Фиолетовые небеса

Нет! Эмерих давится чужой благодарностью – длинным гибким языком, обжигающим гортань дыханием, горячим как кипяток. Кажется, лёгкие вот-вот вскипят. Попытки оттолкнуть тушу упираются в стену неподвижной тяжести. Свет петлями спутывается вокруг запястий, мерцает, пока Эммерих елозит ладонями по груди Умая. Страх – гораздо надёжнее собственных рук. Он срабатывает быстрее. От ужаса своей пары, подступающего к готовому вылететь из тела сознанию, Килгор отшатывается, словно ему вбили под рёбра зазубренное лезвие. Словно провернули его пару раз. Изуродованная в пыточной щека разрывается вдоль приоткрытых жвал. Командер хрипит, пятясь от пленника, разевая пасть, полную клыков. Потрясён не меньше, чем Эммерих. Собственный поцелуй сострадания, ссуженный перед ритуалом, как последняя милость, теперь кажется парню насмешкой над самим собой. Бессмысленно тереть рот тыльной стороной ладони, но он всё равно делает это. Косится с яростью на встревоженную образину в центре их комнаты. Ладно. Сейчас не до нравоучений. Не время объяснять, почему так нельзя. Килгор просто чуть сильнее не в себе, чем обычно. Ему можно простить. Он только что убил свою сестру. Эндемик молча идёт к кровати, не желая контактировать с поехавшим. Да и смысл что-то объяснять? У них тут телепат в каюте. Сам вытащит из головы пары всё, что ему надо. Сам сделает выводы. Или не сделает... Скорее – нет. Понимает Эм, стоит только глянуть искоса на зависшую в прострации махину. В командере что-то зреет. Набухает, как подземная папула, готовая вот-вот извергнуть лаву. Скрежещет острыми углами литосферных плит. Камень по камню. Жидкий жар гноится под кожей, натягивая стропы и сухожилия до хруста. Сейчас порвёт. Сейчас лопнет и хлынет – обжигающим, липким. Всё, что таилось так долго. Всё телесное. Всё сокровенное. Эммерих обессиленно садится на кровать, когда между ними наконец появляется достаточно большая дистанция. Стягивает через голову жернов траурного одеяния. Свет гаснет. В руках остаётся тяжёлая пектораль, и парень с отвращением отшвыривает её в сторону. Уроки с Лемом пошли на пользу. Эмпатия развивалась. Но теперь стало еще тяжелее. Гораздо. Больше не защититься. Нет ни единого шанса. От Килгора идёт столько чувств, что можно захлебнуться. Варево, вскипающее на костях, как свернувшийся белок. Физический контакт им уже не нужен, начинает тошнить и без этого. — Не мельтеши, — говорит Эм, раньше, чем успевает подумать. Командеру явно тесно. Он мечется по каюте, как маятник, в своём светящемся одеянии от стены к стене. Умаи – стайные хищники. Территориальные. Высокоорганизованные. Их гуманность и Содружество Сознаний тесно переплетены с животными повадками. От голоса Эммериха Килгор замирает, как от пощёчины. Усталость. Раздражение. Он чувствует. Телепатия командера работает так же безотказно, как эмпатия его пары. Они друг перед другом обнажены, без кожи, воспаленными нервами наружу. Монстр поднимает глаза. Тускло светящиеся, фиолетовые. Кажется, именно сейчас должен раздаться треск и грохот, все обрушится, случится что-то жуткое. Вместо кататстрофы пришелец сжимает когтистыми ладонями пектораль, разламывая её по-живому, прямо на себе, и, переступая через обломки, идёт к Эммериху. Время, когда он прятался от прикосновений Килгора в угол и отбивался от тёмно-серых рук, давно прошло. Но сейчас вдруг – страх! Резкий-холодный-злой. Хочется отползти. Забраться с ногами на кровать, бормотать-барахтаться-кричать. А получается только чужим голосом шепот: — Эй. Ты чего? И неподвижно сидеть на месте. Внутри что-то дрожит. Эммерих сам не понимает, откуда в нём этот страх. Холодея от необоснованного ужаса, зовёт своего тюремщика. Вместо внятного ответа двухметровая туша со стуком оседает у его ног, бухнувшись на колени. Складывается пополам. Невнятный бубнеж едва удается расслышать: — Мальчик мой. Прости, что тебе пришлось пройти через это. Всё скоро закончится. Всё закончится... Что-то в нём перегорело. Замкнуло. Сорвало предохранитель. Может, он надорвался, пока уничтожал содержимое черепа своей сестры. Может, всё ещё под мортидо. Эммерих не знает. Он слишком занят тем, что костенеет на краешке их кровати, вцепившись обеими руками в ее резиновую чёрную шкуру. Руками – человеческой и чужой. Пришитой вместо оставшейся на Земле в качестве брошенной на память монетки. Только она не сработает. Вернуться не получится. И когти на чёрных пальцах прокалывают поверхность тёплого ложа, пока его самого накалывает на острия светящегося взгляда космический монстр. Хочется выпрыгнуть в космос сквозь фальшивый иллюминатор в полстены, такое сейчас выражение на тёмно-серой роже пришельца. И непостижимым образом одновременно хочется, чтобы с ним было всё в порядке. Хотя бы просто как раньше. А командер, со всей его телепатией и мегалитической, больной любовью, мысли не считывает и в себя не приходит, вместо этого распускает руки и тянется к перекошенному лицу Эммериха. Длинные пальцы едва заметно дрожат. И в такт им вздрагивают ресницы человека, который следит за тем, как руки пришельца с неправдоподобно длинными фалангами всё ближе к его лицу. — Блядь. Ёбаный ты нахер. Если плохо, давай позовём кого-то из ваших медиков. Зачем было сюда переться? Плохо же! Вижу, что похуёво! Пошли в лазарет, придурка кусок. Эммерих в ужасе. Отшатывается от когтистой лапы, словно она может его убить прикосновением. Ускользает от навязанной близости, вскакивая на ноги. Всем своим видом демонстрирует готовность идти. К медикам, к чёрту, на хуй. Куда угодно, лишь бы отсюда. Даже если Килгор увяжется следом – плевать. Лишь бы они были не один на один друг с другом в каюте. До двери остаётся два шага, когда его настигает неизбежное. Настигает. Хватает. Впечатывает в стену. Заботливо подставив ладонь под затылок, чтобы не ударился. Конечно! Как же иначе? Килгор такой заботливый! Он беспокоится о сохранности своей пары. Которая сейчас готова выть и плакать, взвившись на пальчики под весом прижавшегося к груди монстра. Слишком близко! Сознание спутывается и уплывает, унесённое волной чужих эмоций. Контролировать это почти невозможно. Эммерих задыхается, ощущая на своих щеках горячие, твёрдые губы. — Скоро всё закончится. Прости-прости… я хочу, чтобы ты меня помнил. Так жаль, что не получится оставить тебе часть своих воспоминаний. Хотя бы твои собственные я должен вернуть. Влажный шёпот и ощущение липкого дыхания на коже. Килгор говорит, едва отнимая губы от лица своей пары. Наверное, не открывая глаз. Эм не может сказать с точностью. Он сам зажмурился и отчаянно прячется за дрожащими веками от происходящего. Воспоминания. Собственные или внушённые. Ладонь командера ложится на его лоб, вдавливая пульсирующую болью голову в представленную под затылок пятерню. Пойманный в капкан череп вот-вот сломается, треснет по всем швам, выплеснет на ладони монстра беззащитную мякоть своего содержания. — Килгор… не… нужно… Хрип в горле совершенно, булькает там вместе с загустевшей от частого рваного дыхания слюной и заставляет подавиться собственной наивной просьбой. Его не слышат. Его никто не спасёт. То, что зрело под сводами черепа всё это время, готово вырваться наружу. Фиолетовый свет.