аутсайдер

«cherie», — пишет реми. она чувствует, что он имел в виду: «зачем ты это сделала», «я не смогу», «мне страшно». боязно, что она полезла. отвратительно, что она решилась. стыдно, что она захотела. что он не станет доверять после плевка в лицо — особенно. она буквально раскрыла старую рану. на следующий день реми не успел зайти в кабинет. около двери стоял тот парень с баскетбольной или волейбольной — анна в них не разбирается — группы и явно караулил его.

***

ванда пишет отцу, что ей не хватает на обеды в школе, и он прибавляет цену карманных денег. в школе она говорит, что любит домашнюю еду, а дома утверждает пьетро, что ела в школе. по ночам она покупает себе в круглосуточных дешёвый алкоголь, иногда траву, устраивает передозировки собственными таблетками и радуется. она радуется. за последние пару лет, что она лечилась и переживала всякую едкую и гадкую хуйню, она не радовалась так, как сейчас — на грани сложиться пополам от боли реакций и отравлений. ноги не сгибаются и трясутся, голова отходит от тела, пальцы немеют в ритм сердца, но в голове играет что-то малознакомое по радио и, кажется, а когда кажется, надо креститься, всё хорошо. главное — чтобы не узнал пьетро. тогда ничего хорошего не будет.

***

в туалете реми начал тормозить. джеймс был достаточно непредсказуемым, особенно, когда их отношения шаткие. особенно, когда отношения такие. джеймс проводил его в кабину и закрыл дверь. — показывай. реми не нравился тон, не нравилось место, не нравился запах, не нравилась атмосфера, не нравилось стоять в замкнутом пространстве с бывшим — или нет — парнем. особенно, не нравилось обсуждать что-то, если это касалось его самого. особенно, если это было настолько личным и скрытым от каждого человека в этой бесконечности, как его селфхарм. — мне повторить? — взгляд оставался твёрдым и непоколебимым. — твоя обязанность — слушаться. на третий раз он взял его за волосы. в следующую секунду реми терял кафель под ногами и терпел, как по лицу разливается огонь. место удара начинало жечь по-наростающей, волосы дискомфортно тянули у самых корней. — говорю в последний раз: показывай. пальцы дрожали, дыхание срывалось, тяжесть давила на грудь и исключала попытки вдохнуть. рукава свитшота пришлось тянуть долго и высоко — хаотичные глубокие царапки лежали от запястья до плеч. старания были впустую — джеймс сорвал с него единственную преграду и открыл вид на все: неслучайные ожоги, царапины и синяки у рёбер. смотрел как хищник, внимательно и пристально, изучал каждое отличие реми от прошлого, «последнего раза». его горячие ладони взяли его за локти и потянули к себе. — скажу только один раз: я не люблю, когда портят мои вещи, — становилось холодно. возможно, из-за выкинутого свитшота. возможно, из-за пассивной ярости. — твои губы, язык, волосы, руки и ноги, твоё тело — мои. а мои вещи — что? когда реми впечатался затылком в стену кабинки, он почувствовал в своих волосах чужую руку. она заставляла открывать шею, и — почему-то — страх рос и пропадал в никуда одновременно. — …нельзя портить. — верно, — громкий свист оглушил на несколько секунд. раньше реми любил, когда джеймс применял силу. сейчас она заставляла дышать через раз и беспомощно дрожать. когда боль с лица начала тягуче сходить, по открытой шее грязно прошлись языком. у самого уха остановились и специально не торопились делать засос. — если ослушаешься, будет очень больно. и так легко тебя отпускать я больше не собираюсь. ты мой. двери уже давно закрылись, уже давно закончился урок, но лебо не мог сделать ни шага. его буквально тошнило от количества эмоций.

***

во рту банановый привкус крови. ванда наспех закрывается в ванной и старается быть тише, старается скрыть тот факт, что умирает изнутри. если услышит брат, скажет отцу. если узнает отец, заставит пьетро вталкивать в неё таблетки. если она будет сопротивляться, а ванда будет сопротивляться, останется действовать насильно. если пьетро захочет, у него получится. уже в бессознательном состоянии падая на кровать, грязную и неубранную, ванда замечает пьетро. он стоит у двери, хотя должен был быть на работе. — исчезни. он даже не двигается. блондинистое сено на куске мяса над позвоночником раздражает из последних сил, которые она ещё не выблевала. когда-то она любила брата, а брат любил её. только ничего в этом мире не вечно. в училище она приезжает на машине отца. конечно, с опозданием, конечно, кто-то мог её заметить и пустить слухи. какие она только не слышала. противно, когда тебя могут заподозрить в сексе с родным отцом. отвратительно, когда ваши семейные отношения могут посчитать прикрытием. всё ради того, чтобы назвать шлюхой. первый день за последние пару месяцев, как эрик о ней вспомнил. надежда, что её брат не остался такой же вшивой грязной крысой, какой был в детстве, колола под рёбрами. — ванда, — он поворачивается несильно, больше ориентируется на зеркало переднего вида. — сегодня не задерживайся. — да. пьетро все такая же вшивая грязная крыса.

***

эти отношения изначально были жалкими. как и все, что касается реми: учёба, знакомства, жизнь. они познакомились в классе из-за общей практической работы и, конечно, у реми никого не было дома, джеймса никто не ждал из родителей после уроков. конечно, шумный и искренний секс без обязательств двух сломанных спичек разжигал больше огня, чем абсолютная пустота «до». во рту насыщенный вкус грязного стекла и сигарет. спальня у джеймса все ещё пахнет сигаретами и хвоей. в голове все ещё стоят эхом его слова и руки. реми слишком много здесь воспоминаний, чтобы так просто оседлать чужие колени и закрыть глаза. только некоторые уже стёрлись, забылись, и сопротивления никакого не следует, когда джеймс валит его под себя и раздвигает колени. «я знаю, что ты пользуешься моей машиной, — шепчут ему в искусанное ухо, вставляя. — знаю, что ты не выбросил ключи. я хочу всё о тебе знать, детка, ты мой». джеймс стал другим человеком. они оба достаточно изменились, чтобы не наступать в одну и ту же лужу дважды. отвлекаться от его понятных поцелуев в шею не хотелось, но было нужно. синяки на руках и шее приятно отдавались болью, которая отрезвляла, за которой реми гнался. джеймс лежал на краю кровати и наслаждался оргазмом. количеством засосов и укусов он надеялся поставить точку на следующих возможных партнёрах. изредка он касался его пальцами и намеревался опрокинул к себе обратно. наконец-то реми его.

***

ванда не брала трубку. горло непроизвольно сжималось. реми познакомился с ней жалко. вернее, очень жалко. их свели в одной комнате, чтобы в них не умирали личности. ванда сидела с отвращением, потому что её затолкали в лечебницу насильно, лебо — безучастием, потому что его затолкали в лечебницу насильно. психиатр посчитал хорошим решением познакомить их. они оба хотели одного, у обоих уже не было смысла мечтать и строить планы на будущее, потому что самого будущего они не хотели. ничего, правда, не стало лучше. после психологической помощи и выписки, способность правдоподобно врать вышла на новый уровень. реми все ещё носит с собой острую канцелярию и бинты, а ванда даже не пытается наносить себе вред — странным образом, организм убивал себя сам. год назад они дали себе клятву: покончить с собой, если ничего не станет лучше. оставалось совсем немного. становилось только хуже.

***

домой не хотелось. после школы анна караулит остаток и молча разворачивается. они понимают её без слов и идут в обратную от нужной сторону. возможно, они покатаются на машине (реми никогда не ответит честно, что она принадлежит джеймсу), возможно, проведут ночь на заброшке вниз по улице, чтобы потом прыгнуть с крыши в ржавую арматуру и окончательно сбежать от проблем, отца, матери, больницы и жизни. возможно. возможно, нет. бутылка пива на троих, выжатая из последних карманных денег, била по голове и звенела в ушах. третий этаж, пыльный и грязный, в мусоре и стекле, недоделанная спальня, пустая и разбитая, в бутылках и розово-зеленых граффити, и бесконечная пустота — пахло суицидом. — отец, — единственное слово ванды за сегодня. анна почти удивлена. — он узнал обо всем. пьетро рассказал. реми передаёт ей бутылку и кивает, горько и прощально.

***

джеймс любил. каждый раз, стоило судьбе взять его яйца в руки, он не сомневался, что сделал правильный выбор и оставался ему верен. только судьба любила сжимать кулак — это не очень приятно. когда около него начинаются тёрки, он делает все, чтобы их рассосать. проблемы, затрагивающие его косвенно, в том числе. поэтому, стоило кому-то заикнуться в негативном ключе о (его) реми, он мирно оповещал, что жизнь на вкус бывает как огурцы. иногда, конец горький. на этот раз, правда, он сам клюнул на вялый и плесневелый, который жадно вбирал в рот и поначалу ничего не замечал. всё это время его мальчика окружало что-то опасное и острое. даже больше: он не заметил, что он был здесь, рядом. канаты, которыми обросли нити между ними, оказались не оборваны, и это стало его ошибкой — ставить крест на ещё живом и любимом человеке. да, они разошлись скандалом и кровью. тем не менее, решения, принятые за них, мало влияли на них. это должно было оказаться логичным. прошло так много времени с тех пор, как реми этьен лебо звонил и просил помощи, защиты от отца, хотел сбежать с ним, к нему, спастись. клялся, что сделает все, чтобы откупиться, чтобы его пустили, чтобы спрятали. встретить его, худого и пустого, выходящего из кабинета, оказалось так больно. бить его не входило в его планы, но страх потерять единственного любимого мальчика крепчал и требовал выйти наружу. его руки на ощупь стали холоднее и твёрже, казалось, он касается корней дерева. пах он незнакомо, но этот запах ни с чем не мог сравниться в ту минуту. любовь никуда не ушла и не собиралась.

***

только уже ничего не остановит ни запущенный процесс, ни его растущий паразит, ни его болезнь, что он старательно обходит стороной, ни его намерения. они обещали друг другу ни с кем не прощаться. обещания его научили держать. скоро всё закончится.

***

— анна, — когда давно не новая мать (скорее новая проблема на пути её социализации и развития) обращается к ней по имени, значит, что отъебаться быстро у неё не получится. махнуть рукой или скрыться наушниками не выйдет тоже. анна это уже выучила получше курса биологии или естествознания. — мы скоро переедем. — что? их дом уже приобрёл вкус воды из крана и свой запах, не ощутимый на фоне с остальными. здесь она уже оставила свой след и внесла себя в историю чужих жизней, здесь ей удобно и комфортно. на фоне всего остального, по крайней мере. она почти начала чувствовать себя свободно и не так горько, как жизнь обнажила оскал и дала наглядный пример, как долго она замахивается перед воистину сильным ударом. — здесь тебе лучше не оставаться. она только начала жить для себя и не бояться остроты чужих зубов. давно не новая мать стала новой и острой проблемой, скорее, их свиноматкой. это только начало, если рейвен продолжит опекунство над ней. а она продолжит. анна в этом больше, чем просто уверена. ванда, когда узнаёт, начинает долго едко смеяться. класс поворачивается в её сторону, тишина становится тактильно ощутимой, когда приступ истерики подходит в концу, и она замолкает. — удачи. хотелось услышать больше. впервые она чувствовала, что с ней хочется обсудить каждый атом в этом блевотном сером мире, но даже из такой пиздливой, как ванда, ей не удалось вытянуть больше ни слова.

***

уже в поезде анне приходят уведомления от контакта, который она не помнила, не сохранила и нигде не видела. решение прочитать, что в них, пересилило жидкое состояние. она бы ни за что не уехала. это было бы предательством, но её мать действительно считает, что весь её круг общения — отбросы, как и город, который она сама и выбрала. «их больше нет». «кто это» «их тела нашли днем в заброшенном отеле на третьем этаже. я посчитал нужным тебе сообщить».