Wild Hunt / Дикая Охота

Я ждала, я ждала… как же долго я ждала, предвкушала, представляла, как буду смаковать, торжествовать. Вечный пир несостоявшегося погребения, ведь я не хочу его убить, он не умрёт, но и жить… Он жил неправильно! Зато теперь… в таком состоянии он только мой. Ты слышишь меня, Господи? Нет, никто не слышит, и тебя тоже нет, милый Господь. И твоего благословения свыше нет, я всё сама сделала, сама себя благословила на самый лучший крестовый поход, на самый главный подвиг. Моя милая тётушка, глупая старая гусыня… отвезла на лечебные воды, когда я «занемогла», оказала большую дорогостоящую услугу графу Валленштейну, чтобы он принял меня, поселил у себя, дал место при дворе. Но зачем мне это жалкое место фрейлины при его покрытой бородавками жене? Я приехала в провинциальный Унтервальден ради профессора, которого граф прятал от инквизиции. О, профессор, ваш великий ум создал столько гениальных механических приспособлений, они облегчили бы работу цирюльникам и повитухам, каждому сельскому лекарю пригодились бы ваши усовершенствованные ланцеты, щипцы для вырывания зубов и, конечно, эти цилиндры с острыми наконечниками для безопасного кровопускания. Но, профессор, вы слишком сильно опередили время. И хоть вы додумались выпрыскивать этими, как вы их назвали на своем ужасном немецком, «шприцами», плохую кровь из больного, вы не додумались, что с их же помощью в кровь можно что-нибудь впрыснуть — лекарство или яд. А я догадалась — я, глупая безродная девчонка, я соблазнила вас, профессор, потратив на вас всего два светских раута, я нашла ваш тайник и украла ваши бесценные чертежи. И это сделала я, дурочка. Как же удачно родиться слабой и красивой и прикидываться дурочкой, обворожительно хлопать длинными ресницами, соблазняя затем кузнеца, плотника, бакалейщика, аптекаря и того противного еврея-ростовщика. Каждый из них делал свою часть работы, выплавил, выковал, вырезал или выкроил и спаял. И я собрала заново ваше особое приспособление, профессор, ваш шприц для впрыскивания — я сделала всё так, что никто ничего не заподозрил. Как я рвалась душой обратно в Англию! Мелкой девчушкой я увидела Гаспарда раз, когда он прибывал в Лондон принести присягу новому королю, а также засвидетельствовать почтение моей гусыне-тетушке, управлявшей пансионом. Я увидела его и мгновенно отдала ему своё сильно бьющееся девичье сердце, а он меня… даже не заметил, низкорослую и затерявшуюся в толпе других благородных девиц, грубо оттеснённую ими. Меня толкнули, меня сбросили на пол, униженная, я выглядывала из-за их спин, поглядела ему вслед, своему дядюшке, двоюродному или троюродному, не важно, ослепительному и не похожему ни на одного королевского вельможу. Я росла с мыслями о нём, любовь во мне росла вместе с горькой обидой. Я выросла, я воплотила свой план, запудрив мозги тётке, чтоб меня не выдали замуж раньше времени, а ведь уже пора, летом мне исполнилось шестнадцать. Всю осень и зиму я не могла найти благовидный предлог, под которым приличной девушке было бы не зазорно появиться в Замке. Пока не умер его отец. Я была очень зла — оказывается, Гаспард покинул Англию, отправился отвоевывать у сарацин этот презренный Гроб Господень, а я ничего не знала! Но кто бы сообщил такое юной девушке-бесприданнице, которой и взгляда поднять нельзя на старшего именитого родича? Но великий герцог де Лоррейн умер, его наследник благополучно вернулся из Иерусалима, и я воспрянула духом. Чтобы затем всю весну маяться тоской в четырёх стенах за бесполезным шитьём и не мочь подстеречь Гаспарда в нужный момент, не мочь ввести в его кровь замедляющий сердце яд. Я отдала свою невинность за секрет изготовления этого снадобья, держащего душу между жизнью и смертью! Я дала попользоваться собой ради тебя, Гаспард! Я вынесла столько горя, позора и лишений, в то время как ты… ты беззаботно охотился на оленей, на этих треклятых вонючих лесных тварей! Но отныне, отныне… ты мой, спокойный и недвижный, не побежишь опять в лес, ничто не встанет между нами. И твоя вкусная кровь полубога питает меня. Твои верные слуги на меня ропщут, твои друзья-рыцари меня ненавидят, зато аббат Монтень продал своему дьяволу душу за видение одного моего оголённого бедра, а этот несчастный лысый уродец Руже, управитель… да, он получил больше других. Усладу и глазам, и рукам. Не все ли равно? Не теперь, когда я у цели. Никто меня не выгонит, когда Гаспард — мой. На веки вечные. Прикованный к широкому белому ложу. Что? Ты не один? Этот жалкий олений заморыш ещё здесь?! О, я вижу, вижу, с какой чувственностью его костлявые копытца обвились вокруг твоей шеи, Гаспард. Ничего, я обо всем позаботилась, сейчас я лишу его самого дорогого, как лишилась сама — из-за тебя. Так безумная и одержимая жуткими страстями девчонка, одетая в длинный кружевной пеньюар и украшенная короной всклокоченных русых волос, стояла с боевым молотом, и все эти мысли пронеслись тучами по её челу за доли секунды. А тень её зловеще падала на ничего не подозревавшего оборотня, спавшего на груди у наследного герцога де Лоррейна, герцога, которого он знал только как охотника. Но перед тем как Каро сморил сон, он начал припоминать — диковинные вещи, которые видел, и ему не хватило совсем немного времени, чтобы догадаться обо всём. Он уснул, сморенный сильной усталостью, на самом пороге очень странной и, без сомнения, удивительной тайны.

* * *

Пятьсот лет назад могущественная колдунья из Анси, Мойра Аурелия, зачаровала Замок со всеми прилежащими к нему полями и лесами. Люди, что жили там испокон веков, позабыли настоящие названия земли, назвав лес — просто Синим, горы — Туманными, а замок — Замком. Что до людей чужих по крови, пришлых — не могли они в ту зачарованную область войти, не могли её вовсе найти и увидеть, объезжая вдоль рек и оврагов: это священное место было словно вырезано с карты старой доброй Англии. С какой же целью Мойра отделила Замок, горы и лес от всей остальной суши? Она поссорилась с человеком, положившим этому знатному роду начало — с герцогом и маркизом Симоном лер де Лоррейном. Она влюбилась в него, но она была всего лишь юной деревенской ведьмой, а он — новым господином этих земель, пожалованных королем, норманном-завоевателем. В летописях хранится довольно упоминаний о развернувшейся тогда войне, об убийствах, грабежах и бесчестьях, творившихся повсеместно на английской земле. Доподлинно неизвестно, что сделал Симон де Лоррейн с прекрасной Мойрой, с её матерью или с её сестрами, но она не наложила страшное проклятье на его род, обрекая на сплошные несчастья в любви или на неудачи в междоусобных войнах. Однако она заколдовала его охотничьи угодья. И дичь, которая там беззаботно резвилась, обратилась из обычных зверей в людей. Что до самого Симона — свои пророческие слова ему на ухо она шепнула, явившись туманным видением, когда он лично воззвал к ней, лежа при смерти после битвы при Аскалоне. И эти слова остались строго между ними, и загадка о них витала в воздухе над Замком и его окрестностями. Затем пять веков колдунья, поселившаяся в местечке Анси и заработавшая себе славу великой безбожницы и великой целительницы, с внимательной усмешкой следила, как сменялись лица и имена детей, внуков, правнуков и ещё более далёких потомков Симона. И каждый мужчина в его роду рождался краше предыдущего, но каждый не мог полностью устроить свою судьбу, умирая почти сразу вслед за тем, как у него появлялся законный наследник. Пока не родился Гаспард, чей отец Леон прожил, воспитывая отпрыска в лучших рыцарских традициях, еще целых двадцать лет. Что же произошло после кончины герцога Леона де Лоррейна? Или что-то необыкновенное происходило ещё тогда, когда он жил и здравствовал? То, что видел только Каро и чему не придавал значение. Потому что сам был зачарован. Потому что двойственное волшебство натуры казалось ему простым и естественным. Потому что он спокойно принял чёрного хищника, гонявшегося за ним. Потому что своим особым нежнейшим отношением невольно разбивал если не само колдовство Мойры, то пускал по ветру весь смысл, который она вкладывала в метаморфозу, на которую обрекла потомка своего соблазнителя и обидчика, сводил на нет её наказание. И она вернулась — да, именно она — вернулась! Умерев для всех в своей старой оболочке в Анси и возродившись, как она надеялась, в полном великолепии своего сильного и пытливого ума в теле девочки Клодии. Зачем? Чтобы уничтожить запретную связь, возникшую между охотником и его возлюбленной дичью, чтоб положить конец сердечному восторгу и счастью и ввергнуть де Лоррейнов обратно в пучину напророченного ею несчастья. К сожалению, колдовской ритуал, который Мойра сотворила для своей хитроумной гибели и последующего возрождения, был слишком сложным и опасным. Переходя из тела в тело, она рисковала потерять часть той невесомой эссенции, что составляла её душу, её память, её самость. А потеряв — никогда не узнать о потере, не смочь вспомнить об утраченном. Возможно, что землёй и небесами всё же правил некий справедливый и милосердный бог, ибо так и случилось: старая Мойра в теле маленькой Клодии умерла, не прижившись, оставив крохи своих знаний, умений и желаний, жалкую тень мщения, которого она так жаждала. Таким образом, дерзкая девчонка понимала, кем или чем она одержима, но не понимала — почему, не отыскала в перевёрнутой вверх дном и отравленной чужими воспоминаниями памяти настоящую причину. Её безумно тянуло к Гаспарду, наследнику Симона, но она никогда бы не ответила, за что именно полюбила его.

* * *

В миг, когда последние неясности развеивались, а трудные вопросы заканчивались, стёртые с языков мнимых свидетелей, Клодия всё ещё стояла над беззащитным оленем-оборотнем, а молот в её руках описывал дугу, тяжело опускаясь на почерневшие хрустальные рога. Миг — и Замок от подвала до самой высокой зубчатой башни наполнил страшный, продирающий до костей крик. Он оборвался резко, и мёртвая тишина, что накрыла следом, — показалась ещё страшнее. Но не всем домочадцам, рабам и челяди… а одному человеку, что лежал ближе всех, в чьи уши и крик, и тишина влились первыми. Потому что этот крик, к сильнейшей панике и озлоблению Клодии, уничтожил злые чары, разрушил дурманящее снадобье, введённое в кровь герцога, и освободил его душу из плена, вырвал из одного тесного закоулка обездвиженного тела. Охотник закрыл глаза, что почти два месяца, открытыми, смотрели в никуда. Всё его тело дрожало, бессильное, обескровленное — слишком много этой бессмертной крови Клодия отнимала каждый день, незаметно, шприц за шприцем, пробуя насытиться своим проклятьем, своим желанным господином. Но дрожал он недолго, вновь наполняясь силой, которой, казалось, неоткуда было прийти. Но на самом деле — было. Из разбитых рогов, из хрустальных обломков, рассыпавшихся по бревенчатому полу после сокрушительного удара молотом, вытянулась дымчатая чёрная субстанция, засверкавшая мириадами мельчайших хрустальных звёзд, и её вместе с тяжёлым спёртым воздухом втянул Гаспард в тонкие вспыльчивые ноздри. Наконец-то его красные волосы огненным заревом взметнулись над подушкой. Он очнулся от мрака летаргии, пришел в себя из долгого забвения.