дневные Бобры" не хотелось. Впрочем, он не сильно расстроился, в конце концов есть вещь, которая не имеет свойства исчезать - нужда в уборке. Не то, чтобы кабинет блондина представлял из себя помойку, но с детства педантичный Глэм всегда сдувал пылинки в нём.        Чтож, его книжный шкаф оказался идеальной мишенью - куча старых книг, сотню раз прочтённых им и Ди, который часто брал у отца классику, фотоальбомы и кучка музыкальных журналов. И огромная стопка газет. Зачем? Глэм и сам не знал, но Виктория ещё с первого дня их совместной жизни запретила ему выкидывать их, приводя железный аргумент "в хозяйстве всё пригодится". Мужчина не стал спорить, но теперь он просто не понимал, куда их девать. - Возможно, когда-нибудь, - усмехнулся блондин, выравнивая кипу бумаги. Журналы он не стал трогать, разве что протёр глянцевые обложки от пыли. Несколько книг, которые сохранились ещё с его подросткового периода, были потрёпаны временем слишком сильно, и Шваген-Вагенс бережно положил их на диван, дабы потом выбросить. Поняв, что уборка не заняла и половину времени импровизированного отдыха, блондин не без удовольствия сел на ковёр, обложившись фотоальбомами и расслаблено выдохнув... Альбом со свадьбы, с концертов, с детьми, с Викторией,.. а что это? Протёртый, пыльный и старый переплёт выглядел дорого, но ни о чём не говорил Глэму. Он был совсем небольшим, казалось больше купленного формата листов не добавляли. Как странно, музыкант смутно помнил его раньше, но откуда он и как оказался здесь, у него не было никаких идей.        Вопросы отпали сразу же, стоило блондину открыть первую страницу. "Семья потомственных скрипачей, господа Шваген-Вагенсы, и их быт," - гласил красивый каллиграфический почерк Густава, коим был озаглавлен альбом. Глэм хотел было закрыть его, отбросить в тёмный угол шкафа и забыть (а возможно и выбросить вообще), но что-то внутри сжалось и не позволило это сделать. Словно под гипнозом он перелистывал страницы. Дедушка с друзьями, бабушка, ещё одна бабушка, второй дедушка, мама, молодой Густав, мама и Густав после свадьбы, Лидия... обычный автобиографический альбом "для истории", тут даже были фотографии отца с его концертов в консерватории. Забавно, они, оказывается внешне были очень похожи с дедушкой. А вот бабушка по линии матери, с которой Себастьян виделся очень редко, но от этого любил её не меньше. В отличии от своей дочери, она в открытую показывала свою любовь к внуку, и тайком от родителей баловала мальчика всякими вкусностями, нарушая его диету. Глэм слегка улыбнулся, но тут же почувствовал, как в горле неприятно защипало. Бабушка умерла рано - мальчику не было и одиннадцати, Себастьян тогда пришёл из школы,готовясь отчитаться об успешной контрольной по французскому и "отлично" за неё, когда в коридоре его встретила мрачная Лидия. Ни отца, ни матери, ни даже дворецкого не было, что несколько насторожило блондина, неужели Густав снова ударил Кэролайн во время ссоры?.. - Бабушка Мария* умерла, - сухо сказала Лидия, когда они шли по коридору, - сегодня утром, в восемь часов. Себастьян остановился, выронив из рук портфель и растеряно глянул на сестру. Шутит? Нет, Лидия, конечно, не была самой любящей сестрой в мире, но знала, что мальчик очень любил Марию, поэтому никогда бы не стала так говорить. - Это правда, Себастьян. Родители уехали на подготовку похорон, Рофт вместе с ними, но он вернётся через час, поэтому у тебя тридцать минут на нытьё, - бросила девочка и скрылась за поворотом. Не смотря на грубую подачу скрипачки, Шваген-Вагенс младший знал, что та его не сдаст. Она и сама расстроена. Лидия не была так близка к бабушке, но она чувствовала её доброту и часто отвечала ей тем же, как минимум, потому что с ней не нужно было быть идеальной. Надо же, общие беды действительно сближают, ведь как бы ни соперничали Лидия и Себастьян, но в тот вечер, когда мальчик раньше всех ушёл с ужина, соврав родителям о плохом самочувствии, Лидия тайком принесла ему свой десерт. На ладонь, удерживающую страницу упала чёрная капля, впрочем, она быстро была стёрта, как и её след на щеке Глэма. Просто... просто для холодной и закрытой Лидии (а могло ли быть по-другому у детей в этой семье?) это было своего рода жестом защиты, мол, посмотри, я с тобой, Себастьян... Альбом почти подошёл к концу, но тут металлист заметил фотографию молодого Густава с каким-то грудничком. На вид ребёнку было не больше месяца, но его глаза с интересом смотрели в камеру. Глэм не мог понять, кто этот ребёнок (фотография была чёрно-белой, как и большинство других) и, подумав на Лидию, хотел уже перевернуть страницу, но краем глаза заметил какую-то подпись. Отдохнувшие глаза быстро пробежались по тексту, на несколько мгновений остановились на последнем слове и заслезились с новой силой. "Я, Густав Шваген-Вагенс, и мой долгожданный сын, Себастьян. Этот день я не забуду никогда, я так долго ждал сына и вот, этот прелестный мальчик (Кэролайн говорит, что он моя копия, соглашусь) уже у меня на руках. Его первое слово "папа", он сказал его вчера... Я счастлив... 13 декабря **** года." Густав улыбался не для фото, он улыбался, потому что ему хотелось. Это было видно. Жестокий, холодный и тираничный Густав осторожно прижимал к себе маленького Себастьяна и весь светился от счастья...        Глэм закрыл альбом и обхватил себя руками. Как же так вышло? Почему их история окончилась так? Почему Густав ненавидел сына, которого так долго ждал? Почему бил линейкой за малейшую ошибку, как будто от неё зависела вся их жизнь? За что не одобрял единственное хобби мальчика, которое ему нравилось, и выбросил макет? Чем он ему мешал? Ни Себастьян, ни Глэм не знали ответов. А впрочем, какая теперь разница? Густав умер около двух месяцев назад и всё закончилось.Закончилось так, как не должно было заканчиваться.        Глэм устал. Просто устал. Ни о какой работе и речи не могло идти, ему нужно отдохнуть. На впалых щеках давно уже блестело несколько чёрно-серых дорожек, глаза и нос покраснели, а руки тряслись так, что не получалось нормально взять что-либо.       Себастьян разбит, давно и окончательно. И никакая мишура из заклёпок, теней и цепей не скроет это. Он склеил крупные осколки - то, что можно было склеить, но крохотное стекло до сих пор больно впивается в кожу, стоит только потерять бдительность и не посмотреть под ноги. Он знает о них, но ничего не может сделать, разве что улыбаться, когда очередной осколок вонзается в кожу, а рядом кто-то есть. Ему никто не поможет. Потому, что как бы Глэм ни старался - Себастьян в нём не сдохнет никогда.