Василек

Свет. Яркий, неестественно сочный в привычной городской серости. Пробивается сквозь стёкла, сквозь распахнутые тёмно-рыжие шторы, прокатываясь широкими пластами по шоколадному ламинату. Задевает невысокие порожки, новый плинтус, деревянную комнатную дверь. Обрывается, правда, резко. Рубленой раной. Будто голову человеку отсекли — так карниз срубил голову и свету. В шёлково-холодной ванной света нет. От шахматной красно-чёрной плитки веет топким льдом. Кажется, будто от пола и до потолка — всё покрыто инеем. Безголовому свету не хватает какой-то дюжины сантиметров, чтобы дотянуться и растопить хотя бы крохотный кусочек заледенелого кафеля. Бортик вычищенной до скрипа ванной подпирает худое бедро. Белая раковина с каждым новым выдохом-кашлем заполняется багровой кровью и безумно-синими лепестками. Огненные спутанные волосы пачкаются в вязкой жидкости, руки трясутся, локти соскальзывают, набиваясь мелкими синяками, кровоподтëками. И слёзы. Горькие, яростные и беспомощные слёзы стекают ручьями по красным, уцелованным солнцем щекам. Невыносимо-жёлтые, елово-медовые глаза воспалены по-больному, а горло передавило приступом, плачем и осознанием. Голые плечи заходятся в дрожи, лопатки — обломанные острые крылья. Неестественно сочный обезглавленный свет не может дотянуться до человека, потерявшего голову от жгучей и убивающей неразделённой любви.