Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

— Думаю, пришло время серьезно поговорить о пожаре, — сказала она. — В самом деле? — Он выглядел удивленным. — Я уж начал беспокоиться, что вы состаритесь и умрете, прежде чем мы успеем дойти до этого. — Какие мы обаятельные, — невозмутимо сказала она. Существует множество разных названий для второй фазы в трехфазной модели травматологической психотерапии. Её называют «Память и траур», «Переработка», «Обработка памяти» и т. д. Цель этого этапа — противостоять травмирующим воспоминаниям, понять их, заставить их иметь меньше власти над вашей жизнью. Неврологически травматический опыт нарушает работу систем обработки памяти. Метафорически травматическая память сидит в мозгу, как постоянно повторяющаяся реальность, лингвистически невыразимая и непостижимая, всепоглощающая. Цель этого этапа состоит в том, чтобы отделить травмирующую память от застрявшего места, превратить её во что-то выразительное и понятное и тем самым заставить её перестать удерживать неврологические процессы пережившего травму. По профессиональному мнению Обри Тайм, это был этап, построенный вокруг рассказывания историй. В конце концов, именно через повествование имеет смысл жизнь: любой отдельный момент в жизни человека можно интерпретировать только через контекст любого другого. Итак, при переходе клиента во второй этап травматологической психотерапии Обри Тайм считала важным начать разговор с клиентами не только о пережитой травме, но и о всей их жизни, окружающей этот опыт. — Что вы чувствуете, — спросила она, — о перспективе поговорить со мной о пожаре? — Давайте, — сказал он и сделал жест, который означал: «Поторопись, давай двигаться дальше». — Покончим с этим. — Я хотела бы обсудить это потихоньку. Если и было что-то, что Обри Тайм знала о Кроули, так это то, что медленное продвижение могло быть для него физически болезненным. Это не было необычным для переживших травму, таких как он: постоянный приток адреналина часто приносил пережившим травму чувство комфорта, чем невозмутимость от сидения на месте. В прошлом она пыталась объяснить Кроули неврологию, вызвавшую подобные травмы, но всё пошло не так. Он рассмеялся. Он назвал неврологию «милой», что она нашла раздражающе самонадеянным. Но она позволила этому сойти с рук. Нет смысла решетом воду носить. — Так как мы поступим? — спросил он. — Ну… — она позволила себе задуматься. — Есть несколько способов сделать это. Мы, вероятно, попробуем множество разных вещей, чтобы увидеть, что лучше всего подходит для вас. Но у меня есть одна идея, я хотела бы предложить её вам. Она подождала, чтобы он выразил интерес. Она ждала достаточно долго, чтобы, наконец, он так и сделал: снова жест «продолжай уж». — Мы могли бы написать книгу. Он засмеялся, громко, как взрыв. — Книгу! — Я это делала со многими клиентами. — Чего она не сказала, так это того, что она делала это в первую очередь с клиентами намного моложе него, с детьми и подростками. — Мы говорим о пожаре в книжном магазине. Кажется уместным, не находите? Мы могли бы написать книгу о пожаре. — Я не люблю книги, — сказал он, потому что конечно же, не любил. — Азирафель любит книги, — сказала она, потому что знала, что делает. — Что бы мы написали в этой книге? — спросил он, потому что, опять же, она знала, что она делает. — Мы бы написали это, как историю. Начало, середина и конец, и в последней главе мы сосредоточимся на мыслях о будущем. Мы бы дали ей название, сделали титульный лист, оглавление, всё такое. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом остановился. Несколько минут назад он прекрасно проводил время, но теперь он выглядел недоуменно. — А что будет считаться началом? — Это зависит от вас. Как вы думаете, что считается началом? — Слово, — сказал он, и она уже знала, что это была одна из его личных шуток, которых она не должна была понимать. Она ждала, потому что теперь она знала, что он часто говорил честно после того, как рассказал одну из своих личных шуток. — Я понятия не имею, каким будет начало. — Ну… — она поколебалась. — Позже мы можем разработать полный график. Но сейчас, что происходило до пожара? — Мир кончался. — Как так? Его лицо сделало что-то сложное, а потом он выглядел расстроенным. — Я понятия не имею, как говорить с вами об этом. — Всё в порядке, — заверила она. Она кивнула ему. — Мы пойдем медленно, помните? Мы во всём разберемся. — Нет, — он покачал головой. Он думал, и выглядел ещё более расстроенным. — Нет, я имею в виду, я буквально понятия не имею, как говорить с вами об этом. — Для этого я и здесь. Теперь он выглядел сердитым. — Поговорите со мной, Кроули, — тихо сказала она. Он этого не сделал. Вместо этого он растянулся на своем месте так, как будто у него не было позвоночника. Он разжал пальцы и нахмурился. — Мы поссорились. — Вы и Азирафель? Он кивнул. — И это был конец света? — Мог бы и быть, — он пожал плечами. — Почему вы поссорились? — Потому что мир кончался. «Вот ведь дерьма кусок», — подумала она и откинулась на спинку кресла. Ей хотелось сдаться. — Хорошо, давайте сделаем шаг назад. Что вы имеете в виду, когда говорите, что мир кончался? Он проворчал что-то, она не разобрала ни слова. — Не могли бы вы уточнить, почему вы с Азирафелем поссорились? Он вздохнул, повернулся и поморщился. — Я хотел, чтобы он кое-куда отправился. А он не захотел. — И вы из-за этого поссорились? — Да. — Куда вы хотели, чтобы он отправился? — На Альфу Центавру. Она вздохнула. Она ущипнула переносицу своего носа. — Хорошо, Кроули. Я поняла. Поняла. Он напряг челюсть и наблюдал за ней. Её единственное утешение — он выглядел таким же несчастным, как и она. — Если вы когда-нибудь не будете готовы ответить на мой вопрос, можете просто сказать, — сказала она. Его челюсть заработала, но он ничего не сказал. — Поговорите со мной, Кроули. Он не поговорил. Остальная часть сеанса прошла не очень хорошо. *** — Что, если, — предложил он однажды, — я напишу книгу, но не поделюсь ею с вами? По профессиональному мнению Обри Тайм, это была не очень хорошая идея. — Как вы думаете, это было бы полезно для вас? Он пожал плечами. Он выглядел несчастным. — Вы бы написали книгу, если бы знали, что я не знаю, написали вы её или нет? Он задумался. — Думаю, что нет. — Ну, тогда, — сказала она. — Я мог бы написать её, а потом отредактировать. — Отредактировать? — Убрать части, которые я не хочу, чтобы вы видели. — Мы могли бы попробовать, — она кивнула, поддаваясь, хотя это тоже казалось плохой идеей. — Мы можем поговорить о том, как будет выглядеть оглавление? — Я отредактирую его. — Ага. — Я чувствую, что вы сомневаетесь, Травинка. Он не ошибался. *** Неудачи являются регулярной частью психотерапевтического процесса. Такой профессионал, как Обри Тайм, знала, что стоит ожидать их и относиться к ним как к возможности. Когда клиент сопротивлялся, или начинал отстраняться, или проявлял нерешительность там, где раньше этого не делал, это означало, что работа становится важной. Это означало, что клиент сталкивался с проблемами, с которыми ему действительно нужно было столкнуться. Мрак гуще всего перед восходом, и всё такое. Что касается ее клиента, Кроули, Обри Тайм не чувствовала, что недавние неудачи были возможностью. Что-то было не так, но она не могла понять, что. Он был таким далеким, каким не был раньше, даже тогда, когда они только начинали. Она чувствовала раздражение, постоянно работая с ним. Она плавала в раздражении. Она знала, что её профессиональной обязанностью было допросить это чувство раздражения. Она должна была оценить, что оно значило для неё, её работы и её собственных психотерапевтических потребностей, что она чувствовала себя расстроенной и раздраженной выходками Кроули. В конце концов, её работа не позволяла собственным личным эмоциям подавлять её профессиональные способности. Это был признак того, что что-то не так, особенно с ней. Было бы одно, думала она, если бы он просто лгал. Она могла справиться с ложью. Она могла работать с ложью. Но проблема, насколько она понимала, в том, что он, похоже, больше не хотел лгать. Он хотел быть правдивым. Она чувствовала, как сильно он хотел сказать ей правду, словно удушающее облако, каждый раз, когда он заходил в её офис. И все же он не станет. Каким-то образом ей так и не удалось сделать правду возможной для него. Она не понимала, что делает не так. Насколько она видела, хорошие новости заключались в том, что любые ошибки, которые она делала, можно было исправить. Это центральное убеждение, разделяемое многими профессиональными психотерапевтами, такими как она: честное взаимодействие в психотерапевтической обстановке может устранить прошлый вред; непоколебимое принятие сострадательной истины может привести к ухудшению отношений, несмотря ни на что. Даже самый худший перелом в психотерапевтическом альянсе может быть исцелен с достаточным количеством честности, сострадания и тяжелой работы. Пока её клиент Энтони Кроули продолжал возвращаться, у неё была возможность прекратить так сильно лажать. Ей просто нужно выяснить, как. *** — Я бы хотела поговорить сегодня о том, что вы недавно сказали, — сказала она. — Учтите, это хороший способ заставить меня замолчать, — сказал он, и она восприняла это как хороший знак. Это может быть такая же недоделанная лажа, как и всегда, но это также было признанием того, что у него есть чувства, что на него повлияло то, что она сделала и сказала. Это было больше, чем он иногда давал ей. — Недавно, — сказала она, и она могла бы быть более точной в отношении сроков, но она решила, что было бы лучше оставить их расплывчатыми, — вы мне сказали, что если бы я действительно вас знала, вы мне бы не понравились. — Ага. — Вот о чем я хотела бы поговорить. — Понял. Она ждала. Он начал качать одно колено вверх и вниз. Он постучал пальцами по подлокотникам. Пятнадцать секунд. — Хорошо? — сдался он наконец. — Раз хотите поговорить об этом, так говорите. — На самом деле, — сказала она, хладнокровно и спокойно, целенаправленное противоядие от его волнения. — я надеялась услышать больше от вас по этому вопросу. Он застонал. «Старый добрый театральный Кроули», — подумала она. — Что вы хотите, чтобы я сказал? — спросил он. — Всё, что приходит на ум, всё, что хотите сказать. — Так всегда говорил Фрейд. — Вы не отвлечете меня этим. Он усмехнулся ей, и она интерпретировала это как дружеское выражение лица. Она ждала. Она улыбнулась. Она смоделировала спокойную и расслабленную позу, чтобы он мог приспособиться. Полминуты, и он снова уселся на своё место. — Я. Делал. Вещи. В прошлом, — сказал он с осторожным акцентом. Обри Тайм услышала этот акцент, и она решила быть очень осторожной со своим ответом. Она могла ответить несколькими способами, и каждый из возможных ответов мог иметь психотерапевтическую ценность при разных обстоятельствах. Она могла бы пошутить: «Я же не просила целый роман». Возможно, это было бы уместно, если бы она хотела наладить отношения. Она могла бы умолять: «Продолжайте, у вас отлично получается». Возможно, это было бы уместно, если бы она думала, что ему нужна поддержка. Она могла бы попросить разъяснений: «Какие именно?, если бы она хотела больше фактов. Но в этот конкретный момент, с этим конкретным клиентом, который, как она знала, был очень сердитым человеком, с доступом к значительному богатству, с татуировкой на лице и со всем остальным, что она знала и не знала о нём, разум Обри Тайм подошел к её юридическим обязанностям. — Прежде чем продолжить, — сказала она, сохраняя ровный и прохладный тон, надеясь, что она не звучит поспешно, опасаясь, что это может разрушить его скудную попытку сказать правду, — позвольте мне вам напомнить, когда я по закону обязана нарушать конфиденциальность… Если вы помните… — Тс-с-с! — прервал он её с раздраженным взглядом. — Я помню. Я подписал информированное согласие, верно? — Ещё на первом сеансе после разговора об эдиповых комплексах и методах заземления. Он подписал его очень непонятно — но подписал так подписал. — Это тут вообще не при чем. Если хотите, чтобы я говорил, дайте мне говорить. — Хорошо, — сказала она. Она кивнула, словно сказала: «Я вся внимание». И она ждала. — Делал. Вещи, — повторил он, с тем же акцентом. Она снова кивнула. Видя, что она слушает, он откинулся на кресло еще дальше. Он положил шею на спинку стула и посмотрел в потолок. Он начал говорить. — Я принял решение. Вместо людей. Или, ну, я подтолкнул их к решению, когда они не знали лучше. Безотзывному решению. Я не должен был его принимать. Это было не правильно. Ну… может быть. В конце концов, всё получилось, по-моему. На самом деле я горжусь этим. И я бы сделал это снова, учитывая все обстоятельства. Но… оглядываясь назад, всё прошло не так, как хотелось бы. — Понятно, — тихо сказала она, хотя на самом деле не понимала. — Я беспокоюсь о том, что сделаю то же самое снова. — Примете решение вместо людей? — попыталась угадать она. — В меньшем масштабе, на этот раз. Ну… — он переместился, все еще глядя вверх. — Я думаю, это зависит от того, как посчитать. Последствия будут меньше, в этом я уверен. Но сам акт… — Кроули. Это иногда случалось. Он легко отвлекался. Но он очень редко обижался на неё, за возвращение его внимания в исходное состояние. Он отвел взгляд от потолка, чтобы посмотреть на неё. — В общем, есть вещи, о которых вам лучше не знать. — Он сделал жест руками, жест, который она узнала — её собственный. Это был жест, который говорил: «Вот всё, что я могу предложить». — Это общее «вы» или конкретное «вы»? — спросила она. — Оба подходят, — он пожал плечами. — Есть вещи, о которых вам лучше не знать. Обри Тайм подумала об этом, и она нахмурилась. Её обучали с моделью ученого-практикующего. Это означало, что ее научили профессионально понимать себя как ученого и практикующего. Она была практикующей в том, что она практиковала: она работала с клиентами, она применяла психологическую теорию к конкретным случаям. Она была ученой в том смысле, что она формулировала гипотезы и проверяла их: она принимала психологическую теорию только в той мере, в которой она соответствовала эмпирическим данным, и она брала на себя ответственность за пересмотр своих предположений и убеждений всякий раз, когда они вступали в противоречие с доступными данными. Но был другой смысл, более глубокий смысл, в котором Обри Тайм понимала себя как ученого. Обри Тайм верила в правду. Она верила в погоню за правдой. Она верила в её способность исцелять и обновлять: она практиковала, в конце концов, помощь людям распознавать и принимать истины своей жизни. Она верила в её доброту. Она понимала знание как самоценное, как достойную цель. Это означало, что Обри Тайм, как человек, который отождествлял себя с научными предположениями, из которых строилась её профессия, не подходила для того, чтобы признать, что бывают знания, которые лучше не знать. — Я в это не верю, — сказала она. — Вы бы и не стали, — пробормотал он. — В этом весь смысл. Вы не знаете, что не знаете. — Вы пытаетесь защитить меня, — подытожила она, — прячась от меня. — Я стараюсь не принять за вас решение, которое должны принимать только вы сама. — Так позвольте мне принять его. — Она пожала плечами. Это было небрежное пожатие плечами. Оно было небрежным, потому что для Обри Тайм решение принять знание всегда принималось небрежно. — Решение-то моё. Я несу за него ответственность. Он не выглядел впечатленным. — Нет, серьезно, — повторила она снова, хотя её тон не стал менее легкомысленным. — Это ведь моя работа, верно? Я этим занимаюсь. Это то, на что я подписалась. Он покачал головой, не принимая ее доводы. — Если это мое решение, то позвольте мне принять его. Она его не убедила. Она не повлияла на его мыслительные процессы. Он просто продолжал качать головой, и она начинала чувствовать раздражение, неуважение. Обри Тайм была профессионалом, и она не ценила когда кто-то умалял её профессиональную способность обращаться с правдой. — Знаете, не принимать чье-то решение — это то же самое, что принимать его за него, — сказала она. Он посмотрел в сторону. В эти дни он выглядел несчастным совершенно определенным образом. Он ничего не сказал. — Вы не можете рассказать мне о себе ничего такого, что заслуживает такого рода страданий, — сказала она и верила в это. Она сказала это, чтобы попытаться заставить его поверить в это тоже. Она ждала. И ждала. Она не сводила с него глаз. На её лице было умоляющее выражение, на случай, если он оглянется на нее. Он не оглянулся. Он жевал губы. — Позвольте мне делать свою работу, Кроули. — Вы не знаете, что не знаете, — пробормотал он снова. Она не была удовлетворена. Она рискнула надавить ещё раз. — Что мне сделать, чтобы вы доверились мне? Он выдохнул и, по крайней мере, посмотрел на нее. — Я подумаю, — сказал он. *** — Сегодня поговорим о религии, — сказал он, еще до того, как сел, на их следующем сеансе. — Хорошо, — сказала она, принимая это. Это было не то, что она планировала, но оно казалось уместным, учитывая акцент на правде и знаниях в их предыдущем обсуждении. — Про какую религию поговорим? — Про вашу, — сказал он. — Я хочу знать, почему вы стали атеисткой. — Я всё еще хочу знать, что заставило вас думать, что я атеистка, — сказала она. — Прекратите. — Он не был впечатлен. — Почему вы атеистка? — Почему вы хотите знать? — Просто хочу. Почему? — Это не ответ. Он издал недовольный звук, вроде шипения. — Это важно. Для меня. Мне нужно знать. — Нужно ли? Объясните, почему. — Это изменит ситуацию. — Как? — Просто изменит. — Как? — Прос-с-с-сто… — его дефект речи был заметен, и она знала, что это случалось, когда он был взволнован. Он дернул головой в сторону, а затем вернулся, явно решив сменить тактику. Он снял очки и посмотрел ей прямо в глаза. — Обри Тайм, скажите мне, почему вы атеистка. Что касается тактики, то она была довольно хорошей, ей пришлось признать. Это удивило ее, и она старалась не показывать этого. — Энтони Кроули, скажите мне, почему вас это волнует. Он не мог спрятаться без очков. Его глаза были полны разочарования и упрямства, а также страха и надежды. — Пожалуйс-с-с-с-с-ста. Доверьтес-с-с-сь мне. Иногда он мог выглядеть как человек, которому никогда и ни за что нельзя доверять. У нее было меньше секунды, чтобы решить, как реагировать, продолжать ли противостояние, или капитулировать, или попытаться отвлечься. Она чувствовала, что это был важный момент, что направление, которое она выбрала, могло отразиться на их будущих сеансах, изменив динамику между ними. Имело значение, что он сказал, и будет важно, как она ответит, прямо сейчас, в этот момент, достоверно. У нее не было времени сделать обоснованный призыв, сформулировать гипотезы и оценить их на основе их психотерапевтических качеств. Она должна была полагаться на свои чувства и интуицию, на свои интуитивные чувства, и она могла только надеяться, что её многолетние тренировки и опыт оставили их достаточно умело отточенными, чтобы они не сбили ее с пути. — Ладно, ладно, — она подняла руки, умиротворяющая и добрая. — Хорошо, Кроули. — Она слегка улыбнулась. — Мы можем поговорить об этом. Он успокоился. Он не надел солнцезащитные очки, но отвел взгляд в сторону. Он ждал. Она тоже немного подождала, пока он успокоится. Она смоделирует для него честную беседу. — Я просто не считаю, что в этом есть смысл, — сказала она. — В чем? — Во всем этом, — она пожала плечами. — Мне это не очень удобно обсуждать. — В чем нет смысла? — снова спросил он настойчиво. — Это трудно объяснить. Во всей идее Бога, Рая и Ада. И зла. Это всего лишь мое мнение. — Зло не имеет для вас смысла? Похоже, она говорила глупости. Это заставляло ее волноваться, что она и в самом деле говорила глупости. — Что у вас на уме, Кроули? — Почему зло не имеет для вас смысла? Обри Тайм была очень вдумчивой женщиной. Она была женщиной, которая выбрала профессию, где вся ее работа была думать о мыслях. Она была женщиной, которая тоже много думала о своих мыслях. Но это не означало, что все ее мысли были полностью, тщательно выражены. Частично причина, по которой Обри Тайм было неудобно говорить о религии, заключалась в том, что по самой своей природе она должна была выходить за рамки того, что можно выразить. Она выразила это так, как только смогла: — Я просто думаю, что мы используем слово «зло», чтобы описать то, что не можем понять. — Хм, — сказал он. Он выглядел задумчивым. — Я думаю, что все вопросы заслуживают ответов. — Ага, — сказал он. Он едва заметно кивнул. Он вертел очки в руках. Она видела, как его глаза слегка метались. Он о чем-то размышлял, она просто не знала, о чём. — Это всего лишь мое мнение. Мой собственный взгляд. Вот и всё. — Я понял, — он продолжал кивать, продолжал думать. Он снова надел очки. — Да, я понял. — Хорошо, — сказала она, потому что не знала, что еще сказать. Она дала ему минуту, чтобы он продолжил прорабатывать любые мысли, которые он имел в виду, а затем она сказала: — Мне бы очень хотелось немного поговорить о том, что происходит. — О, с удовольствием, — сказал он. — Но боюсь, у нас не осталось времени. — Что? Они же только начали. Она знала, что они только начали. Все её годы опыта оставили её с внутренними часами, которые были точно откалиброваны для измерения 50-минутных инкрементов. И эти внутренние часы были очень, очень уверены, что прошло не более десяти минут. Она посмотрела на внешние часы на своей стене, и она была встревожена, увидев, что они согласились с Кроули. — Как мы… — Мне пора, увидимся на следующей неделе, — сказал он, прежде чем она смогла разобраться. Он выбежал за дверь, прежде, чем она смогла оторвать свой угрюмый взгляд от часов. Она чувствовала себя дезориентированной весь остаток дня. *** Он выглядел испуганным, благоговеющим, колеблющимся и неуверенным в себе. С того момента, как она впервые увидела его на этом сеансе, она поняла, что он вернулся с планом, и полностью готов пустить его в ход. — Это, — сказал он осторожно, — это символ. Она кивнула. Она приняла его. Она посмотрела на символ, который он поставил между ними. — Это яблоко, — сказала она. Он начал раздражаться. — Да, это яблоко. Яблоко и есть символ. В офисе Обри Тайм два кресла были в центре внимания, но в комнате была и другая мебель. Рядом со стульями стояли столики, на которые она положила салфетки, шарики от стресса и другие аксессуары. Когда Кроули вошел в комнату, он подошел прямо к столу рядом со стулом, где он обычно сидел. Он всё с него убрал и аккуратно положил все вещи на пол, в сторону. Затем он поставил стол так, чтобы он стоял перед его стулом, между его и ее собственным. Тогда он сел. Он смотрел и ждал, чтобы она тоже села. Он возвёл себе импровизированную сцену и ждал, пока его аудитория будет готова. Сев, она увидела, что он держит яблоко, хотя раньше она его не видела. Он держал его осторожно, как будто оно было драгоценностью или взрывоопасно. Она наблюдала за ним, и как он поставил его на стол между ними. А потом он сказал ей, что это был символ. — Что оно символизирует? — спросила она. — А что всегда символизируют яблоки? — ответил он. — Всё может символизировать что угодно, — сказала она. Он выдохнул. Она расстраивала его, а у него сегодня было плохое настроение. — Работайте со мной. Что символизируют яблоки? — Кроули, в чем дело? — Все вопросы заслуживают ответов, вот во что вы верите. Что символизируют яблоки? Лучшие потребители психотерапии сами по себе являются психотерапевтами. Обри Тайм не была исключением. В прошлом она много лет работала со своим собственным психотерапевтом. В частности, Обри Тайм, как клиент, потратила немало времени, работая над её, как она говорила, над проблемами контроля. Благодаря своей психотерапии она выяснила, как эти проблемы контроля сыграли свою роль в выборе профессии. Она чувствовала свой контроль, когда была психотерапевтом, когда она приглашала других в свой кабинет, когда она могла видеть их, задавать им вопросы и ожидать, что они ответят. Она чувствовала свой контроль, когда была той, кто знал сценарий и устанавливал правила. Конечно, психотерапевтическая встреча на самом деле не о сохранении контроля. Это была не её работа — контролировать. Вместо этого большая часть её работы заключалась в том, чтобы отказаться от контроля, чтобы позволить клиенту взять на себя управление до его собственного выздоровления. Она поняла это, она приняла это, и она очень усердно работала, чтобы быть уверенной в том, что сможет стать тем, кем ей нужно быть, чтобы отказаться от своего желания контролировать, когда это служит психотерапевтическим целям ее клиента. Это не значит, что ей было легко. Это было сложно. И, как она знала, это означало, что она, как профессионал, больше всего рискует потерпеть неудачу, когда почувствовала, что у неё отобрали контроль. Вот как она себя чувствовала в этот момент: Кроули отобрал у неё контроль. Ей это не понравилось. Она даже презирала это, и это заставило её насторожиться. Это заставило её насторожиться, потому что, как она знала, это настраивало её профессиональные импульсы против ее собственных личных склонностей. Она понятия не имела, должна ли она на самом деле настаивать на том, чтобы вернуть контроль, или её проблемы с контролем пытались заставить её поверить в это. Кроули оставлял ее полностью отцентрированной. Он издал шипящий звук, выводя ее из внутреннего допроса и возвращая к настоящему, его собственному замыслу. — Травинка. Яблоки. Работайте со мной. Она специально хмуро посмотрела на него. — Знание. — Ага, — Он кивнул, словно говоря «продолжай». — Знание добра и зла. Он продолжал кивать. — Первородный грех. — Ага. Ага. Именно. Это именно то, что оно символизирует, — он кивнул другим способом, более личным, способом, который указывал, что его план, каким бы он ни был, двигался вперед. — А теперь. Скажите мне. Почему? — Это вы мне скажите. — Скажу. После вас. Она покачала головой. — Я не понимаю, Кроули. — Подыграйте мне, Травинка, — сказал он, глядя на нее из-за солнцезащитных очков и выводя всю тяжелую артиллерию, чтобы заставить ее смягчиться. — Я же вам всегда подыгрываю, так что верните должок. Только один раз. Она вздохнула. Она смягчится. Но она не смягчится слишком быстро, потому что это было бы слишком щедро. Она смотрела на него и ждала. Она ждала, пока не увидела, что, судя по его взгляду, он сейчас развалится. — Оно из Библии, — сказала она без всякой забавы. — Не ведите себя так, будто не знаете. — История с яблоком, — сказал он. Он посмотрел на яблоко между ними, а затем снова посмотрел на нее. — Расскажите её мне. — Что? — Расскажите. Историю с яблоком, расскажите мне её. — Вы серьезно? — Да-с-с-с-с-с, — сказал он, и в его голосе было что-то необычное, другое. Это был не его тон, а что-то еще, что-то более глубокое, как будто это было то, что она не слышала, а могла просто чувствовать. Это было то, что заставило её все нерешенные проблемы с контролем кричать, что она не должна позволять ему управлять ею, а также заставило её уверенно игнорировать их. — Эдемский сад, — сказала она ровно и тихо, пока Кроули слушал. Пока она говорила, он наклонил голову в сторону, как будто угол помог ему сосредоточиться на ней разом. — Адам и Ева управляли этим местом. Они назвали всех животных. Бог сказал им, что они могут брать всё, что хотят, кроме одного дерева. Они не должны есть фрукты с дерева знаний. Но Ева все равно пошла и съела, а потом заставила и Адама тоже. И Бог выпнул их. Челюсть Кроули ослабла. Его лоб твердо нахмурился. Она не могла догадаться, как выглядят его глаза за этими очками. — Вы… — начал он. Он остановился. Он начал снова. — Вы кое-что забыли. — Правда? — Да, я бы сказал, что да, — сказал он, решительно кивая. Его голос был низким, как будто он не мог решить, должно быть ли ему весело или обидно. — Кое-что важное. — Хм, — сказала она, изучая его лицо, исследуя память, пытаясь вспомнить, что же она забыла. Ему стало невтерпеж. Он дотянулся до лица и сорвал солнцезащитные очки. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. «О, — подумала она. — Ой. Вот дерьмо». Она думала это, потому что мгновенно ей показалось, что она поняла. Она поняла, что он имел в виду. Действительно, она забыла кое-что важное в истории, кое-то очень важное. Она забыла змея. История не может быть рассказана правильно, не без змея. Но это было не всё, что она поняла в этот момент, когда Кроули многозначительно смотрел на нее — по крайней мере, всё, что, как она думала, она поняла. Мгновенно, когда Кроули целенаправленно уставился на нее, у нее вспыхнуло озарение или то, что она восприняла как озарение, в форме воображаемых представлений. Она представила, что увидела маленького ребенка, маленького мальчика, которым пренебрегала или оскорбляла его родная семья, у которого была странная болезнь глаз и иронический дефект речи. Она представила, что этому маленькому ребенку дают книгу, Библию или, возможно, детскую Библию с большими иллюстрациями, и ему говорят, что это слово Божье, истина, единственный источник морали и добра. Она представила, как этот ребенок ищет на своих страницах любое лицо, с которым он может идентифицировать себя, в котором он может видеть себя, и находит только одно, только змея, только злобное ползучее существо, которое, предположительно, разрушило рай. Она представила себе, как этот мальчик превращается в подростка, сердитого, напуганного и одинокого, склоняясь к этому отождествлению с изначальным искусителем человечества. Она вообразила его, когда ему было восемнадцать, или, может быть, раньше, или, может быть, позже, когда он нашел татуировщика и настоял на том, чтобы змея постоянно покоилась на его лице, прямо на виске, так что даже когда его глаза были скрыты, он мог показать своё настойчивое восстание в мире. Он мог спрятаться за подлостью, он мог быть в безопасности таким образом. Он мог сделать себя змеем, тем самым змеем, и через это быть защищенным. Она вообразила всё это. Она представила это на Кроули, на его прошлом. Мгновенно, она почувствовала пряди паутины в своем разуме, те, которые были плохо выровнены и непонятны, в отношении её понимания Кроули, приобретающие новую форму, новый порядок, целостную картину. Вот, подумала она, это всё, чего ей не хватало. Это было всё, что она не понимала. Это объясняло его личные шутки, это объясняло его постоянные намеки на Библию, это объясняло, почему он иногда называл людей человеками. Это объяснило его целиком, подумала она. Это решило загадку разбитого существа перед ней, которая так долго смущала ее. Она дала ей кусочки, в которых она нуждалась, чтобы преодолеть его сопротивление. Вот что она подумала в тот момент, когда Кроули уставился на нее своими настойчивыми глазами. — Вы правы. Правы, — Теперь ее голос был тихим, успокаивающим. Потому что она понимала или думала, что понимает. Она снова почувствовала контроль. — Я забыла змея. Там был змей. Змей искусил Еву. Вот почему она съела яблоко. — Да, — сказал он. Он кивнул. Он сломал зрительный контакт. Он откинулся на спинку кресла. Он казался более спокойным, но не довольным. — Такова история. Она немного подождала, чтобы он успокоился, чтобы она успокоилась, а затем сказала: «Ого». Она сказала это, потому что она говорила это раньше в значимых моментах. Она знала, что он поймет это. Это означало, что она поняла. Это означало, что она слушала. — Я… спасибо. Спасибо за… — Что бы вы сделали? — она снова была у него под прицелом. — Что? — Если бы вы были там. Что бы вы сделали? — Ну, я бы съела яблоко. — Конечно, съела бы! — он фыркнул со смеху, и она с удовлетворением увидела улыбку в его глазах. — Я бы ни за что не усомнился в этом. Но это не то, что я имел в виду. Что бы вы сделали, если бы были змеем? — Змеем? — повторила она, давая себе шанс подумать. — Ага, — сказал он. С того момента, как они впервые встретились, Энтони Кроули проверял ее. Большинство из этих проверок, по ее профессиональному мнению, были полной ерундой. Здесь он снова её проверяет. Но в этот раз, подумала она, он нашел проверку, которая действительно имела значение. Он нашел испытание, которое она действительно хотела пройти. Теперь она понимала, что Кроули отождествляется со змеем Эдема. И если она могла идентифицировать себя со змеем Эдема, то это означало, что она могла идентифицировать себя с ним. Она не будет ему лгать. Кроули дал ей сегодня кое-что ценное, и она не уничтожит это ложью. Она хотела пройти это испытание, но она хотела сделать это достоверно, искренне, честно. Она хотела его заслужить. — Если честно? — она постучала пальцами по подлокотнику. — Я бы взорвала стену. Его лицо растянулось в улыбке, широкой, удивленной, ласковой. Она прошла, она знала это. — Правда? — сказал он. — Мне всегда казалось довольно нелепым иметь гигантскую стену. И, если взорвать её, будет невозможно удержать Адама и Еву. Они смогут делать всё, что захотят. — Динамита пока нет, и имеется охранник, — сказал он. Она по его глазам видела: она его изрядно повеселила. — Всё, что есть — это дерево и яблоки. Что бы вы сделали? — То же, что и в истории, разумеется. Дала бы им яблоко. — она пожала плечами. — Даже если они не понимают, на что подписываются? Она снова пожала плечами. — Даже если нельзя спросить их, действительно ли они этого хотят? Она пожала плечами в третий раз. — Какой смысл жить, если ты ничего не понимаешь? Она была удовлетворена тем, насколько открытой была его улыбка. Он был здесь, с ней, и он казался счастливым. Он потянулся к яблоку, взял его и начал вертеть в руках. — Хорошо, — сказал он. — Итак, значит, мы договорились. — Конечно, — она улыбнулась. — Основные правила. — Что? — В следующий раз, — теперь он кивнул. Он уселся с более мрачным выражением лица. — Я буду с вами честен. В следующий раз. Итак, давайте установим основные правила, как всё пройдет. — Хорошо, согласна. — Это может быть неприятно, — предупредил он. — Я приму истину, — сказала она. — Нет, только без этого, — он бросил на нее дружеский взгляд. — Начнете выдавать себя за Джека Николсона — я всё отменю. — Ладно, ладно. — И помните, вы всегда можете убежать, — сказал он. — Я не стану. — Не обещайте, — он внимательно посмотрел на нее. — На этот раз. Не давайте этого обещания. — Ладно, хорошо. — И, если вы все-таки убежите, ждите столько, сколько хотите, прежде чем вернуться. — Это мой офис, Кроули. — Непредвиденные обстоятельства, просто на случай непредвиденных обстоятельств, — он начал перебрасывать яблоко из одной руки в другую. — Если вы убежите, ждите сколько хотите, и я буду здесь, когда вы вернетесь. — Что-то сложное прошлось по его лицу. Он снова подбросил яблоко. — Я уйду, если вы меня попросите. Это я вам обещаю. Но я не уйду, если вы не попросите. — Вы относитесь к этому очень серьезно. Он посмотрел на нее. — Я пытаюсь поступить правильно. Она не знала, что это значит, не совсем. Но она подумала о подарке, который он дал ей сегодня, или думал, что подарил ей, и она решила, что понимает его лучше, чем когда-либо прежде. Она кивнула. — Спасибо, что доверяете мне. — Пока не благодарите, — сказал он, снова предупреждая, но в этом предупреждении была мягкость. Казалось, он вспомнил про яблоко, и протянул его. — Хотите? — спросил он. — Нет, но спасибо. Им потребовался весь оставшийся час, чтобы выработать основные правила, которые Кроули счел приемлемыми. Через некоторое время Кроули сам съел яблоко.