Wild Hunt / Дикая Охота

Прошла неделя в ожидании самых дурных вестей, затем ещё одна. Но ничего не происходило: охотник спал в своей постели с открытыми глазами, слабый пульс прощупывался на его шее, а на болезненно посеревшем лбу изредка выступал холодный пот. Напуганные монахи бормотали о сильном колдовстве и отказывались его отпевать и соборовать, а аббат и вовсе объявил щедрое вознаграждение тому, кто снимет с хозяина Замка чёрную порчу и сглаз. Тем временем из Кале приплыл торговый корабль: в Замок привезли турецкие шелка, венецианское стекло, зеркала и двенадцать юных французских плакальщиц. Клодия велела поднять заморские товары в свою башню, плакальщиц же поселили в монастыре под Замком, и каждую заутреню они собирались в часовне, дружно оплакивая хозяина, ни живого ни мёртвого. Ещё через неделю на робкое замечание управителя о том, что из дюжины плакальщиц осталась только половина, на него громко и грозно шикнули — и он замолчал и отправился дальше топить свое горе в крепком эле. Наконец по прошествии месяца в Замок вернулся Каро. Был он мрачен и бледен как смерть под стать своему охотнику: оправился от ран, но страшно исхудал. Ветвистые рога его не исчезали более с головы, утяжеляя наполненный горечью взгляд, и помутнели, утратив дорогой хрустальный блеск. — Где она? — спросил оборотень отрывисто, безошибочно разыскав управителя в сыром подвале. — В опочивальне хозяйской. Не скрывается более, ни днем, ни ночью. Ведьма! — Ведьма, — повторил Каро, с неожиданным подозрением взглянув на управителя. — Но ежели ведьма… почему не схватят лживую дрянь, не предадут очищающему огню костра? — Дык ведь… наследница она! Единственная, кто осталась в роду. — Единственная? Разве по вашим человечьим законам не положен наследник? Мужчина, а не презренный внебрачный ребенок, не чужая дочь-бесприданница, — тонкий и миниатюрный, он угрожающе надвинулся на управителя, и тот попятился в неподдельном испуге, хотя в обычной ситуации спокойно мог дать мальчугану сдачи. — Говори, чего ещё я не знаю, холоп! Ты помогаешь ей? Она бесстыдно соблазнила тебя, дурака старого, девичьими нетронутыми прелестями? Управитель затрясся в ужасе, мотая головой из стороны в сторону, но по его красноречивому, весьма затравленному взгляду Каро всё понял. — Проклятье! Всюду ложь, грязь и предательство! Гаспард, почему ты не убил меня, не подстрелил на нашей Дикой Охоте до того, как я узнал, что вы, люди, хуже безглазых блох, вшей и слепней… — он миновал тронный зал, ненароком обратив внимание, что длинные пиршественные столы застелены чёрными скатертями, а герцогский герб с круговой надписью “Dux et Marchio¹ ♦ ler de Lorreine” над троном украшен лентами из чёрного крепа — и побледнел ещё сильнее, на ходу соображая, что к чему. — Я опоздал! Я опоздал? Пожалуйста, нет… Стрелой он взлетел в главное крыло Замка, в полутемную опочивальню, к смертному одру охотника. Над ложем стояла грустная молодая девушка в наряде монахинь-кармелиток, с непокрытыми волосами, молитвенно сложив руки. Услышав за спиной тяжелое дыхание оборотня, явно не сулившее ничего хорошего, она с нарочитой медлительностью оглянулась, и тот обомлел. Встал столбом, потрясённый, отмечая про себя нежное и свежее круглое личико, спелые пухлые щёчки, и глаза, такие большие, такие голубые, широко распахнутые, чистый, невинный, открытый взгляд… С большим трудом он стряхнул с себя этот взгляд, стряхнул как наваждение и взглянул на руки Клодии: меж ладоней она сжимала какой-то удлиненный предмет, похожий на шило от веретена, только тоньше и короче. Должно быть, не ожидая, что ей помешают, она не избавилась от него сразу, не спрятала и не высушила, и с острия шила капнула кровь, поставив тёмно-красное пятно на белоснежном покрывале. Не веря своим глазам, Каро бросился на колени, чтобы лучше рассмотреть в раздражающей темноте охотника. На могучем левом предплечье Гаспарда, в месте, где на его локте отчётливо проступала голубая вена, виднелся грубый точечный след шила. И не один. И правый локоть… тоже… и шея… — Что ты сделала с ним, ведьма?! Выпустила ему всю кровь? Отвечай! Девушка ответила дерзким сумрачным взглядом исподлобья, но не сказала ни слова. Повернулась и убежала, только её и видели. Каро не преследовал. У него не было сил. Он сидел в прежней позе на полу, поджав под себя ноги, и прижимал обе руки мертвеца, охотника и герцога к себе. Нет смысла никуда бежать, он у начала конца, все разгадки — здесь, в этой комнате, в этой темноте. Он напряжённо думал, изнемогая то от боли, то от ярости. — Если бы только она оставила шило… подлая ведьма. Ему нужно заночевать в замке. Остаться рядом с охотником. Проследить, узнать, понять, что будет происходить дальше. Но если он не вернётся в Синий лес до следующего восхода солнца, его семья и всё его кочевое стадо больше не примет его, выгонит как предателя, сделает чужаком. У него есть выбор, у него даже есть время… уйти, а не остаться; уйти сейчас же или уйти в предрассветную темень, успеть домой, возможно, в последний миг. Уйти и, наверное, ничего не узнать, не добиться правды, потратить ночь зря, в стане врагов, у постели бездыханного Гаспарда, которому он так и не назвал своё имя. — Лучше бы мне остаться для тебя просто «Каро», — прошептал он отчаянно, не зная, что охотник сквозь летаргию слышит каждое слово. — Лучше бы мне никогда не встретить тебя в лесной чаще и не начать наш безумный бег. Много людей приходило убить нас, подстрелить, как обычную дичь, содрать шкуры, освежевать, поджарить, закоптить, засолить или сразу съесть, не откладывая. Много поколений вас пережило много поколений нас. Не было среди нас ни прорицаний, ни пророчеств, ни великих преданий об избранных, об особо отмеченных свыше. И я верил, что все люди одинаковы. Пока ты не поймал меня купающимся в ручье, в самой глухой и чистой заводи, куда нога людская не ступала никогда. И твоя нога — тоже не могла. Ты сошёл с мокрого берега в воду, и на речном песке не осталось следов. И ни одна травинка не примялась. Я был так изумлен, застигнутый врасплох, что решил — мне это мерещится. Ты поднял тучу брызг, желая приблизиться ко мне, поймать, удержать… в самый первый раз. Голод и пламя, что я нашёл в твоих глазах, не походили на голод давно не отведывавшего мяса зверя и на пламя кровожадного убийцы. Но всё же ты был охотником. Я ускользнул, оставив тебя ни с чем. Я думал, ты разозлишься и отправишься загонять другую дичь, я побежал предупредить всех, что наша тихая заводь потревожена и осквернена человечьим духом. Но ты опять застал меня врасплох. Подстерёг под деревом Старейшин, они не заметили, не учуяли тебя, ты… ты не был человеком. И снова я не дал себе труда понять, что мне не мерещится. Ведь тебя чувствовал я, и я был уверен, просто уверен… пока ты не превратился в того демонического чёрного хищника, после чего я… — он захлебнулся собственным шепотом и замолчал. А когда продолжил чуть погодя, голос изменился, повысившись и ожесточившись: — Почему ты умираешь? Не смей умирать! Если ты не человек… то кто ты? Что ты такое? Восстань и покарай виновных! Почему я не могу до тебя докричаться? Почему ты лежишь хладным изваянием, что, ну что сделала с тобой проклятая ведьма с миловидным лицом ангела?! Но что это? Призрак рассвета, так рано заглядывающий в узкие бойницы окон и подмигивающий с коварством опытного разлучника? Уже всё равно. Он останется. Нет у него выбора, как и нет другого выхода. Слишком многое связывает его с охотником. Большее, чем с семьёй. Он не готов жертвовать ничем, он осознает ужас своего положения потом. Если сможет. Если это ещё будет иметь значение. Он больше ничего не хочет… Он уснул, сморенный ужасной усталостью и тревогой, похожий на обыкновенного худенького подростка, уснул, свернувшись клубком на груди Гаспарда. Только тёмные, похожие на дымчатое венецианское стекло, рога, угрожающе наставленные на каждого, кто подойдёт к ложу слишком близко, выдавали, кто он на самом деле. Первый луч утреннего солнца коснулся этих рогов в тёплом поцелуе. Но вместе с солнцем на них упала миниатюрная женская тень. А две маленькие женские ручки с усилием, но вместе с тем злобно и решительно держали огромный боевой молот из булатной стали, готовясь размахнуться для сокрушительного удара и разбить оленьи рога в драгоценное хрустальное крошево.