Фиолетовые небеса

Тепло прокатилось по позвоночнику. От поясницы до затылка. Мягкой волной, собираясь где-то в глубине сознания разрозненной вереницей образов. Они как калейдоскоп. Поворот — и цветные кусочки стекла создают целые галактики невиданных сказочных миров. Все новые и новые. Яркие картинки сменяли друг друга, наплывали одна на другую, смешивались, придавая образам изменчивое очарование миража. Корабль висел в пространстве, словно рыба в теплых водах. Ему было спокойно. Хорошо. Солнечная радиация щекотала гигантское брюхо, наполняла фильтры грибкового кожуха внешней брони энергией и силой. В самой глубине мерно стучало гравитационное сердце, пульсировали узлы нервных центров. Щекотали систему распределения энергии инженеры-техники, маленькими беспокойными жучками ползающие по скрытым магистралям. Ядро антиматерии, искажающее пространство во время межзвездных прыжков, казалось холодной черной дырой. Как провал в абсолютное ничто в самом сердце живого существа. Кожухи защитных систем вокруг него тупо ныли. Мембраны усиленной плоти натягивались. Пульсировали контуры энергии в частом, ровном ритме. Корабль носил в себе смерть и жизнь единовременно, хранил под сердцем тысячи маленьких искорок разумных существ, оберегать которые был обучен с момента своего рождения… — Лем, ты слишком долго тут сидишь… Знакомый, глубокий, мягкий голос. Глотка умая устроена не так, как человеческая. Лиам теперь знает это. Он смотрел развернутые анатомические карты, выискивая что-то схожее между собой и своим обретенным смыслом существования. Маар на этих иллюстрациях объяснял, как именно вскоре изменится его тело, чтобы подарить им возможность иметь общих детей. Дети. Вот уж о чем мутант никогда не думал, так это о шансе дать кому-то жизнь. Тем более не в качестве лабораторного экспоната, которого будут размножать словно животное в угоду военным нуждам, а с тем, кто ему дорог. С тем, кого он любит. Добровольно. Ожидая потом с трепетом появление маленького существа. И все равно было немного дико от мысли, что серокожий, синеглазый техник собирается беременеть, всерьез изучая механику естественных родов Homo sapiens. Маар был инженером. Влюбленным инженером. Временами слишком заботливым и чуточку нервным. Но мыслить математическими величинами он не разучился, так что сопоставлял диаметр своего таза и теоретический объем головы их первенца. Определенно не самое привычное времяпрепровождение для Лиама по вечерам. — Там… внутренние контуры магнитной ловушки вокруг ядра антиматерии не в порядке. Тянут. Это, наверное, еще не заметно на датчиках, но чувствуется какой-то дискомфорт. Как растяжение в натруженной мышце. Он действительно просидел тут слишком долго. Спина затекла, шею ломило. Нервные узлы корабля для эмпата стали настоящим открытием. Он прилипал к ним на многие часы, нырял в восприятие космического крейсера, как в теплую купель, перебирая странные, неторопливые эмоции и чувства полуживого реликта. Выращенный умаями флагман, срощенный с механическими частями еще на стадии формирования, не обладал сознанием в привычном смысле. Не было личности, одного мозга. Его разрозненные нервные центры просто обрабатывали полученную с датчиков информацию, переправляли ее в командные центры или транслировали на биорефлекторные экраны. В этих нервных узлах жили инстинкты и обработанные данные. Никаких полноценных мыслей. Гигантский звездный левиафан был жив. Как жива морская звезда на дне океана. Есть ли у нее сознание? Конечно нет. Вот только чувствовать течения, аромат нового прилива, малейшие колебания температуры окружающей среды человек так тонко никогда не сможет. И то как флагманский корабль ощущал космос вокруг себя, как видел вселенную на парсеки вокруг сверхчувствительными датчиками, покорило Лиама куда больше и вернее всех рассказов Маара о его прекрасной, далекой родине с фиалковыми небесами и разнообразной фауной. — Я передам инженерной бригаде, — улыбнулся умай-тэ, от чего на его щеках прорезались глубокие рытвины, открывая жемчужные острия клыков. Маар больше не беспокоился о своей нечеловеческой пасти, разъемной челюсти, темно-серой, словно присыпанной пеплом коже. Лем так щедро кутал его своими эмоциями и ощущениями, что инопланетный астронавигатор забыл о различиях и былых страхах. Теперь Маар Рим переживал о здоровье своей пары. Операция по удалению опухоли в мозгу эмпата прошла на ура. Лиам даже не успел испугаться. Уснул. Проснулся. Половина головы лысая, в глазах Маара плещется паника, даже несмотря на заверения Нотора о том, что все завершилось идеально без каких-либо осложнений. Маар все равно был нервным. Порывался держать Лема подальше от корабельной суеты, первые дни бегал между их каютой и своей рабочей палубой, буквально разрываясь и растрачивая себя на эти метания. Лиам быстро просек фишку. Лиам не зря был эмпатом и неплохим психологом. Драгоценный умай-тэ, слишком юный по меркам своих сородичей, едва достигший возраста, позволяющего подать заявку на флот, получивший место в колониальной экспедиции исключительно из-за своих способностей, чувствовал себя виноватым. Он видел слишком много страданий. Его в том числе. Он привел к базе своих соотечественников повстанцев. И пусть остальные признали неизбежность конфликта, обоснованность действий Маара, который не мог поставить под удар свою пару. Все равно Маар чувствовал себя виноватым, ретранслируя это ощущение в пространство, как радиоизлучатель белый шум. Так что Лем таскался за ним. Бесхитростно окутывая своим обожанием и облегчением спасенного дважды существа. Обнимал прям на рабочем месте, позволяя почувствовать все, что чувствует сам, когда между гудроново-черных бровей офицера-техника пролегала горестливая складка. Забавно как легко греи относились к присутствию эндемика рядом. Это никого не беспокоило. Это никого не тревожило. Просто у Маара появилась бледная, красноглазая тень. Техническая палуба была полна нервных узлов и открытых коммуникаций. Кожистые, тускло-светящиеся трубки напоминали Лему аорты, сухожилия и нервные волокна. Они ими и были в некотором роде, если учитывать, что растили свои корабли умай вовсе не из земной органики, и тут было сложно предугадать, что чему соответствовало. Маар просунул руку на загривок альбиноса, мягко массируя затекшие мышцы. Короткие когти на пальцах любимого иногда легонько покалывали кожу. Лиам доверчиво склонил голову, позволяя пришельцу добраться до своего затылка и убегающего к лопаткам позвоночника. — Как же хорошо… — прошептал Лем, улыбаясь сквозь занавесь бесцветных волос. С выбритым виском он выглядел странно. Белоснежная кожа с одной стороны открывала аккуратнее ухо и висок, на котором проступали лиловые жилки. С другой стороны волосы остались и сейчас растрепанной волной чертили чуть вытянутое, бескровное лицо, занавешивая его вуалью. — Что именно, массаж? — То, что ты читаешь мои мысли. Даже просить не нужно. — Не сидел бы ты так долго возле узловых блоков, Лиам. Ты устаешь. — Мне нравится тут сидеть. Ты же знаешь. Так я чувствую себя полезным. И любуюсь космосом тысячью глаз вашего флагмана. Это невероятно, Маар. Ты должен попробовать. — Как-нибудь. Когда закончим подготовку к возвращению. Покажешь мне. Но все равно это не стоит делать так долго. Ты полезен. Ты помогаешь урегулировать сложные ситуации с нашими парами. Сам знаешь. Серьезный взгляд Маара нельзя выносить долго, не улыбаясь в ответ. Его ладонь все еще на шее эндемика, и кажется они вот-вот начнут целоваться прямо так, сидя на полу в одном из технических залов инженерного состава. Никого это особо не удивит. Умай поразительно терпимы, когда дело доходит до взаимоотношения пар. И Лиам улыбается, мружа клубничные глаза, тянется к скуластому лицу пришельца, чтобы ткнуться носом в его нос и довольно фыркнуть. — Ладно, мамочка, в следующий раз возьму подушку под задницу. И не буду смотреть мультики сильно долго. А теперь пошли. Насколько я понимаю, ты меня выдернул не просто так. Поднять эндемика собственноручно, обняв поперёк груди и почти отрывая от пола, для Маара не вопрос необходимости, а скорее удовольствия. Ведь можно прижать его к себе вполне обосновано и в ответ ткнуться носом в выбритый висок, на котором только-только начали пробиваться мягким белым пухом волосы. — Да, нам пора. Килгор просил встретится с его парой. У них там все непросто. Коммандер надеется на твою помощь. То, что Лиам как-то незаметно превратился в штатного специалиста по урегулированию межвидовых конфликтов и семейного психолога до кучи, стало открытием в первую очередь для него самого. Все началось с подчиненного Маара. Кайто, инженер нейронных систем и биофизических магистралей, на флагманский корабль привез не только свою пару, но и ее мужа, который не пожелал отпускать мать своих детей на чужую планету. Попытки объяснить что-то людям, в жизни которых ворвался офицер умай-тэ, натыкались на страх, непонимание и стойкое желание вернуть все как было, причем у всех участников ситуации, кроме пришельца. Все стало еще хуже, когда младший ребенок землян стал парой боевого офицера ударной группы. Отец был в ужасе. Мать утопала в чувстве вины. Двое старших детей напрочь отказались выходить из каюты, опасаясь стать следующими. Лиам не стремился объяснять никому прописные истины. В конечном итоге настоящим психологом он не был. Эмпат, попавший в кипучий котел чужих недопониманий и страхов, просто дал каждому почувствовать эмоции другого. Перекрестного. Отцу — свалившегося на их головы боевого офицера, матери — полный спектр сложных переживаний мужа. Раз за разом. Еще и еще. Меняя комбинации. Пока все это не выкипело, не утихло, потому что было понято. В конечном итоге все просто начали говорить. Как это бывает на сеансах психотерапии. Усаженные в кружок, успокоенные Лемом, уставшие от собственных метаний куда больше, чем от неопределённости будущего. После этой первой спонтанной попытки, пару Маара начали все чаще звать для задушевных бесед. В отличии от телепатии, от стирания памяти и переделки сознания, эмпатия не меняла сознание людей, не влияла на личность. Она просто позволяла поделится эмоциями или приглушить их в достаточной мере, чтобы глас разума пробился сквозь белый шум страхов и предрассудков. И сейчас, отлипая от теплой груди Маара, Лем не был уверен зачем коммандер договорился о встрече. Только ли для дружественной беседы, или он надеется получить что-то большее? Свою чудесную терапию, после которой Эмерих примет их связь? Жаль подобное вряд ли возможно. Лем не рискнет влиять на эмоциональный фон эмпата сколь нибудь серьезно. Но стоит попытаться хотя бы поговорить. Ведь касательно Эмериха уже у Лема срабатывал комплекс вины. — Пошли. Маару не нужно дважды повторять. Он на прощание проводит по выбритому виску. Темно-серые пальцы гладят велюровый, мягкий пух, пробивающийся сквозь бесцветную кожу. Умай-тэ так нравится это ощущение, что Лиам уже всерьез подумывает о необходимости убирать волосы с этой полосы над и за ухом постоянно, чтобы пришельцу было куда тыкаться носом, сразу после того как они в очередной раз кончат, тесно сплетаясь в черно-белый узел лоснящихся от пота тел, на огромной кровати в каюте астронавигатора.

***

Глупо было надеяться на встречу с Техом и Ритс. Конечно же нет. В зале, куда его приволок коммандер, такой обходительный, внимательный, бесячий до искр из глаз, их ждут Маар Рим и Лиам. Черное и белое. Один из тройки глав восстания и самый молодой офицер-техник, ставший в итоге причиной массовой бойни среди своих. Ему никто не выдвинул обвинений. Эмерих этого не понимал. Его никто не привлек к ответственности. Эмерих лишь молчаливо удивлялся. Греи с их коллективным помешательством на своих парах воспринимали действия предателя как человечество — преступление в состоянии аффекта. Никакого злого умысла. И никакой возможности поступить иначе. Килгор, когда угрожать стали уже его паре, пошел на поводу у требований Эфемериды, и оставалось лишь гадать, поспособствовала ли тому угроза коллективного самоубийства путем уничтожения планеты или хватило бы просто одной отрезанной руки Эма? Будь в нем хоть капля нарциссизма, парень бы от чувства собственной важности попросту захлебнулся. Но он не чувствовал себя особенным. Все происходящее напоминало несчастный случай. На его месте мог оказаться любой другой и ничего бы не изменилось. — Эмерих, рад, что ты в порядке. Лиам улыбается, протягивая ему руку. Смотрит на черную когтистую пятерню, торчащую из левого рукава комбинезона. У альбиноса череп выбрит на одну треть. Мягкие, чуть вьющиеся волосы зачесаны так, чтобы открывать эту прогалину над правым ухом. Клубничные глаза, словно мороженное с джемом, подтекают участием и пониманием. Так ярко, что Эмериху отчетливо хочется заехать кулаком по этому доброжелательному лицу, стереть его всепринимающее, блаженное выражение. Глупо. Альбинос тут такая же жертва, как он сам. Только и разницы, что к своему чудовищу Лиам проникся взаимностью. Почему? Окинув взглядом Маара, Эмерих безотчетливо сравнивает умай-тэ с коммандером. Он немного ниже, намного младше, на свою пару смотрит с выражением увидевшего божество фанатика. Стоит так, чтобы соприкасаться с мутантом бедром, плечом, тыльной стороной руки. Впритирку короче. И эта нарочитая близость Лиама не отталкивает и не смущает. Скорее наоборот. Альбинос незаметно шевелит рукой, чтобы поглаживать костяшками лапищу грея. Все дело в том, что они встретились на территории повстанцев? И эмпат сам решил принять эту кабальную зависимость от врага? Добровольно? Или это все гораздо глубже? Килгор рядом глубокомысленно молчит. Значит говорить придется ему. — Спасибо. Хотя я предпочел бы оставить нормальный заводской комплект. А не вот это. Поднятые на уровень глаз ладони совершенно разные, напоминали сюрреалистическую картину на тему отождествления левой и правой длани с добром и злом. Даже длина пальцев на них была не одинаковая. Лиам пожимает плечами, осторожно улыбаясь. — Что теперь переживать? Это лучше, чем ничего. Мне вот удалили опухоль из мозга. Так что проживу дольше пары лет. Смысл беспокоиться о смене прически? Земляне смотрели друг на друга некоторое время молча. Оба эмпаты, оба оставившие позади все, чем раньше была их жизнь. Только и разницы, что один это сделал не по собственной воле. — Пройдемся? Поговорим? Сощурив ягодные глаза в две лукавые прорези, предложил альбинос. — Ну попробуем, — хмыкнул в ответ русоволосый парень, недовольно зыркая на собеседника чайным взглядом из-под отросших лохм. Эмерих напоминал закатанного в белый футуристический костюм беспризорника. Напряженный, всегда готовый окрыситься, перманентно злой и неприкаянный, с гривой давно просящихся под нож вьющихся волос, жилистый и гибкий. От него легко было ожидать злого плевка на палубу, меткого пинка по консервной банке. Вот только на космических крейсерах вражеской армады не бывает мусора. А ворованные с Земли заядлые беглецы бывают вполне. — Я хотел извиниться, — на двадцатом молчаливом шаге рядом с парнем, говорит повстанец, — За то, что мы сделали с тобой. За Ала. За Эф и за себя в том числе. Мы знали, чем все закончится. Без особых подробностей, — косой взгляд на пророщенную руку, — но какое это теперь имеет значение? Надеюсь, ты понимаешь, почему… — В пизду! — шипит полуслышно Эм, обрывая монолог. — Ты то какого хера распинаешься? Такой же прощальный подарок захватчикам, как и я. Что-то не помню твоей бледной рожи при захвате наземной базы умай. И в камере Килгора ты тоже не мелькал, когда мне обещали оттяпать культю прям там, на глазах у этого космического мудня. Так что нехер тут. Мы в одном и том же дерьме. В одном и том же положении. Это — как если бы один висельник у другого прощения просил за то, что наступил на ногу по дороге на эшафот. Хуйня полная. Расслабься, Лиам. Тебя то я точно ни в чем не виню. Тем более ты там подыхал вроде бы, в своём подземелье, как теперь выяснилось. Не парься. Лады? Я не в обиде. Запальчивая, экспрессивная речь, произносит которую Эмерих, не глядя на собеседника. Их окружала длинная, выгнутая, как завиток уха, анфилада. Арочное помещение, с одной стороны, сплошь состояло из огромных биорефлекторных экранов. Напротив каждого между потолком и полом на кожистых мембранах укреплена капсула, похожая на идущее по яйцекладу яйцо древней рептилии. — Тогда в чем дело? — осторожно спрашивает Лиам, рассматривая пойманного перед самой атакой на пришельцев парня. Он мог стать его другом. Эмпат это прекрасно понимает. Чувствует кожей, скрытое за ершистым, колючим отрицанием всего и вся, в котором спрятался мутант, родство. Может даже учеником. Эмерих был первым человеком со схожими способностями, которого встретил Лиам. — Я заебался, понимаешь? Килгор с его любовью, перспектива свалить из солнечной системы, воспоминания про эту бойню, что мы устроили греям. Это сводит с ума. Я бросил отца, пусть даже с перекроенным сознанием, год бегал как заяц, чтобы в итоге очутиться тут. Какой смысл? Лиам оставался спокоен. Он теперь всегда такой. Словно наличие Маара в его жизни стало вселенским громоотводом и любые тревоги меркли перед этим эпохальным фактом. — Ты был важен. Очень, Эм. Без тебя атака на их штаб ничего бы не дала. Понимаю, так себе утешение, но благодаря тебе человечество получит шанс развиваться дальше. Не вымереть, иссушенными до дна умаями, как другие расы, попавшие под их контроль. Мы этого уже не увидим, но… — Но будет чем себя утешать, когда пришельцы нам присунут, — зло закончил Эмерих, и альбинос, шагающий рядом по казавшейся бесконечной анфиладе, коротко расмеялся. — Ну знаешь, не сказал бы, что это так плохо. Тем более, потом можно присунуть им и наблюдать удивительные метаморфозы беременного офицера вражеского флота. — Говори за себя. Я лучше сдохну, — парень передернул плечами, отчаянно сожалея, что в умайском комбинезоне нет карманов, а в этих несуществующих карманах нет сигарет. Курить сейчас хотелось просто адски. — Ты слишком категоричен, Эм. На самом деле, все… — Ой! Завали пасть! Просто заткнись, Лем, пока я тебе не врезал. Процеженный сквозь сжатые зубы шепот вынудил альбиноса заткнуться на полуслове. Он хмуро отвернулся к «окнам», в которых мерцал прошитый гравитацией и светом их родной звезды космос. — Ладно, поговорим о другом. Ты все еще носишь блокатор. Не думал откуда он у тебя? Кивок беловолосой головы на голубой кристалл, так и оставшийся висеть на шее младшего эмпата. — Откуда мне знать? Нашел может. Я был мелким совсем. Кто помнит, что с ним было в таком возрасте. Деланное легкомыслие в голосе Эмериха могли обмануть кого угодно, только не Лиама. Эмоции собрата говорят совсем о другом. Он покосился на парня, обнаружив на его лице непроницаемую маску готового до последнего отстаивать свою иллюзии идиота. Тяжело вздохнул. — Ладно. Как скажешь. А ты не думал, что способности стоит развивать? Я мог бы помочь. Не знаю, чем ты занят в свое свободное время, но сомневаюсь, что чем-то сильно интересным. Умаи со своим содружеством сознаний не сильно то шарят в развлечениях. Повисло молчание. Эмерих чувствовал подвох. Словно в заманчивом и дельном предложении было не только двойное дно, но и грамотно расставленные силки по периметру на подходе к этому самому дну. Но согласится хотелось. Очень. Хотя бы для того, чтобы слать нахер Килгора хотя бы на пару часов в стуки. — Звучит не плохо. Я подумаю. А с телекинезом что? Твой грей потренирует? — М… Нет. Маар умай-тэ, они в телекинез не сильно могут. Надо поискать кого-то из умай-ар, кто не сильно занят в подготовке отхода к материнскому кораблю. Попроси Килгора. Он поможет найти нужного офицера. — В пизду, — не задумываясь ответил Эмерих, вызвав кривую ухмылку на бесцветных губах Лиама. Стоило ожидать именно этот ответ. — Как знаешь. Можно пока и эмпатией ограничиться. Так даже лучше. Меньше шансов тебя перегрузить. Так что? Когда начнем? — Я сказал, подумаю. В голосе Эмериха отчетливо лязгнула сталь, словно парень собрался до последнего отстаивать свои права и границы личной территории. Кажется, он только этим теперь и занимался: выставлял баррикады, рубежи, оборонялся, как загнанный в угол звереныш. Без шанса на победу, но от того еще более отчаянно. Они дошли до конца анфилады и повернули обратно, идя в полушаге друг от друга. Лиам примирительно поднял бледные ладони перед затянутой в белоснежный комбинезон грудью. — Ладно. Ладно. Не кипятись. Я просто предложил. Подумай и скажи, когда и как тебе будет удобно. Альбинос уступал каждому требованию, шел на попятную, отчаянно пытался сгладить углы, из которых Эмерих теперь, казалось, состоит полностью. — Прости… — он запоздало сообразил, что слишком уж бурно крысится, огрызаясь на каждое слово. Да Эм хотел увидеть Теха и его сестру, а не этих двоих. Но Лиам ни в чем не виноват. Срываться на альбиносе, по которому прошлись так же плотно, как по нему самому, было лишним. — Я просто адски устал от всего этого дерьма. Проведя по лицу рукой, Эмерих отчесал со лба лезущие в глаза непослушные волосы, осмотрелся по сторонам, словно впервые увидел бесконечную вереницу экранов и капсул перед ними. — Что это вообще за место? Инкубатор какой-то? Кинотеатр? Выглядит странно. — Это артиллерийский зал. При боевых столкновениях здесь находятся операторы основных бортовых орудий. Есть еще несколько малых залов вспомогательных калибров. На верхних палубах. Парень покрутил головой, рассматривая болтающиеся между полом и потолком вишневые яйца. Попытался представить как с их помощью можно стрелять. Завис. — У них поразительные технологии, — тем временем продолжал восторженно вещать Лиам, — даже привычные по звучанию названия скрывают что-то новое. К примеру палубы. Вроде бы понятно. Но ты видел схематический план корабля? На самом деле тут нет ни киля, ни кормы. И отсчет палуб идет не сверху вниз, а от обшивки к центру конструкции. То есть верхние палубы, они не вверху, они внутри. А нижние снаружи. Да и расположены они совсем не так, как можно ожидать. Никаких параллельных линий. Помещения изгибаются и порой переплетены словно ворох проводов. Хотя, находясь на палубе кажется, что она идеально ровная. Это из-за сложного распределения внутренней гравитации. Но если глянуть на чертежи, голова кругом пойдет. Альбинос оседлал любимую лошадку обожания биотехнического флагмана, которая для Эмериха была еще в новинку. Настолько, что мутант даже забыл о собственной нервозности, удивленно вскинув брови. — Я смотрю ксенотехнологии тебе прям зашли, да? — Еще как. Ты пробовал считывать эмоции корабля? Не то, чтобы они у него были чем-то похожи на человеческие или хотя бы явно прослеживались. Но то, КАК он ощущает космос, все эти миллионы рецепторов, чувство внутренней и внешней гравитации, системы жизнеобеспечения. Камеры отслеживания дальнего космоса. Представь, как это — видеть на парсеки вокруг, чувствовать тепло солнечной радиации на коже. Дышать вакуумом, улавливая частички космической пыли, как ты улавливаешь цветочную пыльцу в весеннем саду. Это… Потрясает! Словно ты оседлал глубоководного кита и можешь чувствовать океан. Пропускать сквозь себя Гольфстрим и нырять на глубину Марианской впадины. Эмерих присвистнул. Кажется, бывший глава восстания людей нашел себе новое призвание. Он определенно влюбился в корабль почти так же без оглядки, как в своего синеглазого астронавигатора. Маар с Килгором уже просматривались впереди, в перспективе странно изогнутого коридора, и Эм затормозил возле одной из стрелковых капсул, просто чтобы оттянуть встречу. — Килгор водил меня к зрительному центру корабля. Там можно посмотреть все, что видела эта громадина с момента создания. Попроси своего грея показать это помещение. Тебе там точно понравится. Глядя на восторженного, сияющего бледно-красными глазами мужчину, парень даже немного завидовал. Лиам не был одинок. Он получил шанс на новую жизнь и умудрился полюбить не только бывшего пленника повстанцев, но и новое окружение. С той незамутненной открытостью, с которой боевой эмпат смотрел на мир, он найдет чему восторгаться и на новой планете. А Эмерих… Казалось, его пришили к Земле стальными нитями, наживо, сквозь грудину. К прошлому, к несбывшимся надеждам, к потерянному будущему. Вместо которого насильно подсунули вражеского коммандера и перспективу пожизненной ссылки. От всего этого становилось тошно, хоть вой. — Знаешь, до того как это все дерьмо заварилось, я хотел поступить в военно-морскую академию. Как отец. Стать капитаном. Командовать каким-то судном. Не то чтобы я любил армию или военных. Но когда вырос на берегу океана и на сказках старого морского волка, других перспектив и быть не может. Я этим грезил. Думал, вот подлатаем со стариком его дрифтер, это корабль рыболовецкий такой, он в дрифте сеть тащит, плоскую… — Эмерих запнулся, чувствуя себя в этот момент невероятно глупо. Стоять на космическом флагмане, в сотнях километров над Землей и объяснять как там, в недосягаемом прошлом, на поверхности брошенной планеты ловит рыбу не существующий уже старик. — Одним словом я точно никогда не хотел такого вот пиздеца. Повисло молчание. Лиам смотрел куда-то в сторону, рассматривая переливающийся жемчужной дымкой облаков бок спасенной ими планеты. Которая расплатилась ими за свое будущее с оккупантами. Символично, наверное. — Никто не хотел. Я тоже не думал, что когда-то окажусь в подобной ситуации. Но мы имеем дело с реальностью, а не своими желаниями. Постарайся найти в ней что-то хорошее. Достойное восхищения или хотя бы интересное. Иначе что нам останется? Вынести себе мозги из репульсора? И тем самым прикончить тех, кто от нас зависит? Разве это лучше? У Эмериха на это был уже готовый ответ, вот только озвучивать его казалось излишним. По той же причине, по которой Эмерих чувствовал себя виноватым, срываясь на альбиносе. Он ни в чем не виноват. И если Лиам смог переварить ту кашу, которую заварили для них Эфемерида, Аллулим и их пророк, то стоило за него молча порадоваться. — Не знаю, — уклончиво отвечает эмпат, и они продолжают свой путь к оставшимся в начале анфилады умаям. Двое греев стоят в шаге друг тот друга. Смотрят на идущих к ним эндемиков, молчат. Маар с его смешно торчащими во все стороны короткими хи, едва заметно улыбается совсем по-человечески. «Ты же понимаешь, что твоя пара на грани? Как можно было довести парня до полного нервного истощения?» Общаться невербально для умай-тэ естественно, как дышать. Офицер-инженер не отрывает взгляда от Лиама, но в его мыслеголосе отчётливо слышится осуждение. «Есть вещи, с которыми трудно справится, Маар. В отличии от твоей пары, Эмерих не принимает свою связь. Он отсек все воспоминания о нашей первой встрече, и я пока не готов их восстанавливать. Может стать еще хуже» Коммандер стоит, сцепив руки за спиной в замок. Темный контактный комбинезон с ртутными линиями контактов на поверхности делает его похожим на киборга. Почти не живой. Неподвижный. Постоянно, кажется, что при движении резко очерченной головы будет слышен скрип шестерней и сервоприводов. «Еще хуже? Он почти сломлен. Бездействие приведет к полному выгоранию. Это… чудовищно, коммандер. То, что я вижу в нем, само не решится. И тянуть дальше, это слишком похоже на пытку. Вам нужно скорее разрешить конфликт. Иначе твой партнёр все-таки придумает способ себя убить. Ты же видишь это стремление в нем» «Я знаю, офицер. Не стоит переоценивать свои телепатические способности. Не забывай на сколько я тебя сильнее. Просто найти пути решения такого не просто. Почти невозможно. То, чего он хочет, я ему дать не готов. Пока что…» Маар глубоко вдыхает и смотрит наконец-то на Килгора. Удивленно. Ошарашенно. В ярко-синих глазах на почти черной коже лица горит немой вопрос. «Ты же не думаешь…!» «На данном этапе это тебя не касается, Рим. Рад был повидаться» Уходя от продолжения беседы, Килгор шагает вперед, к неторопливо приближающийся эндемикам. Эмерих рядом с альбиносом кажется спокойнее и тише. Так и хочется забрать этого странного человека с собой, чтобы его пара перестала тосковать и в себе замыкаться. Но нельзя. Лиам принадлежит заносчивому технику, который стоит у коммандера за спиной, переваривая свои открытия. Весь его рационализм, прозорливые доводы и дельные советы разбиваются о один единственный нюанс. Это НЕ ЕГО ПАРА! Будь на месте Эмериха Лиам, Маар не смог бы сам ничего сделать. Просто, потому что когда речь заходит о том, кто стал ТВОИМ смыслом существования, порой страшно даже просто притронуться, не то что ворошить прошлое, вскрывая старые раны и рискуя сделать еще хуже. Хотя, казалось бы, куда уж более? — Спасибо, что согласился уделить нам время, — пытается имитировать вежливую улыбку коммандер, остановившись рядом с землянами. Лиам в ответ пожимает плечами. — Пустяки. Я был рад повидать Эма. Пусть почаще к нам приходит. Может встретимся в личных каютах. Это у вас не принято в них заходить. А для нас навещать друг к друга обычное дело. Привыкай, коммандер. Альбинос похлопал Килгора по плечу, обходя массивное тело. На короткий миг умая окатило теплой волной спокойствия и умиротворения. Лиам оставил их с Эмерихом вдвоем, и парень эмпата за это почти ненавидел. — У вас не принято заходить в чужие каюты? Раздраженно спрашивает Эм, глядя на пришельца из-под насупленных бровей. — Личная территория. Мы же хищники. На земли родов редко приглашают тех, кто не является их членами. В космосе, без возможности проводить время на своей закрытой территории, каюты становятся чем-то вроде заменителя-суррогата. Поэтому в них не заходят без крайней надобности. Так принято. — Ясно. За спиной Килгора Лиам и Маар идут прочь. И глядя на их контрастные черно-белые силуэты, Эмерих чувствует зависть. Потому что Лиаму не нужно постоянно ненавидеть. Ни себя, ни того, кто рядом. А у него самого ничего кроме этой ненависти не осталось… Прикосновение к щеке выбивает из-под ног твердую опору, из легких воздух, из глаз белые искры. Килгор, молчаливая скотина, гладит по скуле костяшками пальцев. Нежность, тревога, режущая под грудиной, тупая боль. Все так ярко, так глубоко. Так ужасающе горько, что горло сдавливает судорогой. — Ссссука… — шипит парень за секунду до того, как Килгор сомкнет на его плечах объятия, вжимая в бруствер своей груди. Там, под контактными комбинезоном, свинцово-серой кожей и литыми мышцами ребер, больше, чем нужно. Больше, чем у детей. И огромное сердце, рывками перекачивающее фиолетовую кровь. И лёгкие на порядок сильнее и круче, чем у бледных мартышек с Земли. Там живет монстр пострашнее самого коммандера. Его плотоядная, безграничная, больная любовь. Которой пришелец кормит Эмериха изо дня в день. Каждым своим прикосновением. Каждым взглядом. Заталкивает в пасть, почти ломая сжатые зубы. Заставляет глотать, надеясь, что ядовитая мерзость внутри тела эмпата приживется, даст всходы, изменить его. Научит любить так же лихорадочно и безумно. Это чувство как ядерный гриб на горизонте. Ты его видишь и понимаешь — бессмысленно бежать, дергаться, искать укрытие. Все, что осталось, просто лечь, где стоишь, и сдохнуть, потому что эта хтоническая хрень все равно настигнет тебя. Все равно накроет тебя. И похоронит под собой, как вулканический пепел обреченные Помпеи. Любовь как катаклизм. Любовь как смертный приговор и затяжная пытка. — Прости… — хрипит над его макушкой Килгор и сжимает объятия еще крепче, почти вонзая когти в укрытую белой тканью спину. Тканью, которая не спасает от его дара. Тканью, сквозь которую Эмерих все так же чувствует эту рентгеновскую, проникающую сквозь кости ЛЮБОВЬ. — Нам нужно кое-куда слетать. А потом я отведу тебя к тем двоим, которых ты хочешь видеть. Тех и Ритс? Думаю, у меня есть, что им предложить. — Хорошо, — неожиданно даже для себя соглашается Эмерих. Он контужен близостью коммандера. Оглушен вдруг опять вспыхнувшей с новой силой одержимостью пришельца. Что такого страшного и особенного умай узнал, пока они с Лемом гуляли по стрелковой галерее осталось за кадром. Эмерих не будет спрашивать. Он не будет нырять в эту бездну еще глубже. Достаточно уже того, что он почти задыхается в объятиях врага, внутри которого тоска пожирает остатки нежности, как гигантский змей свою собственную сброшенную кожу. Сброшенную наживо, до мяса. Так, что кажется при каждом вдохе их ребра соприкасаются, готовясь срастись воедино. В уродливое нечто, собранное из кусков представителей двух разных рас. Если это любовь, Эмерих предпочтет трепанацию.