аутсайдер

во сне пахнет засохшей кровью. ей снятся биологические родители — уже который раз — и молча смотрят на неё. с конечностей слазит кожа, волосы красиво воспламеняются и светятся мандариновым силуэтом. она спала двадцать часов.

***

это был первый год в новой школе, как её новая мать нашла работу и потянула её за собой, потому что по-другому не бывает — анна в этом уже уверена. также она уверена, что ей абсолютно не повезло с родителями. вернее — родителем. предпринимает она в силу своего положения и способностей ничего, потому что положение у неё так себе, и способна она только создавать проблемы — в этом она уверена, как ни в чем другом. с первых шагов ей вверили: взрослые хуйни не говорят. её тошнит в углу кабинета, директорской и общественном туалете, перед тем, как её замечают. выдают стойкое клеймо изгоя и пускают по течению. так начинаются её ученические будни в новой школе с новой матерью.

***

анна просыпается и тянется к тёмным однотонным теням, тёмной помаде, тёмной одежде — она бы сказала, что скудной. вернее, ей это уже говорили и не один раз, поэтому слово въелось, как имя. только она не даёт одежде имена? друзей она тоже находит как изгой, потому что сами её друзья — изгои, как и она сама — изгой. потому что не хочет добиваться чего-то в новом обществе, где пути к солнцу перекрыты; не хочет рвать волосы, чтобы в итоге сменить новую школу на школу поновее, и всё повторить вновь. как это было в прошлый раз, ха. у её новой подруги — тёмные тени, тёмные помады и тёмные мысли; одежда у неё не тёмная и не скудная. ванду не смущает школьный дресс-код, потому что его нет, а ещё потому что её отец — бывший муж директора новой школы. директор — новая мать анны, и ей кажется, что круг наконец-то замкнулся. ванда говорит, что утром ей хочется выпить чего-нибудь, например, как брат ей предлагает — и всегда предлагал — таблетки. потом — как она говорила — запить алкоголем, потому что она не хочет знать, как таблетки будут на неё действовать. без источника проблем нет проблем — и глушить их на первых этапах лучший выбор, как ванда считает. не проблемы, а таблетки. в проблемах она не может найти выход, чтобы начать глушить и их, поэтому приходит к мысли, что, возможно, у неё это вряд ли получится. анна слушает внимательно, возможно, слишком внимательно, отчего задаёт правильный вопрос: — у тебя есть брат? пьетро оказался неприступной стеной и почти рычал на них, как бешеная собака на цепях. белая и вшивая.

***

второй её друг, как бы странно ни было — друг её первого друга. анне кажется, что их вместе растили, потому что эти ягоды явно одного поля. у реми — ни тёмных теней, ни тёмных помад, зато тёмная одежда и мысли покрывают предыдущие пункты. знакомят их так же быстро и странно, как знакомили с любым другим человеком, как у анны в последнее время идёт жизнь. быстро и странно, возможно, что-то даже перевешивает. реми улыбается во все зубы, одергивает рукава тёмных свитшотов и теряется в толпе коридоров достаточно быстро, чтобы ответственный по воспитательной работе не оставил его после занятий. анна начинает жить в таком темпе: слушать на фоне ванду, вернее, о её ненависти к жизни, смотреть на давно безжизненную улыбку реми, которая к монологу не подходит по временным рамкам, и бегать с ними. только от чего?

***

анна точно надолго запомнит, как открылась дверь, как взгляд школьного психолога остановился на реми, как он на последних партах старательно растворялся. мистер маккой требовал его присутствия, и только им двоим известны причины. его провожали игнорированием — таким же принципом реми справляется с проблемами. после звонка лебо не вернулся, после звонка на следующий урок — тоже. казалось, прошло минуты две; или двадцать. ванда молча караулила кабинет психолога, даже не пытаясь подслушать, потому что — анна знает — уважает реми, его личное пространство и выбор. если он выйдет и досканально расскажет всё, это будет искренне. только анна замечает, как ещё более безжизненный реми покидает кабинет, за ним — здание, и весь путь молчит. ванда на прощание говорит, что будет в сети, по крайней мере, она постарается, потому что — она уважает его личное пространство и выбор — он всегда ей может написать. наутро ванде не приходит ни одного сообщения.

***

когда джинни оповещает, что со своим парнем планирует сход дома, анна понимает, что не тронь говно — не завоняет, но вариться в постоянной бесовщине ей так тошно, что она соглашается. стадия принятия миновала. в доме — он настолько огромный, что даже у анны на лице появляется что-то похожее на эмоции — впечатлений оказалось меньше. такая же заблеванная кухня, такая же прокуренная спальня, такая же атмосфера несбывшихся снов. различить анна такие тонкости может быстро: годы опыта. именно поэтому, стоит ей только выйти из спальни, как видит целующуюся джинни, целующего её саммерса, и парня, что точно видит целующуюся джинни и целующего её саммерса, а также не видит больше будущего между ними. анна это всё тоже, почему-то, видит. когда он бьёт первый, и, кажется, попадает сжкотту в челюсть, она уходит. вернуться в спальню для неё сейчас — лучший выбор, и она открывает итак открытое окно настежь, вздыхает максимально глубоко. выпитая бутылка заставляет медлить и засыпать. когда её находит реми, пустой (ещё больше, чем обычно, какого черта) и пьяный, она давится небольшим свертком, который ей вручили, кашляет, но не может остановиться. сейчас — когда сама директорка и новая мать в одном лице не ждут её дома ровно после окончания уроков — можно не торопиться. можно почувствовать смерть на вкус. также можно не волноваться, что ей закатят по поводу табака и его вреда, её поведения и времени. — не перебарщивай, трава опаснее, чем ты думаешь. если думаешь, конечно. анна замечает, что к ней тянется рука, уже после того, как собственные оказываются пустыми, вровень голове. случайные мысли, что её, например, при желании очень легко износиловать и убить, становятся такими незначительными на фоне того парня из футбольной или баскетбольной — анна в них не разбирается — команды, смотрящий на целующуюся джинни и целующего её саммерса, или целующегося саммерса и целующей его джинни. реми не видел ни того, ни другого, поэтому анна для него оказывается важнее: это первая причина, почему она выходит на свежий воздух. реми достаточно заботливо пакует её в машину и делает пару лишних кругов, выносит ей воду и таблетки. первая мысль: ванда учила, что это дохлый номер. вторая мысль: о ней заботятся, и идёт нахуй ванда и её ненависть к таблеткам, когда дело касается её жизни, потому что если новая мать и директор в одном лице увидят её в таком состоянии, то уже никакой жизни не будет. лайм и вишня скрыли запах спирта.

***

анна априори внимательная, поэтому уже на следующий день спрашивает реми: — у тебя разве есть машина? но реми как обычно — или ещё более — безжизненно улыбается (не стоило напоминать про вчерашний вечер, не стоило): — вопрос лучше: у меня разве есть права? ванда смотрит на них, будто со сцены, и готова смеяться, были бы силы. говорит, что к реми стоит попросту привыкнуть. анне остаётся только представлять, при каких ситуациях, явно похуже угона чужого имущества и мелкую карманную кражу, помощь реми расценивалась бы вандой более эмоционально и значимо. возможно, она многое не знает. возможно, так и есть.

***

дома уже не новая мать и директор в одном лице говорит ей, что ей не наплевать на свою не новую дочь. у анны дрожат руки, потому что поругаться у них точно получится, но сейчас с ней разговаривают, как с человеком, стоящем на краю крыши. к ней делают подступ, только страх всё решает наперёд. — ты связалась не с лучшими людьми, анна, — говорят ей. карточный домик, который она успела построить, рушился. — ты бы знала, что говорят про тех, с кем ты общаешься, анна. анна представляет, что именно говорят про изгоев, потому что её друзья — изгои, потому что она — изгой. но в ответ кивает и прячется за закрытой дверью, чтобы больше не слышать и не слушать, чтобы закрыться и спрятаться. страшно и противно. отвратительно.

***

наутро ей слышится знакомое имя, когда из класса старше говорят про шлюх, какие у них ноги, как их хочется раздвинуть. у реми всё такой же мертвый взгляд, расслабленная походка и длинные рукава на тёмных свитшотах. теперь для анны его имя стало синонимом к «шлюхе». — как так получилось? — не выдерживает она, быстрым шагом покидая с ним в паре главные ворота. почему именно сейчас, почему она не замечала раньше? реми, кажется, даже задумался на минуту, но анна знает этот взгляд: слишком пустой для мыслей. — мы не так близки, чтобы я рассказал тебе. — мы прошли достаточно вместе. не думаю, что люди после такого — простые знакомые. реми поднимет глаза, и кажется, что цвет осенних сухих листьев приобритает свет солнца, но его мертвая улыбка и бесспорное «нет» преграждают любое другое развитие событий.

***

анне никогда не нравилось проигрывать в драках, где ей уже светила победа, поэтому слушает монолог ванды взамен на информацию. поступает как крыса, но ей нужна победа, как глоток воды в жажду. максимофф долго говорит про своего отца, про мёртвую мать и не особую его вменяемость после потери. как вместе со старшим родным братом знакомилась спустя годы изоляции от общества в доме для никому не нужных живых мешков мусора. потом резко замолкает и поворачивается лицом к лицу: — я уважаю его выбор, поэтому если он молчит, значит, что не стоит просить большего. да и если он пропалит, что я тебе что-то сказала, мне же хуже. ты знаешь, у него большие проблемы с доверием, — уверяет ванда, и анна теряет любую уверенность. если не от первого аргумента, то от второго точно. — но могу ввести в курс дела, — слышит на пару тонов тише. — у него тоже неполная семья, тоже большие проблемы с ней. именно поэтому, когда ей приходит новое сообщение от лебо, даже становится не по себе. они обменялись сетями, потому что друзья. конечно, переписываться там ночами напролёт не было ни желания ни сил, ни времени, ни ночей. реми никогда не писал конкретно ей, избегая даже общего чата. в сообщении он с неправильно подобранными автозаменой словами — торопился — писал, как же ему противно — нет; как же ему хуево существовать в гуще яда и смолы, липкой, тяжёлой, безвылазной. как он задыхается от боли, как ему противно возвращаться в ад. как он хочет это прекратить. телефон высветил пару уведомлений, но пока текст не кончился, анна и не думала смотреть. «cherie, — первое. — не пойми неправильно», — второе. «я знаю о тебе достаточно много, и сдаваться не намерена. мы оба это знаем, — приходит ответ. вернее, ответ на те самые слова, на то «нет». — возможно, мы не так близки, чтобы ты мне всё рассказал, но ответить на вопрос ты можешь». «что ты хочешь спросить?» она знает, что хочет.

***

первое впечатление, касательно родни максимофф и лебо, подтвердилось любовью капать на мозги монологами. реми скинул номер телефона и попросил позвонить, чтобы так было проще, и долго рассказывал о себе. психолог следит за его состоянием и карманами, потому что реми — воспитанник отца-одиночки и наркомана со стажем в одном лице, что он живёт с бесполезной пиздой, требующей ухода и повиновения, но ничего не дающей в ответ. это не её дело, но реми хочет сказать — нет; прокричать, что не может из этого выплыть. реми много рассказал сам, и это был практически его выбор, чем анна, если не гордится, то точно рада. приходится сбросить, когда по обе стороны начинают слышаться крики. они не говорили ничего, ведь всё поняли без лишних слов. анне показалось, что это их немного сблизило.

***

оставался последний вопрос, который она так и не успела спросить. возможно, она не хотела спрашивать. оттягивала момент истины до последнего. «почему шлюхой назвали именно тебя? почему ты, когда есть другие, помимо тебя?». только выходные отрезали между ними любые контакты, кроме сетей, но реми появлялся в них только под самый вечер, или вовсе пропадал на сутки. «реми рассказал то, что напрямую его касается, но сплетни о себе обычно не пересказывают, поэтому спрошу у тебя», — пишет Анна вечером перед учебным днем, прекрасно зная, что уже вряд ли уснёт. ванда опережает события и отвечает только под утро, смеется, но не отказывает. по крайней мере, напрямую. для анны это все ещё маленькая победа, поэтому после уроков она находит ванду у большого спортивного зала, где проходил урок у класса постарше. напряжение чувствуется в воздухе. возможно, она сама его создаёт. — никого лично не знаю, но про одного наслышана. реми не подтверждал эти слова, и не опровергал тоже, — она без стеснения уставилась в одного человека. — видишь лидера? он ошивается около джин. пару лет назад, ещё до этой школы, он учился с реми вместе, — она обводит высокое стекло пальцами, выискивая одну конкретную точку. — они встречались, но разошлись, а сейчас этот факт всплыл на поверхность, как дерьмо в проруби. я считаю, по вине всё того же парня. — тогда джин ему…? — подружка, не больше. его окружение встало против реми. если не его, то окружение его окружения. — потому что у него были отношения? — потому что он педик, — легко кидает она. гомофобия все ещё существовала, и мысль об этом неприятно капала на мозг. анна смотрит на команду, на их лидера, ловит взглядом кучку вокруг невысокого парня с серьёзным лицом, на которого указывала ей ванда. план сам всплыл в голове.

***

хоть она понимала и принимала все риски, услышать оригинал этой истории и причину длинных языков явно перевешивал её внутренние весы. либо она меняет другу первого друга статус в обществе, либо портит отношения с первым другом, вторым, несостоявшимся третьим, и получает вызов в кабинет своей уже не новой матери и директора в одном лице. небо и земля. терять все равно нечего. если все будет ещё хуже, и она действительно испортит всю свою жизнь, то покончить с собой она сможет. якорей больше не останется. поэтому она затыкает в телефоне, когда толпа старших классов заходит в мужскую раздевалку. поэтому ждёт очереди того самого невысокого парня, чтобы решить этот вопрос. поэтому без стеснения раскрывает двери и смотрит ему в глаза. он быстро соглашается поговорить. — ты знаешь, школа не лучшее место, чтобы дышать ровно. здесь кишат ядовитые змеи и треплятся о всяком, — начинает она, надеясь надавить сразу. потом разбираться с атмосферой времени не будет. потом занимать лидирующие позиции с лидером особенно. — слухи ходят, что ты крутил с одним парнем. — это было давно. — давно, а дерьмо в него кидают сейчас, — дублирует она. видит, как похуизм на секунду сменяется и тает. — как минимум косвенно твои руки точно в говне, — парень уже открывает рот. — мне твой пиздеж не нужен, — сразу. — хочешь дискуссии, иди к нему. анна недолго стояла и смотрела на него. он не выглядел «грозой», не выглядел «крутым», даже общительным. торчащий ёжик дополнял его образ медведя. стоило двинуться прочь, он вслед спросил класс. конечно, с дымящем в ушах адреналином она ответила. не подойти к нему и не заговорить с такой информацией он не мог. собирать проблемы — её хобби.