Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

— Сегодня я хотела бы поговорить о ваших очках, если не возражаете. — Это был первый раз, когда она сама их упомянула. Сначала она ждала, но теперь она чувствовала, что время пришло. В конце концов, это была ее работа — бросить ему вызов. — Я в шоке, — сказал он, и она подумала, что, возможно, он имел в виду, что он почувствовал облегчение. — Мне интересно, бывают ли случаи, когда вы их не носите? — Конечно, не говорите глупости. «Какие мы добрые», — подумала она. Она ждала. — Я не ношу их дома, — он растянулся в кресле, как и всякий раз, когда хотел больше физического комфорта, как будто это могло компенсировать другой вид дискомфорта, который он испытывал. — Я не ношу их, когда я один. — А когда вы с Эзрой? — спросила она. Она использовала свой самый обыденный тон, свой самый натренированный тон. — Иногда. — Но не всегда. — Нет. — На что это похоже? Быть с Эзрой, без очков? — Я вижу вас насквозь, — сказал он, как будто был разочарован, как будто она наконец провалила его проверки. Но она не провалилась. Она это знала. Она это знала, потому что он не изменил позу в кресле. — Я не пытаюсь вас обмануть, Кроули, — она пожала плечами. — Психотерапия — это же не фокус какой-нибудь. — Хотите знать, почему я выбрал вас? — спросил он. Он поднял бровь, как всегда делал, когда хотел, чтобы она знала, что она у него под прицелом. — Конечно, — ответила она. Она не знала, был ли это правильный выбор или нет. Даже такой опытный профессионал, как Обри Тайм, может подвергаться сомнениям и случайным ошибкам. Он уходил от темы, и она позволяла этому сойти ему с рук. Но на этот раз именно она упомянула солнцезащитные очки, и, если ему нужно было отвлечься от этой темы, она позволит ему. На данный момент. — Знаете, я ведь искал о вас информацию. — И правильно. Большинство людей так делали. В Интернете было слишком много информации, и она не доверяла клиенту, который отрицал, что просматривал какие-либо ее профили. — Вы атеистка, — сказал он. Этого, она была уверена, не было ни в одном из ее профилей. — Прошу прощения? — Вы атеистка, — повторил он, меняя позу, наклонившись вперед, ноги поддерживали его руки. Он смотрел на нее, она чувствовала, что он смотрел на нее. Иногда он так делал: он мог быть очень наблюдательным. — Я вас выбрал, потому что вы атеистка. Несколько разных мыслей пересекли разум Обри Тайм одновременно. Сначала она подумала: «Откуда, черт возьми, он знает?» Во-вторых, она подумала: «Почему его это волнует?» В-третьих, она подумала: «Черт, он выбил меня из колеи, он получил именно то, что хотел». И, наконец, она подумала: «Как это связано с очками?» Некоторые из этих направлений были важными идеями, которые могли иметь значительную психотерапевтическую ценность для её клиента, другие были полностью личными. Она позволила себе разделить две группы, прежде чем ответила. — Для вас было важно работать с кем-то, кто разделяет ваше мировоззрение, — сказала она, ее голос был таким же ровным, как и все её тренировки и опыт. Он щёлкнул языком. — Нет. Я просто не хотел разговаривать с кем-то, кто верит в вечное проклятие. Одной из причин того, что Обри Тайм стала психотерапевтом, было то, что ей нравились головоломки. Ей нравилось, что люди были загадками, что психология была одной из последних великих загадок, доступных науке. Ей нравилось воспринимать измученные, непоследовательные убеждения и чувства человека и приводить их в порядок, заставляя кусочки их личности выстраиваться правильно. Ей нравилось ощущение разгадки головоломки. Ей не нравилось чувство, что головоломку невозможно решить. Это было чувство, которое она испытывала сейчас. И оно её злило. — Как насчет того, чтобы ответить на мой вопрос? — спросила она, резче, чем, возможно, спросил бы профессионал. — На что это похоже — не носить солнцезащитные очки рядом с Эзрой? — Ни на что. — В самом деле? Ни на что? — Она немного наклонилась вперед, и поставила руки на ноги, отражая его позу в ответ. Она подняла брови. — Я ведь тоже вижу вас насквозь, Кроули. Он фыркнул. Она ждала. — Он говорит, что ему нравятся мои глаза. — Теперь он отвернулся, и успокоился. Так сделала и она. — Он вас видит, и ему нравится то, что он видит. Дыхание Кроули стало прерывистым. Он не ожидал этого, и он также не хотел, чтобы она поняла, как сильно он этого не ожидал. Он все еще смотрел в сторону. — Каково это, когда он видит вас? — настояла она. Минута. Две. Три. Три минуты, а у него ни один мускул не дрогнул. Целых три минуты, и у неё тоже. Три минуты плотного молчания — это очень долго. — Это похоже на противоположность вечному проклятию. Она уделила этим словам всё свое внимание. Она посвятила их в память. Она хотела иметь возможность процитировать их позже, слово в слово, в своих заметках. Она усердно старалась понять их. С одной стороны, она поняла: было очевидно, как будет выглядеть противоположность вечного проклятия. Однако, с другой стороны, она чувствовала, что ничего не понимает: почему именно эта формулировка, почему именно этот акцент? Что заставляет кого-то говорить вместо «это похоже на бескорыстную любовь» фразу «это похоже на противоположность вечному проклятию»? У нее не было ответов, которые ей были нужны, но это было неважно, не сейчас. Важны были потребности клиента, сидящего перед ней, с отведенной в сторону головой, в непринужденной позе, опровергнутой тем, как его руки сжимались на подлокотниках кресла. — Спасибо, — сказала она. Он не ответил. — Нет, правда. Спасибо, — повторила она, и он снова не ответил. — Я на вас надавила, и знаю, что для вас это было трудно. Пять минут. — Есть и другая причина. — Он нарушил тишину, вытянув руки, но он всё ещё не смотрел на нее. Как всегда, он ожидал, что она сможет следить за всеми нитями их разговора, независимо от того, сдвинулись или отступили они назад. — Мне нравится ваше имя. — Обри? — спросила она, смущенная и удивленная. — Нет. Нет, ваша фамилия. Тайм означает тимьян. Она улыбнулась. — Я люблю растения, — сказал он. — Тимьян — это трава. — Я люблю растения, а Ангел любит травы. — Ангел? — Я… — он издал звук раздражения. Она поняла, что он случайно брякнул, и теперь платит за это. — Я так Эзру иногда называю. Не обращайте внимания. «Нет, — подумала она, — нет, я не собираюсь не обращать внимания». Но она не была совершенно уверена, что с этим делать. Она начинала подозревать, что имена имели значение для Кроули, что именование вещей и людей было чем-то, что влияло на него, чем-то, что он использовал для измерения того, что имело значение для него в мире. Она начала пересматривать значение того момента, сеансами ранее, когда он попросил её называть его по фамилии, а не по имени. — Время вышло, — сказала она. Он выдохнул в знак признания. Он кивнул и встал, чтобы уйти, чтобы вернуться в мир за дверями ее кабинета. — Ладно, — сказал он. — Увидимся на следующей неделе? — спросила она, как она делала каждую неделю. Он кивнул. Он встал. Он подошел к двери и открыл ее. Он застыл на мгновение. — Увидимся на следующей неделе, Травинка, — сказал он и ушел. Для Обри Тайм, профессионального психотерапевта, это было похоже на победу. *** — Я просто не хочу снимать их здесь, — сказал он. Это уже повторялось. Он говорил одно и то же почти каждый сеанс уже больше месяца. Он говорил это на сеансах, когда ни один из них не упоминал его солнцезащитные очки. Он говорил это так, как будто она продолжала просить его снять их. Она не просила ни разу, но понимала, что Кроули нужно вести себя так, как будто она просила. Снова и снова ему нужно было повторять этот разговор. Профессиональные психотерапевты, такие как Обри Тайм, любят жаловаться на репрезентации психотерапии в СМИ. Они все смотрели «Клан Сопрано», и «Умница Уилл Хантинг», и «Анализируй это», и «Сессии». У большинства из них достаточно личного понимания, чтобы признать, что для них бальзам на душу видеть, что их профессию гламуризируют. Но им также нравится признавать, насколько неточны эти представления о психотерапевтическом процессе. Одним из наиболее значительных искажений психотерапии было то, как быстро она проходила, насколько легко был достигнут прогресс, насколько значительным было профессиональное понимание психотерапевта, чтобы помочь клиенту исцелиться. Как профессиональный психотерапевт, Обри Тайм знала, как мало стоят её интерпретации её клиентов. Она чувствовала, что к этому моменту у нее была довольно хорошая интерпретация солнцезащитных очков Кроули. Если бы это было телешоу, она могла бы противостоять Кроули и сказать что-то вроде: «Разве ты не понимаешь? Ты продолжаешь говорить, что не хочешь их снимать, потому что тебе страшно! Тебе страшно, Кроули, но ты хочешь, чтобы тебя видели. Ты хочешь, чтобы я тебя увидела!» Кроме того, если бы это было телешоу, она могла бы сказать что-то вроде: «Я не твоя мать. Я не отвергну тебя, если ты позволишь мне увидеть тебя». Она сказала бы это в телешоу, потому что телесценаристы обожали всем пихать в глотку Фрейда, а вымышленные психотерапевты всегда знали о матерях своего клиента больше, чем их клиенты хотели рассказать. Конечно, Обри Тайм подозревала, что Кроули действительно перенес какую-то другую травму гораздо раньше в своей жизни, в какой-то мере связанную с его родной семьей — он продемонстрировал все классические признаки этого — но он ни разу не говорил о своей матери. Она никогда не спрашивала о ней, потому что, опять же, её не привлекал весь этот фрейдистский подход к делу. В телешоу такой драматический монолог — это именно то, что нужно Кроули, чтобы снять солнцезащитные очки, и тогда он будет исцелен. Обри Тайм и Энтони Кроули, однако, в телешоу не жили. В реальной жизни, в мире, в котором они жили, психотерапевтический прогресс мог быть медленным. Мог быть повторяющимся. Мог быть один и тот же клиент, приходящий неделя за неделей, показывающий одну и ту же проблему, повторяя одни и те же слова снова и снова. Это может быть офигеть как скучно. Но это имело смысл, потому что такого рода повторяющаяся обработка была тем, через что клиент должен был пройти. По телевизору всю тяжелую работу всегда делал психотерапевт, в реальной жизни это всегда были клиенты. Работа психотерапевта, по профессиональному мнению Обри Тайм, заключалась в том, чтобы предоставить клиенту место для выполнения этой тяжелой работы, поощрить направление этой работы и позволить себе скучать, когда эта работа повторяется. Другими словами, Обри Тайм было приятно позволить Кроули утомлять ее. В какой-то степени, по крайней мере. — Позвольте мне спросить вот о чём, — сказала она, пытаясь изменить тактику прошлого раза, когда Кроули настаивал на том, что он не хочет снимать свои очки, а также до этого и ещё раньше. — Вы не хотите снимать их здесь, или вы не хотите, чтобы я видела, как вы их снимаете? — Что? — Как вы думаете, на что это будет похоже — снять их здесь, и чтобы я не видела? — Не говорите глупости, — усмехнулся он, потому что у Кроули всё ещё была эмоциональная проницательность комара. — Попробуем еще раз, — сказала она. К этому моменту она уже достаточно доверяла ему, потому что знала, что он может быть немного засранцем. Она знала, что это сработает с ним. — Это было бы… — Он позволил одной руке покружиться в воздухе, пока он думал. — Совершенно нормально. Это вообще не имело бы значения. — Да? — она подняла брови. Она оперлась подбородком об руку. — У меня был большой опыт общения с человеками без очков, поверьте мне, — сказал он. Это была еще одна вещь, которую он иногда делал, когда он был невнимателен: он говорил человеки, когда кто-то другой мог бы сказать люди. Она не забывала об этом, как и о его намеках на Библию, на ангелов, на проклятие. Она всё еще не знала, что это значит. Это то, что делало Кроули интересным, даже когда работа, в которой он нуждался, была такой скучной. — Так давайте попробуем, — сказала она, небрежно пожимая плечами и играя в труса. — Я могу пойти туда, — она ​​указала в сторону, к окну, выходившему на парковку ее здания, — и я останусь там, а вы можете снять очки. Его челюсть напряглась. Он постучал пальцами по подлокотнику кресла. «Поймал на блефе», — подумала она. — Или, — смягчилась она, — я могу пойти туда, и я не буду смотреть, а вы можете решить, снимать очки или нет. Он задумался. — Готовы подыграть мне? Это заставило его смягчиться, как она и подозревала. К этому моменту Обри Тайм знала Кроули достаточно хорошо, чтобы понять, что лучший способ заставить его что-то сделать — это заставить его сделать ей одолжение. — Хорошо, — сказал он. — Ладно. — Она кивнула. Это был очень намеренный кивок. Это был своего рода кивок, который говорил: «Я знаю, что всё серьезно, даже если ты этого не признаешь». — Как только я отвернусь к окну, я не буду оглядываться, пока вы не скажете, что можно. — Ладно, — повторил он. Она снова кивнула и встала. Она подошла к окну. Она посмотрела на машины, припаркованные внизу. Она ждала. Обри Тайм сильно полагалась на визуальную информацию. Она наблюдала за выражением лица, осанкой тела и выискивала все намеки на то, как ее клиент чувствовал и думал. Отказаться от этого костыля было неудобно. Она опиралась на другие чувства, особенно на слух. Она слышала дыхание Кроули. — Поговорите со мной, — сказала она. — Что вы хотите, чтобы я сказал? — Она услышала движение ткани: он двигался в кресле. — Это глупо. — Это? Он заворчал. — Итак, как насчет сейчас? Мы здесь и сейчас. Хотите попробовать снять их? Она слышала, как он дышит. Она могла слышать его движение. Она услышала, как он издаёт звук, похожий на вздох. — Вот. Довольны? — сказал он так, чтобы она поняла, что он это сделал. Она глубоко вздохнула, чтобы напомнить ему, насколько серьезно она это воспринимает. — Ого, — сказала она. Она шла по лезвию ножа. Ей нужно было осознать, насколько это было важно, чтобы он мог понять, насколько это было важно, но если она зайдёт слишком далеко, он замолчит и разозлится. — Итак. Скажите мне, как вы себя чувствуете. — Глупо. — Поняла. Что ещё? Он не ответил. — Я могу дать вам список эмоций, если хотите. — Глупо то, что мне страшно. «Бинго», — подумала она. — Глупо и страшно. Что ещё? Он не ответил. — Может быть, обнаженным? — Конечно же я чувствую себя обнаженным, небось, гордитесь своей проницательностью? — огрызнулся он, и она позволила этому сойти с рук. — Хорошо, — успокоила она. — Ладно. Глупо. Страшно. Обнаженным. — Безнадежно. Она глубоко выдохнула. — Такое чувство, будто наступает конец света. — Она едва могла разобрать слова, он говорил так тихо. Она начала волноваться, что они заходят слишком далеко. — Я не понимаю, — продолжил он, — с чего бы эта глупость заставляла меня чувствовать, что мир снова кончается? Она не знала. Она не знала, что означало «снова», но у неё была догадка. — Думаю, этого пока достаточно, — предложила она любезно. — Как считаете? — Да. Да. — Пауза. — Всё, можете вернуться. Когда она обернулась, то увидела Кроули и увидела свое отражение в солнцезащитных очках, которые он носил. Она видела его как сломанную вещь, которой он был. Она глубоко вздохнула и вернулась на свое место. — Спасибо, что поделились этим со мной, — сказала она. Казалось, что он смотрит на нее, но она не была уверена. Кажется, он её не услышал. — Спасибо. — Я потерял их, — его голос был ровным. — Что-что? — В пожаре. Я потерял их. Мои солнцезащитные очки. Они сломались. «О, твою мать, твою мать, твою мать, черт возьми», — подумала она. Она засуетилась, она зашаталась, ей стало обидно, что ей стало скучно. — Вы никогда не говорили об этом. Я не знала, — ​​попыталась она откреститься. — Расскажите мне об этом, — попросила она, и это было ошибкой, поскольку они всё еще находились на первом этапе, всё еще работали над обеспечением безопасности, и она могла сказать, что это не тот человек, который в настоящее время чувствует себя в безопасности. — Я… — начал было он, но его голос дрогнул, а затем замолчал. Он покачал головой. — У меня была другая пара в машине. Я их заменил, вот и всё. «Чушь», — подумала она. Она потеряла свою профессиональную опору. Поэтому она сделала то, что в итоге делают многие профессиональные психотерапевты, когда они теряют свою профессиональную опору: она уступила предложению интерпретации. — Вы знаете… вы хотите знать, что я думаю? Он посмотрел на нее. Интерпретации психотерапевта не много стоят. Обри Тайм часто старалась не давать их. Было приятно дать толкование. Было приятно посмотреть на другого человека и сказать ему: «Вот, вот кто ты, посмотри, как я знаю тебя лучше, чем ты сам». Обычно это не помогало. Хотя иногда могло. — Я готова поспорить, — продолжала она осторожно и мягко, — когда вы потеряли очки в пожаре… Я готова поспорить, что вы чувствовали себя глупо, напугано, разоблачено и как будто мир кончался. Кроули издал смех, который вовсе не был смехом. Он сказал: — Вы даже не представляете. И задрожал. Еще одна вещь, в которой телевизионные изображения психотерапии ошибаются, это значение слез. Плакать в психотерапии важно, но как и почему это важно никогда не изображается правильно. Телевизионные шоу часто представляют это как шутку: клиент рыдает в салфетки, а психотерапевт сидит в стороне, действуя как рудиментарный член. В реальной жизни, в реальной психотерапии, в подобной психотерапии, которой занимается Обри Тайм, некоторые из наиболее важных работ психотерапевта выполняются, пока клиент плачет. Психотерапевт является свидетелем и участником, предлагает сочувствие и сострадание, используя эти инструменты, чтобы помочь клиенту почувствовать то, что он должен чувствовать, выразить то, что он может без её помощи не выразить. Обри Тайм знала, что когда клиент плакал, её задача — обеспечить, чтобы это был корректирующий эмоциональный опыт, через который клиент может исцелиться. Это было особенно важно для таких клиентов, как Кроули, клиентов, которые выражали гнев и уклонялись, а не горе и боль. Их слезы были редки, их трудно выпустить. Когда один такой клиент заплакал, для неё стало ясно, почему она считает эту работу значимой, а не просто возможностью разгадывать интересные загадки. Обри Тайм была атеисткой, но она не могла не обратиться к религиозному языку, чтобы описать, как много это значит, когда такой клиент, как Кроули, доверился ей настолько, что заплакал при ней: это была благодать. Она была недостойна этого, и она была благословлена ​​этим. Она знала, что если она скажет ему что-нибудь из этого, Кроули громко засмеётся. Она начинала понимать его чувство юмора. Но она не скажет ему этого, ни в жисть. Она вообще не станет ничего делать, чтобы отвлечь его внимание от слез, которые ему нужно выпустить. *** — Основные правила, — сказал он. — Хорошо, — сказала она. Она понятия не имела, для чего будут эти основные правила, учитывая, что это было первое, что он сказал на этом сеансе, но основные правила, как общая концепция, были такими вещами, которые такой психотерапевт, как Обри Тайм, очень одобряла. — Я сниму их в конце сеанса, прямо перед тем, как уйти. Она засмеялась, она не могла ничего поделать. «Пошёл ты, идиот», — подумала она с любовью. — Нет. Кроули. Серьёзно? Я ни за что на это не соглашусь. Он был разочарован. Он начал тонуть в своем кресле. — Если вы их снимете, то не сойдете с этого места без очень тщательного и некомфортного разговора об этом. «Основные правила». — Хорошо. Тогда я их не сниму. — Да пожалуйста. — А вы та ещё заноза в заднице, Травинка. Она пожала плечами. Он её не обидел. — Мы можем что-нибудь придумать. Может быть, не на сегодня, а на следующий сеанс. Мы можем установить какие-нибудь взаимоприемлемые основные правила. И это произойдет на следующий сеанс. Он подумал об этом. Он сложил руки перед собой и глубоко вздохнул. — Я рассказал Эзре о вас, — сказал он. — Правда? — Она пыталась выглядеть непринужденно и профессионально, но знала, что ей это не удастся. Он нарочно удивил ее этим, она знала. Иногда казалось, что он питался теми моментами, когда заставлял ее делать свою работу неправильно. — Угу, — ответил он. — И? Он пожал плечами. — Он хочет встретиться с вами. А это уже интересно. Ей было интересно, потому что совместные сеансы могут быть очень полезны, особенно в случаях травмы. Позже, когда они проделают большую работу с его изложением о травме, Кроули будет очень полезно поделиться им с таким близким другом, особенно с учетом той роли, которую он сыграл в самом травматическом опыте. Ей было также интересно, потому что она наконец увидит этого Эзру. Она солгала бы себе, если бы отрицала какое-то восхищение тем, что этот человек мог заставить Кроули использовать кличку «ангел», да ещё неиронично. — Не принимайте это на свой счет, — протянул он, и она поняла, что не дала ответа. — Он хочет встретиться со всеми. Он любит людей. — Ага, — сказала она. Она кивнула. Она всё еще размышляла над тем, что будет в интересах её клиента, и усердно работала над тем, чтобы отделить это от ее собственного профессионально необоснованного любопытства. — А что вы думаете об этом? — Я думаю, что ему следует остаться в Лондоне, а вам — в Нью-Йорке. Это была еще одна из тех загадок её клиента, которую она не могла разгадать. Казалось, он бросает вызов основной географии. Он достаточно ссылался, чтобы ясно дать понять, что он действительно проводил большую часть своего времени в Англии. Она не могла представить себе стоимость стольких трансатлантических рейсов, но у него явно были средства. Что по-настоящему заставило ее задуматься, так это непомерное количество времени, которое он должен провести, летая туда-сюда. Здесь, как она полагала, было объяснение: для него стоило того, чтобы он никогда не сталкивался с ней, кроме как на своих условиях. Она полагала, что ошиблась, ожидая от него чего-то менее драматичного и чрезмерного. — Возможно, позже будет время, когда ему будет полезно присоединиться к нам, — сказала она. — Но это будет зависеть от вас, только если вы захотите. Он пожал плечами. — Он заставит вас позволить ему прийти? — Так какие же основные правила вы найдете взаимоприемлемыми? — спросил он. Так что, видимо, они вернулись к этой теме. — Ну… — подумала она. — Это должно произойти в начале сеанса. Извините, но я так думаю. — А если вы захотите закончить пораньше? Она нахмурилась. Он всё еще ожидал, что она закричит. — Не захочу, — сказала она. — Это обещание? — спросил он, и это прозвучало почти насмешливо. Она не могла уловить, что это было, но был какой-то странный оттенок в его голосе, как будто он вводил ее в ловушку, которую она не могла понять. — Конечно, — сказала она, потому что, несмотря на то, как он заставлял ее сейчас чувствовать себя, она не видела никаких причин не давать этого обещания. В конце концов, она была профессионалом. — Хорошо, — выдохнул он, и теперь он звучал очень разочарованно. Он снова переместился на своем сидении, наклонившись вперед, ближе к ней. — Вы должны быть более осторожны с обещаниями, Обри Тайм. Она не могла понять, что только что произошло. Она не могла понять, что сделала, чтобы потерять «Травинку». Однако она знала, что, если она спросит, он не даст ответа. — Что вам нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности? — спросила она, пытаясь вернуться на правильный путь. Он пожал плечами. Он был взволнован. — Если хотите, — повторила она, — мы могли бы попрактиковаться сегодня. Мы могли бы попробовать сделать всё, как в следующий раз, только без того, чтобы вы их на самом деле сняли. — Может быть, — сказал он, ерзая и оглядываясь. — Может быть. Знаете, его зовут не Эзра. «Черт», — подумала она. — Что? — спросила она. — Эзра. Это на самом деле не его имя. Это то, что я вам сказал. Она почти забыла, какой он лжец. Она почти позволила этому забыться. Она чувствовала себя, как бездарность. — Вы хотите сказать мне, как его зовут на самом деле? — Нет. — Ладно. — Азирафель. «Черт!» — снова подумала она. — Аз-ра... не повторите? — А-зир-а-фель, — повторил он медленнее. — Одно имя. Всё одним словом. Азирафель. — Какое необычное имя, — глупо сказала она. Он пожал плечами. — Не там, откуда мы родом. Обри Тайм провела один месяц, путешествуя по Европе. Включая выходные в Англии. Она была совершенно уверена, что Азирафель там, во всяком случае, не распространённое имя. — Ну, спасибо, что сказали мне правду, — сказала она, еще глупее. Он пожал плечами. — Итак, мы тренируемся, а? Просто… понарошку? — Эм, да, — она кивнула. Его тактика отклонения была настолько очевидна, оглядываясь назад, что раздражала её, когда они работали. Но, по крайней мере, она могла видеть, как она помогла психотерапевтическому процессу в этот раз. Она дала ему время подумать. К концу сеанса у них были установлены основные правила. *** «Кошачьи глаза», — подумала она. Вот как она их видела: «Кошачьи глаза». Лишь позже, после того, как сеанс закончится, когда она проверит свои записи, она осознает свою ошибку, она заново представит татуировку на его лице, дефект речи, который он пытался скрыть, и тематический выбор его аксессуаров. Позже она будет стонать и переосмысливать многое из того, что она поняла о нем. Но сейчас на сеансе она увидела, что у него кошачьи глаза. У него были кошачьи глаза, и они были очень, очень сердитыми кошачьими глазами. Она ничего не сказала. Это было одно из их основных правил. Он сказал, что не обидится, если она закричит, но он не хотел, чтобы она их комментировала. Пока его глаза были открыты, она не будет говорить. Так что она этого не сделала. Она также не закричала, и она знала, что это имело значение. На них было нервно смотреть, в частности из-за того, сколько гнева они содержали, но они также были прекрасны. Он настоял на ещё одном основном правиле: она ни в коем случае не скажет, что они прекрасны. Она никоим образом не должна была их хвалить. Смотреть ему в глаза было нелегко, учитывая, как он был сердит. Трудно было смотреть на такие сердитые глаза и сохранять самообладание. Но это было важно. Это было то, для чего существовал весь ее профессиональный опыт — чтобы сохранить её самообладание в такие моменты. И, кроме того, Обри Тайм поняла, что её клиент не злился на неё. Она поняла, она действительно поняла. Он был зол на себя, он был зол на свои глаза, он был зол, что ему было так страшно. Она подозревала, что Энтони Кроули в этот момент был в ужасе от Обри Тайм, он почти никогда ничего не боялся. Он был в ужасе от того, что она могла сделать с ним, как она могла сломать его, как она могла подвести его и отвергнуть его. Он был в ужасе, и он был зол, что он был в ужасе. Но Обри Тайм не подведет его. Она не посмеет. Они согласились на таймер. Первоначально он предложил остановиться на полной минуте зрительного контакта. Однако она предупредила его, что полная минута непрерывного зрительного контакта, особенно без разговоров, может ощущаться как вечность. Было несколько раундов переговоров, которые завершились тем, что они согласились в общей сложности на 43 секунды. Теперь она могла бы сказать, что из-за силы гнева в этих глазах ей следовало выторговать меньше времени. Ему было больно. Таймер остановился. Он снова надел очки. Она глубоко вздохнула, и он тоже. — Что ж, — сказала она. Он вздохнул. — Вы не закричали. — Я не убежала. — А должна была. Это был не первый раз, когда он говорил что-то подобное. Это был его защитный механизм: он будет ползти позади этого образа себя, как какого-то страшного и опасного человека, всякий раз, когда он чувствует себя слишком уязвимым. По её профессиональному мнению, в будущем будет время, когда она укажет на это. Но не сейчас. — Итак, — сказала она, протягивая руки, как будто говоря: «Ты знаешь основные правила». — Скажите мне, что думаете. — Я думаю, вам следовало убежать. Она кивнула. — И? — Я думаю, что хочу вздремнуть. «Бог любит троицу», — подумала она. — И? — Я думаю, что это было не так уж плохо. — Не так уж и плохо, — повторила она. Он пожал плечами и ничего не сказал, поэтому она подтолкнула: — Спасибо, что доверились мне. Он снова пожал плечами и ничего не сказал, поэтому она снова подтолкнула: — Кроули. Спасибо. Он пробормотал что-то, что она сочла как не за что. — Каково это — доверять мне? — спросила она. Что-то промелькнуло на его лице, но она не смогла прочитать это. Ему было неудобно, и он что-то скрывал от нее. Он всегда что-то скрывал от нее, в конце концов, он был лжецом, но теперь, подумала она, ему стало совестно. — Есть некоторые вещи, которые вы обо мне не знаете, — сказал он. Он говорил осторожно и испуганно. Как ребенок, которого ударили за то, что он попросил ужинать. — Я знаю, Кроули, — сказала она. Она успокоила. Она убедила. Она улыбнулась. — Я знаю вас с первого дня. — Я бы вам не понравился, если бы вы действительно знали меня, — сказал он. — Кроули, — сказала она так, как будто звала его. Она попыталась поймать его взгляд, даже сквозь очки. Она хотела убедиться, что он видел, что она улыбается, что в ее улыбке было тепло, что это тепло предназначено только для него. — Я знаю вас. Я вас вижу. Я вас знаю. Он не поверил ей. Не полностью. Не совсем. Но она видела, что он всё-таки ей поверил. Не много, но достаточно.