Василек

Рыжий мальчик не помнит, когда последний раз был честен с самим собой. Помнит, что жутко фанател в детстве от актëров с немецкими корнями, от их открытых голубых глаз, чопорных, с блеском прилизанных причëсок, золотистых волос и странновато-красивого акцента. Помнит, как его завораживала классическая музыка, в особенности произведения Вивальди и игра Паганини. Помнит, как ему нравилось получать отличные отметки, нравилось и как его за это хвалили (обращали чуть больше внимания, чем обычно. Обычно — ребëнку его очень не хватало). Помнит построенное на сотнях сказок и фильмов с супергероями слегка чрезмерное чувство справедливости. Однако, рыжий мальчик не помнит, что хоть когда-либо хотел учить немецкий язык, истязать пальцы и нервы на уроках скрипки, получить золотую медаль за вызубренную школьную программу. Его как-то не спрашивали об этом. Не спрашивали, чего хочет он сам, высокомерно подумав, что у ребëнка не может быть своего мнения. Рыжий мальчик очень долго старался оправдывать родительские надежды, очень долго боялся разочаровать мать, разозлить отца. Он хотел бы рисовать, изучать звëзды и, возможно, немного петь. Возможно, веселиться в компании друзей, а не сидеть вечерами над учебниками. Возможно, хотел получить первый поцелуй, первый секс и первое разбитое сердце, а не вот это вот всë. Рыжий мальчик видит перед собой ту тропку, что проложили ему родители, — Выучишь это. Сдашь эти экзамены. Поступишь в этот вуз. Тебе так будет лучше, мы знаем это. Мы уверены, что так правильно, — Он не может повернуть голову (шею заклинило), не может наклониться (надо держать осанку), не может развернуться (столько сил и всë впустую?). Он шагает размеренно, чëтко и правильно. Так, как сказали. Так, как положено.

___

У рыжего мальчика есть имя — Илья. Звонкое, звучное. Он никогда не признается, но ему уже надоело слышать его из уст директора школы на каждой линейке, чтобы тупо выйти, взять грамоту за отличную учëбу, улыбнуться для фотографии, которую он никогда не увидит, и уйти на своë место. Его тошнит от этого официоза. Но он улыбается. Перехватывает грамоту удобнее в чуть вспотевших ладонях. Дëргается, краем уха слыша хихиканье за спиной — недоброжелателей у него полно. Не то, чтобы незаслуженно. Чрезмерное чувство справедливости, взрощенное в детстве, аукнулось крысоватым характером и мерзкой кличкой «стукач», что явно до конца школы останется его клеймом. Он, конечно, злился сначала, когда его звали так все, кому не лень. Но быстро выкупил, в чëм соль. Раз так прозвали — пусть подавятся. Илья мстительный, как оказалось. Слегка стервозный, саркастичный и гнилой. Самое смешное — он понимает это. Прекрасно понимает. Но исправляться не спешит. Ему спешить некуда. Так он думает вплоть до восьмого класса.

___

Ноябрь. Утро, 10:00

За окном удивительно светло, ветер гоняет опавшую листву по подоконникам и тротуарам, умудряясь заносить особо жухлые и потрëпанные экземпляры в распахнутую на время перемены форточку. Кто-то плюëтся от этого, кому-то откровенно насрать. Кто-то пытается сделать домашку за последние минуты до урока, а кто-то без конца треплется о своëм. Илья смотрит на качающиеся шторы уже минуты три. Настолько промораживающие тоска и скука накатили на него впервые за долгое время. Его мысли медленно текут от одной темы к другой, не гнушаясь менять направление без предупреждения. От грядущей контрольной по биологии на последнем, шестом уроке, до кончающихся хлопьев в шкафчике дома на кухне. От слегка помятого рукава своей синей рубашки, до абсолютной апатии — смысла нет ни в чëм его окружающем. Илья вздыхает. Хандра его выматывает. Илья отрывает взгляд от штор и цепляется глазами за свою рыжую подвыцветшую чëлку. Тянется к ней рукой, играется, закручивая еë пальцами. Отвлекается. Точнее пытается себя отвлечь. Слух режет внезапный возмущëнный возглас с переднего ряда:  — Да ну не пизди мне тут! Катюха красотка, а ты, со своими сраными стандартами, можешь катится кубарем и нахуй!  — Не бзди, Тох, я не говорю, что Катя не красотка. Я говорю, что мне она не нравится. Ну, не в моëм вкусе. Мне больше по-душе такие, как… Ну, например Алина. Хотя, наша Алина уже занята, да, Стасик?  — Заткнитесь, а… И дружное улюлюканье. Парни тыкают Стаса в плечо и шею, заставляя его ежиться, подбадривающе похлопывают друга по спине. Все в классе, если не в параллели, знают, что Стасик влюблëн в Алину. Разумеется, кроме самой Алины. Что удивительно, никто и не спешит издеваться над ним за это — не может не радовать. Дружба, порой, оказывается крепче банальных стереотипов. Илья замороженно и вяло смотрит на компанию, всë ещë подслушивая в полуха разговор о чужих предпочтениях. Невольно задаëт себе вопрос — а какие же предпочтения у него самого? Думает, думает. Думает. Ответить не может. Наверное потому, что мысли всю его короткую жизнь были забиты лишь комплексами, учëбой и страхом разочаровать. А может быть из-за того, что к нему в принципе никто особой симпатии не испытывал. Илье никто не предлагал встречаться, никто не нравился настолько, чтобы самому предложить. Возможно, он счастливчик. Он думает так, слыша сдавленный кашель и встревоженно притихших друзей Стаса. Маргаритки. Стасик уже несколько месяцев поражëн ими. Мелкими, красивыми. Выхрипывает оду своей любви на переменах, замазывая тетрадки кровавыми каплями. Он откровенно страдает. Но он не против страдать ради неё. Дурак. Возможно, Илья и правда счастливчик. (Догма, вбитая в подсознание: «Тебя никто никогда не полюбит» — радостно ложится на безразличие к себе и другим).

___

Октябрь. Утро, 7:50

Илья впервые решает прогулять уроки, когда ссорится с родителями. Ребëнку мало поощрений в виде банальных слов «молодец» и «умница». Ребëнок жадный. Хочет проводить больше времени с родными, больше говорить, больше смеяться, больше чувствовать и больше иметь. Хочет уюта в месте, которое привык называть своим домом. Хочет, чтоб его наконец услышали. Его не слышат. Он спокоен внешне, но закидывает в рюкзак учебники с такой злостью, какой нет и у стаи голодных озлобленных псов. Илья в такой бессильной ярости шнурует обувь, в таком отчаянном гневе тихо и аккуратно закрывает дверь, что не выдерживает. У него лопается что-то вечно-натянутое под кожей. Рвётся, разлетается хлёсткими ошмётками, рубит прямиком изнутри. Его душит ком в глотке — горячий и горький. Обида. Жгучая, кислая, едкая обида. Илья стоит на проложенной родителями тропке и впервые смеет повернуть голову в сторону. Он действительно прогуливает. Но вот беда — он не знает, как. Ни разу не прогуливал. Не знает, чем заняться, не знает, что делать и куда идти. На абсолютном автопилоте доходит до любимого парка, (пальцы начинает покалывать от мороза), рассматривает сохнущие деревья, дорожку до памятника, откровенно тупо пялится на выключенный фонтан и рыжую листву на его бортиках. На этот мёртвый, заледенелый пейзаж. Людей нет, лишь редкие прохожие, спешащие на работу, срезающие дорогу через этот парк. Илья выдыхает белëсый пар, пока внутри всë кипит и буйствует, жжётся и плавится. Илья абсолютно беспомощно опускается на бортик фонтана и поднимает злые воспалённые глаза вверх. Небо белое. Из-за вечных питерских облаков. Белое настолько, что сетчатку режет. Илья сразу будто перегорает. Как лампочка. С треском тухнет. Остаётся только выбросить. Он хмыкает таким мыслям. Он настолько заворожëн этим белым-белым небом, настолько к нему прикован… Хотел бы он тоже быть лишь его частью. Лишь облаком. Нет разума, нет мыслей, нет жизни. Простое существование. Чудесно, разве нет? Никаких проблем. Никаких идей, идеалов. Никаких родителей. Глаза слезятся. Смыкает зубы, душа судорожный вздох, сглатывает, опускает голову. Поправляет тёмно-зелёную шапку, шмыгая носом (холодно). Такие мысли его выжимают, высушивают — ментально, эмоционально, физически. Он чувствует себя отвратительным. Его учили быть благодарным, а он… «Мелкий тощий шкет, не способный даже защитить свою честь» — слова родителей, когда он рассказал им, как именно его называют в школе. Такое неодобрение. Отец сказал, что он никогда в своей жизни так не разочаровывался. Илья хмыкает. Отвратительно. Смотрит вдаль, как по проспекту несутся машины, как над набережной кружат чайки и бакланы. Его окутывает странным опустошающим спокойствием, которое грозит позже стать чем-то действительно ужасным. Слышит топот чьих-то ног, где-то за спиной. Оборачивается и замирает. По ступенькам спешно сбегает его одноклассник, Филипп Черных. У него шапка лиловая в руках, вязаный шарф растрепался и свисает с одного плеча, настеж распахнута тёплая модная куртка. У него большие, немного напряжëнные сейчас голубые глаза, золотистые волосы, чопорно прилизанные назад, нездорово-весëлая улыбка на тонких перетресканных на холоде губах. Своими длинными ногами он ловко доносит корпус к табачной лавке на углу, заскакивает туда настолько привычно и непринужденно, что не возникает сомнений — он там частый гость. Он мельтишит перед прилавком, тыкая пальцем в стенд с сотнями пачек различных марок. Девушка за кассой улыбается, смеëтся. Ничего не говорит про возраст. Машет рукой на прощание. Фил вылетает из лавки так же быстро, как и залетел, прячет пачку сигарет во внутренний карман куртки и галопом уносится в сторону школы. Перегоревшая лампочка, да? Пальцы онемели на морозе, отсинели губы. Илья сидит и смотрит на стилизованную дверь в табачную лавку. В нём уже всё откипело, потухло и выцвело. А ещё в нëм гудит подростковый протест и желание сделать хоть что-то по-своему. В нëм гремит остатками здравомыслия голос отца. Голос матери. В нëм поднимается нечто тëмное, противоестественное и всепоглощающее. Илья осознаëт себя только тогда, когда берëтся за деревянную ручку и тянет тяжëлую дверь на себя.  — Здравствуйте. Девушка за прилавком тоже здоровается. Еë голос громкий, звучный, низкий. У неë броский тëмный макияж, светлые неряшливо вьющиеся волосы, пирсинг на ушах и в нижней губе. Илья смотрит на неë, как на экспонат в музее. Она высокая. Она удивительно красивая, если учесть все установки, которые ему вдалбливали с детства (как должна выглядеть девушка, как должна себя вести, что делать; обязательно без тату и пирсинга, это ведь портит еë! Обязательно хозяюшка, скромница, обязательно чтоб подчинялась). Девушка приподнимает бровь и тянет губы в любопытной улыбке, разглядывая рыжего мальчика в ответ. Илья теряется. Путается в мыслях и выдаëт первое, что прилетает камнем в голову:  — Мой д-друг сюда только что заходил. Друг, ага. Илья бы сам не поверил. В лице продавщицы в разы возрастает колличество скепсиса и какого-то абсурдного веселья.  — Да? И как же зовут твоего друга? Ей смешно и любопытно. Думает, очередной мелкий решил цапнуть сигарет за чужой счёт. Её хриплый голос пронизывает до мурашек.  — Фил. Девушка немного меняется в лице. Веселье не уходит, но добавляется что-то странное. Непонятное. Похожее на... Заботу?  — Мм, а тебя как зовут, мой несовершеннолетний приятель? Сглатывает. Снова его накрывает тëмной вяжущей волной. Злость и обида хорошо подстëгивают.  — Илья. Я… Не посоветуете, какие сигареты лучше взять? Девушка щурится. У неë красивые светло-серые глаза. Похожа на классическую скандинавку, особенно с этой причëской. Она привстаëт с места, а с её плеча спадает яркая синяя кофта, открывая вид на жёсткие тонкие ключицы и подвеску в виде черепа. Она тянется рукой в карман, достаёт ключ и открывает стэнд, смешливо скашивая взгляд на рыжего подростка.  — Что ж, Илья. Твой друг брал красные Мальборо. Я бы посоветовала… Илья не слушает дальше. Залипает, зависает на еë жестах, голосе. Смотрит на подвеску на шее, не отрываясь. А когда девушка заканчивает свой монолог, вопросительно переводя глаза на покупателя, тупо и замороженно отвечает, даже не задумываясь:  — Мальборо. Красные. Илья стоит на проложенной родителями тропке и впервые смеет сделать крохотный шаг в сторону.