Wild Hunt / Дикая Охота

Play God

Часть 2. За пятьсот лет и один год до казни

Он удрал от мастера (премило соврав, чем занят нынче вместо ужина, и это было легко), от Демона (а это было нелегко — изображать поехавшего маньяка-приставалу, а не быть им на самом деле), от Ангела (миссия практически невыполнима, и он никому не расскажет, к чему пришлось прибегнуть в итоге) и чесал красноволосую башку, расхаживая по второму этажу ночного клуба, которым владел. Размышлял, до каких новых глубин падения его доведёт отчаяние. Или то, что он видит, — предел? Показалось океанское дно? На стол, за которым он обычно занимался повседневными делами и вёл клубную бухгалтерию, положил ноги в грязных ботинках его закадычный враг, любовник и протеже. Занимал некрупным телом его малиновое в крапинку кресло, сжимал и разжимал быстрые развратные пальцы, бледным ртом сосал от скуки круглые цветные леденцы — именно он был их законодателем и внедрителем в массы — и ждал. Но ждал в благоразумном молчании. Пока Бодхисаттва созреет. И Дэз созрел: — А если я тебя вызову? Стандартным ритуалом призыва. Воспользуюсь хоть раз. — Зачем? — с показной ленцой отозвался ассириец (хотя в действительности встрепенулся не на шутку). — Нельзя просто позвонить? Позвать. Как ты зовёшь всегда. — Нет, если я хочу желание… исполненное именем твоего хозяина. Ашшур значительно повеселел: был риск, что первокровный сменит милость на гнев и запрёт его опять в самом дальнем и глухом застенке инфернальных темниц. То есть не лично накажет и запрёт — просто не заступится, когда в тюрьму потащат волоком другие, злые, борзые и обрадованные. А Дэз не только не умел быть злым — его Доброта превосходила размеры изученной вселенной и упиралась макушкой в задницу Хаоса. Ашшур искренне не понимал её, но без зазрения совести пользовал. Кроме того, Дэз такой забавный в своих детских порывах что-нибудь натворить, дико накуролесить, в лепёшку расшибиться, обращая на себя внимание Отцов, того же Хаоса… Но для вида демон-плут пошёл от обратного и преувеличенно нахмурился: — В вашей семье уже были глупцы, прибегнувшие к помощи хозяина. Почему ты не учишься на их ошибках? — Юлиус был молод. И обратился он тогда не к тебе, а к самому лорду могильных червей и сороконожек. Без посредников. Чувствуешь разницу? — Юлиус с тех пор поумнел: в нашей с ним сделке я не смог его обмануть, как ни старался. А ты ещё миллиард лет проживешь и дураком останешься. Дэз, убери эту гримасу мыслительного процесса с лица, тебе не идёт. Дезерэтт пропустил шпильку мимо ушей: — Оскорблять меня у тебя до сих пор не получается со вкусом, — и насмешливо наклонился к взбешенному лицу демона, но поцеловать опять не дал. — Так что будет, если я тебя вызову? — Я приду в официальной одежде и выслушаю, чего груде твоих каменных мышц и желудков взбрело на этот раз. Тебя не устраивает, что я тебя голым сейчас слушаю? — Выслушаешь? Нет, ты предложишь сделку! — Размечтался! Её аннулируют до подписания! А с меня — шкуру сдерут! Никому не под силу купить твою душу, целому аду это не под силу! Сколько раз тебе было говорено без толку и сколько ещё раз надо повторить эту прописную истину, чтоб дошло? Я не смогу тебе помочь. По правилам их игры в этот момент Дэз должен был в притворном расстройстве прижать к глазам ладонь. Но серафим почему-то не выглядел расстроенным. И Ашшур опять встревожился: уж очень странным и заинтересованным взглядом его мерили, ощупывали почти физически, трогали лицо, волосы, заползали под плотно сомкнутые губы, прохаживаясь по зубам и языку… Что в действительности — помимо секса и адреналинового угара — могло понадобиться шестикрылому добряку от собственного чада? Которое с успехом оправдывало пословицу «в семье не без урода». Наконец Дэз прекратил томить. Но заговорил так вкрадчиво и не похоже на самое себя, что Ашшуру захотелось закрыть уши. Ему сходу не понравилось незримое присутствие некой третьей заинтересованной стороны. — Разве ты не первейший плут на свете? Разве не тебе поклонялись греки, называя Гермесом, богом торговли, мошенничества и воровства? Охмури своего двуполого хозяина. Заключи эту сделку. И сними шутовские ботинки, а то не полностью ты голый, прелесть моя. Ашшур не повиновался, стукнув квадратными каблуками о столешницу. Ашшур недоумевал. Главный инженер-конструктор жизни и поставщик энергии сбрендил — в очередной раз. И хоть его единственное морально уродливое дитя существовало слишком мало по меркам ада и небожителей — каких-то пять с лишним тысяч лет — за этот срок оно успело перепробовать решительно все возможные и невозможные средства достижения несбыточной цели серафима. Вот, правда, самым обыкновенным ритуалом, созданным для привлечения и порчи людишек, Дэз действительно не воспользовался ни в один из тех разов, когда капитально съезжал с катушек. Но на то была очень веская причина. Непреодолимая причина. Ашшур пообещал себе подумать о ней позже. А пока необходимо было открывать насильно облапанный рот (и он сам не понимает, почему прикосновения не принесли удовольствия) и изображать участие. — Значит, сделка. Сделка, говоришь… В обмен на что? — А, тебе уже интересно? Хорошо, я проведу ритуал завтра в полночь по Гринвичу. — Дэз! — челюсти сомкнулись с лязгом. Ему никогда не было интересно. Но плохо, что Дэз раскусил его. В последнее время серафим как-то излишне поднаторел в играх разума, разобрался в иерархии лжи, цинизма и лицемерия. Не иначе отмороженный демон-солдат научил его. Терпению и осмотрительности. Недоверчивости. И не так уж сразу попадаться в расставленные силки. — Пока-пока! — серафим оттолкнул его и начал уходить, спиной пятясь назад и прощально помахивая пятерней. — Дезерэтт, твою мать! — Ашшур настиг его одним тигриным прыжком. — Я без мамочки родился, — с недоброй ухмылкой отпарировал Дезерэтт. — Сладкий, ты что, меня не знаешь? Найди мне мальчика. Найдёшь мне мальчика. — Какого? Зачем? — За шкафом, как говаривает наш общий ледяной знакомый. Увидимся в полночь. — Я тебя… — демон ощетинился зелёными иглами, они вылезли из кожи на плечах и спине, впиваясь в кожаную обивку кресла. Он редко позволял себе взбеситься так сильно. Но повод сегодня ого-го! Какой, к чёрту, «мальчик», при чём тут вообще смертные мальчишки?! Не серафим-творец, но серафим-весельчак и балагур опять изловчился и водит его за нос, издевается? Если единственным желанием бессмертного, неисполнимым в вечности, было… — Убьёшь? — новая ухмылка, ласковая и издевательская. — Не знаю, что сделаю, — Ашшур медленно втянул иглы. Крошечные следы проколов в обивке исчезли тоже. Вместо этого ассириец выразительно вонзил ногти в его исполинское плечо. — Оденься красиво, чтоб я не жалел, что отпустил тебя сейчас нагого домой. — Не смей меня выгонять! — Oh, Aššur… — НЕ СМЕЙ! — он зашипел, пытаясь не зайтись громким криком от боли. — Oh, Aššur, ḫibu ḫarmu attu akāšu bêšu ezēbu irkallu warādum¹. Отсмеялись. Откричались. Пустое малиновое кресло в крапинку и большие ботинки на столе, расшнурованные, с грязью на толстой тракторной подошве. Да, наверное, он дурак. Но он смирился с этим. Дэз закрыл глаза, отдыхая от гнетущих мыслей о предстоящем преступлении. Помещение наполнял густой желтоватый дым, из вентиляции потянуло серой и сероводородом. Бафомет ещё и не таким дерьмом и вонью изойдёт от ярости. Тем лучше.

* * *

— Парень, почему я? — Бакстер², всегда прямой как танк, и тут за словом в карман не полез. «Да, пупсик, почему он?» — язвительным эхом вопросил голос Асмодея над или под левым ухом серафима. С бесплотными собеседниками всегда непонятно, откуда точно они вещают и над чем насмехаются, в строчку или невпопад. Серафим не слушал их обоих, привлеченный другими звуками. «Дэз. Дэз? Дэз…» — звал нестройный женский хор, нежное влекущее песнопение на грани его божественной слышимости, а грань эта у него была очень и очень широкой, как и весь диапазон слуха, способного уловить хаотично звенящие вибрации отдельных фотонов в космическом вакууме. Значит, хор находился так далеко — в пространстве или во времени — чтоб не услышал больше никто. Хитро. Опасно. Подарок и западня. Вероятно, Ашшур уже начал исполнять то своё тайное предназначение, о котором не подозревал и не заподозрит в ближайшую тысячу лет. Дезерэтт застыл, настраиваясь на понимание. Кроме имени, зовущие его сирены не произносили больше ничего, значит, послание зашито в высоте нот и глубине звука: вероятно, координаты в существующей сетке реальности, а еще вероятнее — координаты места, которое пока не создано, и кому-то должно сотворить нечто изысканное, отличное от предыдущих дел творения и превзойти самое себя. То есть он в это истово верил. Иначе нет никакого смысла в новом акте мёртворождения уже испробованных идей, полей и матриц, ему скучно делать то, что он давным-давно умеет, нужно сложное задание, невыполнимое, боль, интрига, неудачи. Словом — большое испытание. Размерами с него самого. Серафим начал расплываться в глуповатой (для посторонних и непосвященных) улыбке, понимая, что прав. Миг его чудесного преступления всё ближе, и это тоже наполняет его восторгом и уютно острым, бодрящим адреналином. «Дэз, Дэз, Дэз…» — повторились тоненькие сладкоголосые призывы настойчивее и отчётливее, и в каждом из них первокровному почудилась смерть³. Неужели время пришло? И встало перед ним с ласковым вниманием палача, пробующего пальцем остроту занесенного над его головой топора. А головой он уже покоится на плахе, и его мир насквозь промок, не в слезах и не в рыданиях, просто в день или ночь его казни везде и всюду прольётся дождь… Неужели это взаправду наконец-то случится? Он ведь мечтал об этом в веках безумно. Безумно и безнадёжно.