Wild Hunt / Дикая Охота

Play God

Часть 3. Змея проглатывает хвост

Бакстер прождал четверть часа, в завидном терпении и неумении беситься. Впрочем, он не скучал: с жадным вниманием оглядел красного гиганта с головы до пят — и обратно, от пят к голове. Он не так часто видел серафима (всего единожды, зато голым, знатно искалеченным и условно мёртвым), чтобы упускать момент. Рваные остроконечные звёзды-колодцы, лучившиеся весёлым безумием на чрезмерно белом, густо запудренном лице, очень мешали сосредоточиться и подумать о вероятной цели визита падшего ангела. Получалось думать совсем о другом: например, что совершенно невозможно понять, какого цвета кожа серафима на самом деле, потому что руки у него тоже хрен знает в чём измазаны, щедро и по плечи, и на шее — золотая краска с блёстками, и даже голые полоски безволосых бёдер и коленок между стрейч-шортами и огромными кибершузами — да! — и те, мать их, раскрашены. И ведь всё равно этот ходячий факел не похож на циркового клоуна. Ну как ему удаётся? Дэз, казавшийся изрядно накуренным и погруженным в транс, позволил Джонни то же, что и всем: утолить порыв прикоснуться, пощупать, облапать и немножко двинуться на полученном удовольствии. Занятно, Джонни позволением воспользовался на полную катушку. И опомнился на довольно поздней стадии — когда активно слизывал с серафима золотое напыление. Но вообще-то он не прогадал: краска была пищевой и использовалась Жераром для украшения тортов. — И-извини, — Бакстер редко говорил это слово, поэтому заикнулся. — Если бы мог, я б объяснил. Но я не могу. Я не фанат жареных сосисок — вопреки тому, что заценил, какой чудесный и надежный агрегат служит переносчиком твоих гаплоидных клеток во внешний мир. И я не голоден, хотя лет пять не завтракал. — Не парься, это такая фишка, — вдруг отозвался Дэз, вернувшийся в бренный мир (хотя он никуда не отлетал, но чёрта с два он объяснит, какую особенную тишину слушал и как важно было не прохлопать ушами, что-то упустив), — любой веган в моей компании резко захочет мяса, сыра, мёда и грибов. Мы шапочно знакомы, я позвонил — ты согласился, я постучался — ты отворил, никто не удивлен. Или ты?.. Всё-таки немножко? — Или я, — подтвердил врач. — Я помню гадание на тебя. Вавилонскую башню, претензии к небу, падение в люки. — И что-то кажется тебе странным, Джонни? — Да. — Что именно? — Это будет очень бестактный вопрос. — А я другие и не признаю. Ну? — Почему ты недостаточно свихнулся, парень? — Джонатан выждал солидную паузу, но Дэз молча ждал продолжения, и стальной расплав его глаз не изменили форму ни на йоту, как бы намекая, что скользкая тема не трогает большое сердце серафима. — Ты настолько адекватен и нормален, что уже это, знаешь ли… ненормально. Твои ровесники давно скончались в дурдоме, пуская газы и слюни пузырями. Я не понимаю. — Если существует вместилище всего, Джонни, то безумие — равноправная часть этого «всего». Её можно выпячивать при желании и по случаю безудержного веселья, но она не выросла крупнее трезвой рассудочности, высоколобой гордыни или кипящего озера вспыльчивости. Я жонглирую ими, как шариками. Иногда я их роняю. И себя. В те открытые люки. Чему ты удивляешься? Нет абсолютного идеала, нет законченного шедевра. Бесконечно приближён к нему лишь… — Дэз вспомнил, что Бакстер ничего не знает о Талисмане и сущности бесконечной игры в Равновесие. Врач, разумеется, видел двух солдат Апокалипсиса, в одного даже по уши втрескался. Ну, а кто устоял и не втрескался в Ангела? — встретив его первым из близнецов; кто столкнулся сначала с Демоном — логично, размозжил башку об Ди. И тут серафим с горечью понял, как же ему не повезло (и повезло одновременно, так как Энджи не был его естественным антиподом). Однако Джонни пребывал в блаженных иллюзиях всякого двуногого сапиенса на тему раздельного жития-бытия Хранителей, рассматривал их только как капканы чарующей плоти, в высокие материи Хаоса не полез бы сам, а по приглашению — заблудился бы и застрял навеки, как в тёмном плотоядном лесу. Библейские страшилки давно спустились на землю, вросли в поп-культуру, утратили священный блеск и величие, если когда-либо вообще имели их. Демон? Ангел? Не более чем персонажи комиксов и мультиков. Ну чего там бояться? Короче, Джонни понятия не имел, с чем на самом деле сосуществует бок о бок. Что и подтвердил, неуверенно пробормотав: — Я жалею, что ты завалился в морг, когда я трезв. — Нет, всё правильно, ведь момент выбирал я. Ты ещё хочешь знать, зачем я здесь, Иоанн? — Нисколечки, парень. Но ты ведь не предлагаешь выбирать. Это ты выбрал — меня. Так почему я, ёлки зелёные? — Нужна человеческая рука. Сильная, чистая рука, побывавшая в двух мирах и уцелевшая. Ею ты нарисуешь мне ровный круг, вот этим куском древесного угля. Возьми. — А, хм… — очевидно, у Бакстера возникло слишком много вопросов, и он запнулся, не в силах остановиться на отдельном конкретном. Поднял руку, словно сам себя тормозя. А когда снова набрал воздуха для связной речи, серафим опередил его. — Таковы правила, — сказал Дэз просто, и почему-то этот ответ принес патанатому невероятное облегчение. Словно обязательность выполнения неких бессмысленных пассов руками, соблюдение прописанных кем-то ритуалов, очередность действий и само их наличие — приближало небожителя к нему, ведь получалось, широкоплечему ангелу-шкафу тоже знакомы ограничения. — Теперь пойдём, тут недалеко. — Я не смогу нарисовать круг как надо, без лекала, без циркуля или верёвки с колышком… — Не бойся, твоей судьбоносной рукой поведу я. Ты мой циркуль, мой инструмент. И поводырь. Бакстер содрогнулся от быстро пробежавшего по спине холодка, тут же сменившегося жаром и сильным шумом в голове. — Мы точно не были знакомы в моей второй параллельной жизни? — Не бойся, — повторил серафим. — Я играю за команду чудовищ, собственно, я пал единственно с целью помочь им, но я не один из них. — Тогда кто ты? «Да, пупсик, кто же ты?» — опять вылезло издевательское эхо над или под ухом. Дэз отогнал призрачного темптера, незаметно показав ему средний палец, а Бакстеру — скромно улыбнулся и повёл прямиком в окошко, из которого вылетел стремительной пробкой от шампанского, раскрыв одно (всегда одно и то же, левое верхнее) крыло и крепко придержав ополоумевшего врача кончиком мизинца. Он умолчал, что Джонни нарисует ему не только круг, но и пентаграмму в круге, и другие знаки, древние цифры и письмена; расставит чёртову дюжину тонких свечных огарков; уронит в центр пентаграммы требуху жертвенного животного; а затем испытает незабываемое чувство полного невзаимного проникновения, когда старейший серафим, Рука Бога в его руке, воспользуется его легкодоступным мозгом, голосовыми связками и языком — для воззвания и заключения внутри начертанного круга смертельно опасной твари. И, конечно, неумолимо забудет незабываемое, просто не сможет удержать в памяти ничего такого и Такого, интригующего и запретного, встретив утро у себя дома на Вайкики, как ни в чём не бывало лёжа на мягкой постели в блаженном полуобморочном сне без снов.

* * *

— Итак, ты совершил серое таинство, поздравляю, — Ашшур сложил руки на груди — величаво и с достоинством. Но, по правде, его запястья ныли от металлической зеленой брони, в которую были намертво закованы. Таково было его новое парадное одеяние, без лишних стонов великолепное, холодно сияющее, красиво облегающее… и придуманное его тюремщиками после нападения на старшего Хранителя, будь Он неладен. — Внутренности свежезарезанного ягненка трудно было достать? — Не труднее, чем объяснить мастеру, почему я третьи сутки подряд отмазываюсь от его ночного угощения, — серафим подошел вплотную, не заступив за круг, но стоя на его краю, на кривой разделительной линии. Ассириец отметил, что «папочка», или Бодхисаттва, как он втихаря называл Дэза наедине со своими едкими мыслишками, мрачен и немного напряжён. — На часах набегает одна минута пополуночи, а тебя официально долго удерживать нельзя. Перейдём к делу? — Я, властелин лжи и тенет предательства, предстаю перед тобой, смертный… Какого ты ржёшь, как псих?! Я говорю по бумажке! В ста случаях из ста меня вызывают люди! — Избавь меня от формальной части, куколка. Итак? — Именем моего хозяина и его хозяина, лорда мух, червей, крыс и сороконожек, я исполню любое ваше желание, но оно будет иметь определённую цену. — Назови цену. — Озвучь желание. — Цену. — Желание! — Какой ты любопытный… — серафим печально вздохнул и взглянул на часы. — Ладно, проваливай домой, пупсик. Вызову тебя попозже. — Дэз! Ты не смеешь меня так унижать! Так издеваться надо мной! — Почему не смею? Ты мне отомстишь? А как? — Ты меня знаешь, оборванец господень! И зря затеял игру с огнём. — Это неудачный оборот речи, мой сладкий, учитывая, что состою я целиком из огня. Огня творения, огня вожделения, огня ярости… изредка, но зато на полную. Или ты меня плохо знаешь? Проваливай. — Я буду повиноваться. — Нет, ты мне сегодня разонравился. — Будь ты проклят, Дэз! — Да уже. Но проклинающим это не помогло. Заклеить тебе твой миленький незатыкающийся ротик? Ашшур молчал, с ненавистью глядя в работающие доменные печи, посередине которых не обозначились зрачки. Молчал и тогда, когда они выплавили всю имевшуюся в запасе сталь и та потекла по щекам Дэза, наконец-то выйдя из «берегов». Не проронил ни слова, когда она закапала на пол и потекла к нему в круг, сверкающе белая и красная, обожгла ступни и поднялась выше, минуя голени, раня сквозь одеяние, бёдра, живот, грудь… И ей оставалось продвинуться совсем чуть-чуть, чтобы прожечь горло, взобраться на упрямый гладкий подбородок и пролиться в рот. По-прежнему молчание. Ашшур покорился — грубой силой, какая досада, но покорился же. Серафима это устроило. Он не отозвал металлическую наноармию обратно в глаза, а разорвал связующую нить со своим естеством, и ассириец с облегчением стряхнул с себя остывающую серую массу, превратившуюся в обычную марочную сталь. — Ну, супер. Сначала определимся с ценой, мой крошка изголодавшийся упырь. Поскольку моя душа не может быть продана с молотка, а у тебя её и вовсе нет, то мы поступим мудро и дальновидно. Небесная казна задолжала аду около биллиона сестерциев, из них половина — оплата моего собственного содержания, занимавшаяся в долг по кругу. Я был заложен и выкуплен по частям восемнадцатикратно. Я принес все необходимые бухгалтерские книги. Ашшур едва слышно застонал, опускаясь на колени в центре пентаграммы. Вокруг него рассыпались жёлтые, коричневые и чёрные пергаментные свитки, десятки и сотни их, в несколько слоёв, они беспорядочно шевелились, но не преодолевали защитный барьер с внутренней стороны, как сваленные под невидимой стеной. Серафим понимающе заулыбался. — Не любишь копаться в бумагах и смотреть на мелкие буквы? Я подскажу тебе, когда из глаз от усталости польётся кровь. — Если я спишу долг или уберу его каким-то иным образом, то в выигрыше останутся наши враги. Если ты хочешь, наоборот, дорисовать лишний ноль — это никак не приблизит меня к покупке твоей души для хозяина. Если ты пытался сбить меня с толку шестнадцатью рядами цифр, то ты плохо старался. Дэз… к чему нам махинации с бухгалтерией? Чего ты добиваешься? — Крови из твоих глаз. Раз они не зрят в корень. Напомни, зачем ты здесь. — Чтобы купить твою ду… — Чтобы исполнить моё желание! А почему ты его исполняешь? — Потому что ты меня вызвал? — Нет! Потому что ты мне должен, негодяй! — У меня нет долгов ни перед кем, кроме хозяина, и сейчас у тебя тоже не получится запудрить мне мозги. — Есть одно крайне могущественное и почти неуправляемое существо… — начал Дэз опять до жути вкрадчиво и не похоже на себя. — Попадись ты ему в руки — и ты пожалеешь, что лишён права смерти. Он ненавидит тебя всем естеством — я бы сказал, что всем сердцем, но у него нет… сердца. Между ним и тобой стою только я. — Хранитель? Демон Ночи? — Нет. Ты слишком ничтожен для него, шакал. — Его брат, ангел Ночи? — Он бы с удовольствием, но тоже нет. Не дорос ты до ненависти со стороны Очей Талисмана, смирись. Не они. — А кто? — О, неужели любопытство в кои-то веки проснулось? Бойся. Бойся неведомого, — Дезерэтт наклонился, изучая разбитые колени, обтянутые колдовской бронёй в маслянисто-зелёных разводах. Она сдавливала ноги Ашшура так же сильно и болезненно, как и запястья. — Ты решительно не знаешь его. Не замечал и не замечаешь. И тем страшнее тебе будет. Потому что его лицо может показаться тебе лицом доброго друга. Он не демон и не человек. Он не выдавал мне свои тайные чёрные мысли. Я взял их сам, развернул и прочитал. Его необычная ненависть, не подвластная времени, мольбам, лести и подкупам, сломает тебя, превратит из охотника в жертву, из гордого воителя — в раба. Ашшур не выказал страха, но действительно так и заискрился любопытством. — Я что-то причинил ему? — Не ему. Мне. И он будет мстить тебе в вечности. В то время как я — готов заступиться. Во имя старых добрых деньков, когда у меня не было никого, кроме тебя. Ты внимательно меня слушаешь? — Да. Что мне сделать со счетами? — Уничтожить. Так, как умеешь только ты. Сделай меня ничьим. Чтобы я мог… отдаться наконец. Кому-то. — Кому? — Исполняй. — Ты не сможешь после этого запросить ещё желание. — А я и не просил. Я приказывал. Моё желание впереди. — Ты скотина, каких свет не видывал. — Ты меня, робкого и наивного, учил всему этому. Не рад, что научил? — Твои друзья понятия не имеют, какой ты. И с кем они имеют дело. — А у тебя друзей нет вообще. Я — тот единственный, кого не тошнит от твоего общества, пупсик. Исполняй. Ашшур на секундочку отвернулся. На его спине вспыхнуло красноватое пламя, похожее на крону раскидистого дерева. Свитки втянуло в это ветвистое пламя строго по одному, но с молниеносной скоростью. — Контракты, расписки и бухгалтерские ведомости сожжены, — неохотно прокомментировал демон, поворачиваясь. — Эти — на твоих глазах, и все остальные, хранящиеся в банке «Нимб и крылья». — Превосходно. Взамен ты получаешь некоторый дипломатический иммунитет. — Скажи мне имя моего врага. — Ну надо же! Серьёзно? Ты поумнел, что ли? Или градус моей глупости резко повысился? — серафим стёр улыбку. — Вот и предмет нашей сделки: ты получаешь не мою душу, а имя того, кто способен превратить в непрерывную пытку жизнь главного мучителя четырёх царств. А я — хочу получить мальчика. — Вот опять. Какого мальчика, Дэз?! — Это твоя задача, пупсик. Найди мне его. Найди то, чего я ещё не знаю. Чего никогда не знал, не ведал, не мечтал. Не представлял. — То, чего не пробовал? — И это тоже. Найди мне его, где хочешь. И миллион парсеков не проблема. — А если он даже не в нашем мире? Если ты просишь меня отправиться… — Прошу? Прошу?! Я назову тебя вавилонской шлюхой на следующие триста лет, если не прекратишь выкаблучиваться. И грязной шлюхой — если не начнёшь как следует повиноваться. — …Если ты приказываешь мне отправиться к архивариусам Времени, — поправил себя Ашшур с меловым неподвижным лицом. — Так отправляйся, — скучающе поторопил Дэз. — Добудь мне картину не наступившего прошлого, будущего или настоящего. — Это имя… Оно стоит таких усилий? — Ты сомневаешься в моей щедрости? В равноценности сделки? Оно даст тебе власть над разумом твоего врага. — А ты поможешь мне одолеть его? — Найди мне мальчика. И дальше — проси что хочешь. Ашшур неприятно блеснул глазами — больше, чем концентрированно золотыми и зелёными, больше, чем просто ненавидящими и ядовитыми. Поклонился и исчез. По центру пентаграммы остался сожжённый дочерна паркет, удлинённым пятном, похожим на восьмёрку. — Знаю, он поймает меня на моём слове, извратит и запросит что-то непомерное, — вполголоса подытожил Дэз. — Но я всегда могу нарушить обещание. Он же не забыл, что имеет дело с дважды клятвопреступником? Ох, детка… Навеки детка. И никуда ему не деться от факта моего сумасбродного недоотцовства. Верно, Мод? Призрачный темптер кивнул и покинул поле сражения. Его язвительная, столь незаменимая третьесторонняя поддержка больше не требовалась. Серафим довольно фыркнул и улегся рядом с пентаграммой ждать смерти. Околосмерти. Самого близкого аналога смерти. Ну хоть чего-то, что напомнит о смерти — для начала. Почему? За его деяние полагается высшая кара. А поскольку истинный мистер Смерть ему волею Создателя недоступен, он в нетерпении ждёт равнозначного приговора — ещё не подозревая, какую свинью ему подложат, поведав заново старую, как мир, истину. Со всей тщательностью применив её на практике. Что есть планы, но нет идеального их воплощения. Что есть гений, но нет полной предусмотрительности: ну невозможно учесть всё. Что есть наказания, превосходящие ожидания — даже если неистово жаждешь и рисуешь их себе во всей красе пятнадцать миллиардов лет подряд. В конце концов… Что есть вещи хуже смерти. И одна из них — забвение. А он слишком привык играть в бога-оборванца и позабыл, что даже он не в состоянии проконтролировать конец собственного пути, самостоятельно привести в исполнение решение «не быть». И силы, что не стояли выше, но стояли вровень с ним, близко и рядом, слепые и слепо справедливые силы наказали его в полном соответствии с проступком. Он уснул. И пропал без вести. И когда проснулся — всё так же пропадал без вести. И в то же время не проснулся вовсе: разум его был заперт, замкнут наглухо и выключен, и спрятан в Небытие, далеко за пределами живого обитаемого мира. А душа... Никому доселе не ведомо, где обреталась душа. Тем не менее любые сделки должны были соблюдаться, хоть преступные, хоть невозможные — если их всё же сумели заключить. Таковы правила, таков высший закон, тот же, что диктовал высшую кару. И механизм исполнения его желания медленно, но верно запустился.

* * *

Крохотная частица безвременно утраченной божественной сущности зажглась туманным огоньком и блуждала внутри такого же крохотного тела. Младенческого тела. Его вынули из тряпичной колыбели мягкие материнские руки, слабые, измученные пятнадцатичасовыми родами. — Муж мой любезный, — обратилась она почтительным шёпотом к стоящему у изножья кровати рыцарю и сеньору, герцогу Леону де Лоррейну, — каким именем изволишь назвать ты нашего первенца? Какое имя ты нашёл достойным? — Гаспард, — последовал короткий ответ. Леон, нестройно звеня поломанной в утреннем сражении кольчугой, покинул тёмную опочивальню герцогини.

05.12.2020