Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Самый добрый мужчина, которого она когда-либо видела, в настоящее время сидит в ее зоне ожидания. Она нервничала, и это не помогало. Она вошла в зону ожидания, чтобы забрать Кроули, и она нервничала, потому что знала, что этот сеанс будет сложным и важным, независимо от того, что случилось. Она нервничала, и поэтому она приложила дополнительные усилия, чтобы подготовиться к работе с ним. Она приготовилась открыть дверь своего кабинета в зону ожидания, увидеть, как он растянулся и нервничает, и пригласить его в свой кабинет. Она также приготовилась открыть дверь, никого не видеть в зоне ожидания и признать, что Кроули струсил. То, к чему она не подготовилась, учитывая, что у нее не было причин предвидеть такую ​​возможность, — она ​​открыла дверь и увидела, что Кроули растянулся, сидя рядом с самым добрым человеком, которого она когда-либо видела. Она не подготовилась к тому, чтобы этот человек, самый добрый человек, которого она когда-либо видела, смотрел на неё. Как только она вошла в зону ожидания, он посмотрел прямо на нее. Он как будто смотрел на нее еще до того, как она вошла в комнату. Как будто он смотрел на нее сквозь нее, и она не могла это остановить. Ей хотелось свернуться в плотный и маленький клубок, спрятаться от него, убежать от него, чтобы избежать всей доброты, которую эти глаза вдавливали в неё. Он улыбнулся ей, и это была самая теплая, самая любящая улыбка, которую она когда-либо видела, и она почувствовала, как её живот сжался. — Вы! — сказал Кроули, и он, должно быть, встал, потому что теперь он блокировал её взгляд на самого доброго мужчину, которого она когда-либо видела. — Не говорите с ним. — Что? — прохрипела она. Она почувствовала облегчение, потому что была поймана в ловушку пронзительных голубых глаз добрейшего человека, но она всё еще чувствовала себя дезориентированной, не в себе. Это было не то, что она хотела бы чувствовать перед сеансом, который мог быть настолько значимым для её клиента. — А ты! — сказал Кроули, поворачивая голову, обращаясь к самому доброму человеку. — Перестань! — тихо прошипел он тоном, который все используют для семейных перепалок на людях. Добрейший мужчина вздрогнул, кажется, никоим образом не смутившись: — Я просто… — Тихо! — прошипел Кроули. Затем он повернулся к ней и начал жестикулировать руками, словно загоняя её в ее кабинет. — Давайте. Пойдемте. Пойдемте. — Хорошо, — согласилась она. К этому моменту у нее было достаточно своих предпочтений, чтобы прийти к выводу, что, должен же быть лучший способ справиться с этим. Но больше всего на свете она с облегчением отвернулась от самого доброго мужчины, которого она когда-либо видела, чтобы уйти от него в уединенную обстановку своего кабинета. Кроули остановился на мгновение, прежде чем последовать за ней внутрь. Он снова повернулся к добрейшему человеку. Он указал пальцем на него, и погрозил им. — Просто… веди себя прилично, — сказал он. Самый добрый человек закатил глаза, с театральностью, которая не соответствовала Кроулиной, но была очень похожа. Затем Кроули вошел полностью в ее кабинет, и она смогла закрыть за ним дверь. Она заколебалась там, у двери, а Кроули плюхнулся на свое кресло. Она заколебалась, чтобы дать себе момент оценить твердость двери, которая отделяла ее от тех добрых, пронзительных голубых глаз. — Итак, это Азирафель, — сказала она, всё еще стоя у двери. Кроули издал недовольный звук. — Я… — она остановилась, чтобы собраться с мыслями. Этот сеанс должен был пройти не так. Сеанс еще даже не начался, и ей уже пришлось исправлять ход действий. Ей пришлось скорректировать курс, и в то же время она была бы счастлива отменить весь сеанс, поэтому она могла бы сосредоточить все свое внимание на разработке полного системного анализа краткого взаимодействия, которое она наблюдала между Кроули и его другом. Азирафель оказался совсем не таким, каким она его представляла. На первый взгляд, он был абсолютной противоположностью тому, чего следует ожидать от спутника жизни Кроули. И всё же, в то же время, по причинам, которые она не могла четко сформулировать, он был логичен. Она ожидала, что, как только у неё снова появится все её остроумие, она придет к выводу, что самым любимым спутником Кроули не мог быть кто-либо другой, кроме этого разодетого, выразительно-страшного доброго человека в её зоне ожидания. — Это не входило в основные правила, — сказала она. Теперь она отошла от двери и села на свое место. — Он — просто страховка, — сказал Кроули. Он сидел, немного сгорбившись, и потирал одну руку другой. — На случай, если что-то пойдет не так. — Расскажите мне, — сказала она. — Я уже очень давно не делал ничего такого. У него гораздо больше опыта в подобных вещах. — Он более уверен в своей честности, чем вы, — попыталась она. Она видела нервы, пробивающиеся через всю систему Кроули. Она приняла спокойное и собранное отношение в качестве компенсации. — Что-то типа того, — он глубоко вздохнул, явно пытаясь успокоиться. Ей было приятно это видеть. Это означало, что он достаточно глубоко осознал себя, чтобы использовать успокаивающие методы, когда они нужны. — Итак, — сказала она и позволила этому слову на мгновение повиснуть между ними, прежде чем продолжить. — Сегодня у нас большой день? Он нахмурился. — Как вы к этому относитесь? — Я звонил и отменял как минимум десять раз. — Правда? — теперь она недоуменно нахмурилась и не могла не взглянуть на телефон, лежащий на её столе. — Я не получала никакой голосовой почты… — Да, э-э-э… — он тоже посмотрел на её телефон, затем повернулся к ней. Он выглядел застенчиво. — Я передумал. — Вы чувствуете противоречие. Это, должно быть, не было правильным толкованием, потому что он не дал никаких указаний на согласие. Он посмотрел на нее так же, как и тогда, когда хотел, чтобы она знала, что она привлекла его внимание, несмотря на его очки. У него было серьезное выражение лица. — Вы все еще можете отказаться. Она просто улыбнулась в ответ. — Я серьёзно, — сказал он. — Я знаю, — сказала она, ее тон был сочувствующим и ласковым. Она говорила таким тоном, потому что она чувствовала себя искренне. — Вы очень заботливый. Были и другие способы, которыми она могла бы выразить эту мысль. Она могла бы сказать: «Вы очень добрый человек». Или она могла бы сказать: «Я тронута тем, насколько вы заботитесь обо мне». Или она могла бы сказать: «Очень мило с вашей стороны так беспокоиться обо мне». При других обстоятельствах она выбрала бы один из этих вариантов, чтобы бросить ему вызов, заставить его противостоять определенным аспектам своей личности, которые он предпочитал игнорировать. Но не сегодня. Сегодня, если они двинутся вперед с тем, что запланировали, у них нет на это времени. — Пожалуйста, имейте в виду, — продолжила она. — Это ваше пространство. Вам не нужно беспокоиться обо мне. Я позабочусь о себе. Это ваше пространство для… Он громко усмехнулся, чтобы прервать ее. Он покачал головой. — Не делайте из себя мученицу, Обри Тайм. Я никогда не любил мучеников, они скучные и капризные. Я-то знаю, вы не из того теста сделаны. И вы не станете мученицей, если я справлюсь. — На его лице появилось что-то вроде беспокойства, но он это скрыл. Он снял очки, чтобы посмотреть ей в глаза. — Скажите мне, если хотите отступить. — Готова, если вы готовы, — сказала она решительно и четко. — Хорошо, — сказал он. Он кивнул. Он улыбнулся ей. Обнаженная близость этой улыбки застала ее врасплох. Однако, как только он подарил ей эту улыбку, она превратилась в нечто гораздо более осторожное. — Помните основные правила. Бегите, если нужно. Если захотите. Не думайте, стоит ли это делать или нет, просто бегите. Я буду здесь, пока не вернетесь. И… — Он не мог спрятаться, не надев солнцезащитные очки: в его глазах она видела страх брошенного ребенка, когда он сказал эту последнюю фразу. — Как только вы попросите меня уйти, я уйду. Как и обещал. — Верно, — сказала она. Она кивнула. Она сменила улыбку на выражение лица, соответствующее его серьезности. Она не разделяла это чувство тяжести, но все же могла признать и уважать его. — Я помню основные правила. Он глубоко вздохнул, как будто собирался сказать что-то еще, но не стал. Наконец, он кивнул еще раз. Он снова надел очки, что имело для неё смысл. Она ожидала, что он отведет взгляд в сторону. Она ожидала, что он отодвинется, чтобы он мог чувствовать себя более скрытно, чтобы компенсировать воздействие, которому он подвергнется, раскрывая то, что он хотел сказать ей сегодня. Она ожидала, что он откроет рот, а затем поколеблется, а затем заговорит. Но он этого не сделал. Вместо этого он наклонился еще больше вперед на своем кресле, к ней. Его челюсти сжались, как будто он концентрировался. Он поднял руку вверх так, чтобы она была в её поле зрения, а затем поколебался, как будто готовился к чему-то. Он щелкнул пальцами, и у неё не осталось времени задуматься, почему. *** — Срань Господня, охуеть, твою мать, твою мать, твою мать, Христос на палке, срань Господня, твою мать, срань Господня… — Вы бы повременили с богохульством, — сказал он. И вздрогнул. Какой-то кусок мозга Обри Тайм был в состоянии интерпретировать то, что он сказал. Она знала это, потому что знала, что поняла. Или же другая часть ее мозга была уверена, что поняла, хотя была еще одна часть, в которой предлагалось, что она не должна доверять суждению предыдущей части в данный момент. Был также дополнительный кусочек ее мозга, который мог видеть Кроули и узнавать его. Он стоял напротив нее, скрестив руки на груди. Она знала это или, по крайней мере, принимала это, потому что осознала, что в ее мозгу есть мысль: «Он выглядит обеспокоенным». Вообще-то, мат связан с обыденными взаимодействиями и недостатком профессионализма. Исследования показали, что клиенты меньше доверяют терапевту, который использует ругательные слова во время сеанса, независимо от собственной склонности клиента к мату. Поэтому рекомендуется, чтобы терапевт избегал ругательств как правило. Это не означает, однако, что нет исключений. Когда клиент сам использует определенный грубый термин, полезно использовать его взамен. Это может увеличить силу терапевтического альянса и помочь клиенту почувствовать себя так, как будто его понимают. Есть также случаи, когда правильно примененное матерное слово может вызвать шокирующий эффект, который он может оказать на клиента. «Херня» — так говорят, когда обычно не имеется в виду «херня», это может означать нечто гораздо более важное, чем например, «враки», или «Это не правда», или «Бред сивой кобылы». Итак, когда речь заходит о том, должен ли профессиональный терапевт, такой как Обри Тайм, использовать ненормативную лексику при работе с клиентом, ответ такой же, как и у многих аспектов успешной терапевтической работы: зависит от ситуации. Зависит от обстоятельств, от текущих потребностей конкретного клиента и от того, что является подлинным и удобным для самого терапевта. Таким образом, будучи профессиональным терапевтом, Обри Тайм лишь изредка использовала ругательные слова во время сеанса с клиентом, и, когда она это сделала, она убеждалась, что у нее есть этому хорошее терапевтическое обоснование. Часть мозга Обри Тайм чувствовала себя удовлетворенной её способностью выдавить всю эту полную оценку терапевтической неуместности слов, выходящих из ее рта. Та же часть её мозга была удовлетворена тем, что она могла понять, как обеспокоен ее клиент, Кроули, в настоящий момент. Обри Тайм, однако, не желала отдавать должное этой части своего мозга. Вместо этого она больше хотела прислушаться к части своего мозга, которая становилась все более обеспокоенной тем фактом, что, несмотря на работу, которую выполняли другие части ее мозга, они, казалось, не оказали абсолютно никакого заметного влияния на сигналы вербальных и лингвистических частей ее мозга, которые отправлялись в ее речевой аппарат. — Охуеть, черт возьми, черт возьми, черт возьми, черт возьми, черт возьми, срань господня, срань господня, срань господня, срань господня… — Ангел! — закричал Кроули, и Обри Тайм заметила, как он бросился к двери, широко распахнул ее так, как она никогда не распахивала. — Скорей сюда! Она смотрела. Она не могла не смотреть. Часть ее мозга потратила немного усилий и решила, что она все еще ориентирована на время, место, себя и ситуацию. Другими словами, учитывая доказательства, которые в настоящее время доступны этой части ее мозга, она знала, когда и где она была, она знала, кем она была, и она понимала свою ситуацию. Другая часть ее мозга предложила нерешительное предположение о том, что, возможно, ей сейчас не стоит доверять собственному суждению по этому вопросу. — Срань господня, срань господня, сраньгосподнясраньгосподнясраньгосподнясраньгосподнясраньгосподня… Этот добрый человек зашел в ее офис. Он был здесь. Он был в её офисе, стоял в её пространстве, хотя она его не приглашала. Она этого не сделала. Он не имел права быть здесь, потому что именно она должна решать, кто входит в это пространство, в её пространство, а кто — нет. Он смотрел на нее, и он выглядел обеспокоенным, и какая-то часть её мозга пыталась объяснить: «Он хороший, и он добрый, и он спасет тебя». Но другая часть ее мозга кричала: «Нет-нет-нет-нет-нет-нет.» — Что ты сделал? — сказал Азирафель, звуча потрясенно, раздраженно, испуганно. — Сам знаешь! — зашипел на него Кроули. — Тебе повезло, что она не говорит на других языках! — воскликнул Азирафель. — Да ну? Потому что я думаю, что языки были бы лучше, чем это, — продолжал шипеть Кроули. Обри Тайм понимала, что причина, по которой он сказал это, была в том, что она все еще говорила. Или, по крайней мере, всё еще издавала звуки. Она почти не слышала. Части ее мозга не слышали. Ее рот немного болел, и она почувствовала, что у неё перехватило дыхание, но она всё еще почти не слышала. — Сраньгосподнясраньгосподнясраньгосподнясраньгосподнясраньгосподня… Внимание Азирафеля полностью сосредоточилось на ней, и ей захотелось погрузиться в ничто, пока она не перестанет вообще быть. Он смотрел на нее не так, как раньше, но все же не так, чтобы ей было комфортно. Он смотрел на неё так, будто видел слишком хорошо. Он смотрел на неё так, будто мог видеть её внутренности, части, которые она никогда не хотела, чтобы кто-то видел. Он выглядел так, будто будет любить и принимать ее, несмотря на то, что он нашел в ней, но это было слабое утешение. — Я не могу поверить! — Азирафель все еще был раздражен. Она наблюдала, как он вскинул руки вверх, повернулся, чтобы взглянуть на Кроули, а затем снова повернулся к ней. — Ты дал ей Божественную Проницательность и не обратил? Обри Тайм не знала, что это значит. Она понимала отдельные слова или, по крайней мере, части. Она знала, что значит «божественная», и часть ее мозга теперь точно знала, что это значит. Она также знала, что значит «проницательность», хотя в этот конкретный момент эта концепция не очень утешала. Она также знала, что означает «обратил», но ни одна часть ее мозга не желала задуматься о значимости для ее нынешней ситуации. — Никакого обращения, — сказал Кроули, с той настойчивостью и упорством, которые ей были так знакомы. «Старый добрый Кроули», — вякнула какая-то мысль. — Не обращай ее. — Ты просишь невозможного, — сказал Азирафель. Его глаза все еще были на ней, но теперь они были на макушке, как будто была какая-то полезная информация, которую он мог собрать, глядя на макушку ее волос. Он стоял над ней, стоял очень близко, и он смотрел на неё. Она заметила, что Кроули висит над одним из плеч Азирафеля. Он тоже смотрел на нее сверху вниз. Он сделал что-то своими руками, то, что заставило одну часть её мозга подумать: «Он волнуется». Другая часть ее мозга подумала: «Этот жест означает «просто сделай это уже наконец»». Третья часть ее мозга подумала: «А что именно сделать?». — Не обращай ее, — снова сказал Кроули, словно это было последнее слово. Ему нравилось оставлять за собой последнее слово в разговоре, часть её мозга напомнила некоторым другим ее частям. Она услышала вздох Азирафеля. Она смотрела, как он смотрит на Кроули. А потом она отвлеклась на несколько разных частей ее мозга, внезапно осознав, насколько влажными были ее щеки. «Ты плачешь», — подумала часть её. «Никогда не позволяй себе плакать больше, чем плачет сам клиент», — подумала другая часть ее. «Это нехорошо», — согласились обе эти части. К тому времени, когда она снова почувствовала Азирафеля, он присел перед ней. Он присел на корточки, так, чтобы он был на уровне глаз с ней. Он снова смотрел ей в глаза. Он улыбнулся ей. Часть её увидела эту улыбку и полностью, безжалостно распахнулась. Эта часть её хотела позволить себе упасть в его объятия, впасть в него, позволить ему полностью обернуть ее, позволить ему сделать ее целой, потому что он мог, он мог, он был тем, кто мог любить ее всеми возможными способами, которые она никогда не заслужила. Другая часть её, или, возможно, та же самая часть её, увидела эту улыбку, эту открытую и красивую улыбку, и ей захотелось содрать с себя живьём шкуру, выцарапать себе глаза, сжечь себя дотла ради него, потому что это было меньшее, что она заслуживала. — Обри? — сказал он. Его голос был тихим и спокойным, как озеро, безмятежное озеро, озеро, в которое можно бросить гальку в прекрасный день, озеро, которое может поглотить тебя, и тогда ты погрузишься в него навсегда. — Тебя так зовут, верно? Она кивнула. Она думала, что кивнула. По крайней мере, несколько ее частей были уверены, что она кивнула. Ее рот все еще делал что-то, она была совершенно уверена. — С тобой все в порядке, дитя, — сказал он, и, конечно же, он назвал ее «дитя», потому что она могла быть его «дитя», он мог защитить ее и сделать ее целой, как он посмел. Он протянул руку и взял ее за руку. Тогда несколько ее кусочков поняли, что ногти на этой руке врезают кровавые линии в кожу ее щеки. Затем он протянул руку и взял ее за другую руку, и те же самые ее части поняли, что эта рука также царапала раны на ее другой щеке. Он держал обе ее руки, и какой-то ее кусочек удивлялся, как эти гладкие, мягкие, совершенные и мощные руки не обжигали, как пламя. Ей не нравилось, когда к ней прикасались в её офисе. Она не использовала физическое прикосновение, не в своей терапевтической работе. Она не трогала своих клиентов и не позволяла им трогать ее. Вся она, вся она, чувствовала это. Он был великолепен и прекрасен, и она любила его, и она никогда не хотела, чтобы он отпускал ее руки, но она также ненавидела это, не могла этого вынести, хотела вырваться из его хватки. — Тс-с-с, — сказал он. — Всё хорошо. С тобой все будет хорошо. — Держа обе её руки неподвижно одной своей, он протянул руку и убрал волосы с ее лица. Она хотела шипеть. Возможно, она так и сделала. Он опустил руку на одну щеку, и она осознала, сколько боли она чувствовала от своих царапин, потому что внезапно она прошла. Он поднес руку к другой ее щеке, и тогда у нее не осталось никакой боли, больше нет. — Ты в порядке, — сказал он. Но он как будто это не сказал, а сделал. Его глаза командовали ею, и она чувствовала, что кусочки ее мозга слушаются. Она чувствовала, что вдыхает и выдыхает, глубоко и громко, потому что она снова могла дышать. Она чувствовала, как ее рот открывается и закрывается, без слов, потому что она смогла снова контролировать его. Она чувствовала, что ее снова сшивают. — Видишь? — сказал он, и он улыбнулся, он улыбнулся. — Всё в порядке, — сказал он, но сказал это, пока смотрел на неё. Он смотрел в нее, и её мозг сшивал себя, и он был уже не таким, каким раньше. Он был не таким, каким раньше, потому что она знала. Она знала. Она знала, и он смотрел на нее, он держал её, он был хорошим и добрым — самым добрым человеком, которого она когда-либо видела, — и он держал обе ее руки в одной из своих, и он присел перед ней в её офисе, в её пространстве, и… ОН СМОТРЕЛ НА НЕЁ …смотреть на эти глаза было слишком много, слишком много или, может быть, самих глаз было слишком много, и он видел её, и она видела его, и это было слишком много, слишком много, слишком много. Она ничего не могла поделать, она дрожала, она убрала руки от него. Она не могла ничего с поделать, не могла. Он был слишком добр, слишком хорош, слишком мил, СЛИШКОМ МНОГО, и она ничего не могла с этим поделать. Она закричала. Она забарахталась в своём кресле, выскочила из него, спотыкаясь и падая, лишь бы убраться. Она закричала, отводя взгляд от его глаз. Она закричала и убежала. *** Она спряталась. В коридоре её офиса был женский туалет. Она убежала туда, чтобы спрятаться. Она спряталась в одной из кабинок, закрыла дверь, ноги поставила на сиденье унитаза, чтобы быть как можно более скрытой. У нее не было часов. Она не знала, как долго она там пряталась. К тому времени, когда она вернула ноги на пол, ее ноги дрожали. Её всю шатало. Было трудно ходить. К тому времени, когда она вернулась в зону ожидания за пределами своего офиса, на улице уже было темно. Внутри тоже было темно. Дверь в ее кабинет была открыта, но свет не горел. Кроули сказал, что он останется. Он сказал, что если она убежит, он останется до ее возвращения. Теперь она поняла, почему. Ее дрожащие ноги привели ее к открытой двери. Она встала в дверном проеме. Она заглянула внутрь. Кроули сидел на своем обычном месте. Он растянулся, полностью вытянув ноги, как ребенок, который слишком долго сидел на одном месте. Другое кресло, её кресло, было выровнено. Всё в комнате выглядело нормально. Даже Кроули выглядел нормально. Он повернул голову к ней. Она щелкнула выключателем, чтобы включить свет. Она увидела, как обеспокоенно он выглядел. Он подождал, когда она заговорит. — Он всё еще здесь? — спросила она, и ее голос был хриплым. — Нет, — сказал он. Он покачал головой. Он пересел в чуть более вертикальную позу. — Мы решили, что будет лучше, если он уйдет. Он передаёт свои извинения. Она обдумала это. — Он оставил вам записку, — Кроули указал на её стол. Она действительно увидела маленькую, свернутую записочку. Она прочтет её позже. Возможно. — Иногда он просто перебарщивает. Он не хотел вас пугать. Она тоже обдумала это. — Я облажался, — сказал он. Ей было о чем подумать. — Только попросите, и я уйду, — сказал он, и он был серьёзен. Но она слышала боль в его голосе. — Что такое обращение? — спросила она. — Именно то, что думаете, — он пожал плечами. В какой-то момент, когда она ушла, он, очевидно, украл ручку с ее стола. Он играл с ней. И чуть не сломал зажим. — Берете человека, который сложен и умен, у которого есть все виды интересных убеждений и чувств, и всё сглаживаете. Взбиваете ему мозги до тех пор, пока он не встанет в строй, как ему положено, и делает и думает каждую мелочь, которую должен. Он становится набожным, послушным и даже счастливым. Она слышала его голос, когда он говорил слова «набожным» и «послушным». Она поняла. — Он сделал так со мной? Он посмотрел на нее. — Скажите, — сказал он, — вы сейчас чувствуете себя особенно набожной, послушной и счастливой? — Нет. — Не появилось внезапное желание уйти в женский монастырь? Она нахмурилась, подумала. — Мне теперь стать католичкой? Он не мог не посмеяться. Она поняла, что он начал надеяться, что она не собирается его выгонять. — Нет, правда, — сказала она. — Мне теперь начать ходить в церковь? — Может быть. Не знаю. Вы сами-то хотите? — Нет. — Тогда не надо. — Я проклята? — она могла бы признать, что ей следовало бы больше бояться, задавая этот вопрос. Она сочла это доказательством того, что она была в шоке. Это имело смысл. — Вы действительно хотите знать? — Нет. Он некоторое время наблюдал за ней, и она поняла, что он решает, верить ли ей. — Я не смог бы сказать, прокляты вы или нет, даже если бы вы никогда не столкнулись со мной. Вы все еще довольно молода, у вас достаточно времени, чтобы перейти на ту или иную сторону. Но я могу сказать, что ваш статус теперь другой. Она попыталась разобраться. Не вышло. — Звучит плохо. Он глубоко вздохнул и выглядел так, словно собирался рассказать ей плохие новости. Это заставило ее немного понервничать, и она снова подумала, что ее аффект был беспокоящим. — Я же сказал, Азирафель иногда перебарщивает. И недавно я вас благословил. Вы не заметили, но я это сделал. Просто так хотелось. Короче. А сегодня. В общем, — он сделал выражение лица, типа «упс», — Азирафелю стало обидно. Не думаю, на протяжении многих веков невозможно было найти такого же благословленного человека, как вы. — Я благословлена? — Да, — он слегка поморщился. — И, кажется, он ваше дерево благословил. Пардон. Она посмотрела на маленькое деревце, которое держала в углу своего кабинета рядом со столом. — Оно искусственное, — сказала она. — Уже нет, — он поморщился ещё сильнее. — Я же буду забывать поливать его. — Наверное, сейчас это не то, что должно волновать ее, подумала она. Она все еще стояла в дверях своего кабинета и решила, что с нее хватит. Она подошла к своему креслу напротив Кроули и села. Точнее, упала. — Вы должны знать, — сказал он осторожно, — вы можете начать видеть вещи, которые не видели раньше. Других… существ, таких как я и Азирафель. Они могут вас напугать. — Я в опасности? — Нет, — он улыбнулся. — Вы были благословлены, а это значит, что та сторона оставит вас в покое. — Та сторона? — Ну знаете, — он сделал очень выразительное движение бровями. Он показал вверх. Она задумалась об этом на мгновение. — Как насчет, ну, вашей стороны? Кто-то, кто не был в шоке, почувствовал бы себя очень странно, говоря это. — Ну, что ж, — он сменил позу в кресле, выпрямившись. Он полез в карман подкладки пиджака и вытащил листок бумаги. Это был чистый, сложенный лист бумаги. Она узнала его, она узнала его немедленно, и она была поражена тем, что он всё еще был нетронут. — Узнаете? — спросил он. — Ага. — Узнала, конечно. Она узнала этот лист бумаги, этот документ, с первого взгляда, даже когда он был сложен. Это был документ, который она давала каждому клиенту, в первый день, когда они приходили к ней. Это было ее информированное согласие. — Это контракт, — сказал он. Он развернул его и осмотрел. — Вы подписали его. Это контракт, который вы заключили. Со мной. — Вот блядь. Это привлекло его внимание, и она увидела, как он напрягся. Она подумала, что он ждет, как она снова начнет непрерывно материться. Когда он стал уверен, что это не так, он покачал головой. — Не волнуйтесь. Он совершенно безобидный. Я позаботился об этом, прежде чем позволил вам его подписать. Но всё равно… — Он сделал движение головой. — Контракт с кем-то вроде меня — для других это не хухры-мухры. Он даст им понять, что с вами не стоит связываться, если они не хотят меня злить. А они не хотят меня злить. Во всяком случае, не сейчас. «Не сейчас» сделало его речь менее обнадеживающей, чем, возможно, он намеревался. Она нахмурилась, когда он свернул соглашение об информированном согласии и отложил его. — Это не проблема, правда, — сказал он, пытаясь снова. — Вероятность изменений в вашей жизни очень низкая. Он очень плохо умел успокаивать. Обри Тайм показалось, что ее разум снова начинает нагреваться. Ей казалось, что она все еще в шоке, и она предполагала, что будет еще некоторое время. Но ей становилось легче думать, рассуждать, формулировать мысли, гипотезы и проблемы. — Почему я вас не боюсь? — спросила она. — Не знаю, — сказал он, и ей действительно показалось, что он не знал. — Не полезно для моей репутации. Она подумала об этом. Она была ошеломлена тем, что ей надо было о стольком подумать. — Я рад, что не боитесь, — сказал он. То, как он сказал это, напомнило ей об образе, который у неё часто всплывал, пока она работала с Кроули, образ напуганного и брошенного ребенка, ребенка, которого наказали за то, что он попросил абсолютный минимум, который ему нужен, ребенка, которым пренебрегали и которому приходилось умолять. Этот образ каким-то образом все еще казался ей подходящим и точным, несмотря на всё, что она теперь знала. Она улыбнулась. Она улыбнулась ему. В то же время, однако, ее разум все еще нагревался. Она оказалась более способной к мысли. Ей стало легче вспоминать, кто она, где она и что происходит. Теперь было так много, чего она поняла, и так много, чего она не поняла. Во многих отношениях она была в замешательстве и растерянности. Но, если бы она могла всё еще удержаться, крепко вцепиться, чтобы быть в безопасности, то только за одну мысль: она была профессионалом. Обри Тайм была профессиональным психотерапевтом. У нее было более десяти лет опыта работы с выжившими после травмы. Она серьезно относилась к своим профессиональным обязанностям и была обязана соблюдать требования своего профессионального этического кодекса. Ее профессиональный этический кодекс не был предназначен для охвата обстоятельств, в которых она в настоящее время оказалась. Но, тем не менее, он был разработан, чтобы быть применимым даже в непредвиденных обстоятельствах, и она была обучена использовать процедуру принятия решений для применения ее общих правил даже в самых необычных случаях. Это было то, что она должна была сделать сейчас. У нее была этическая обязанность быть профессионалом во время общения с клиентами. Она потерпела неудачу в этом: она, возможно, не смогла контролировать свое поведение раньше, но ее крики и мат были далеки от профессионализма, который она была обязана обеспечить. Она была обязана поддерживать надлежащие границы со своими клиентами. Кодекс этики, возможно, не предлагал физическое и психическое исцеление от сверхъестественного партнера её клиента в качестве примера, но ясно, что это считается нарушением границ. Она была обязана держать свое взаимодействие со своими клиентами сосредоточенным на их собственных терапевтических потребностях, и всё же весь разговор с тех пор, как она вернулась в свой офис, был сосредоточен на ее собственных потребностях, а не на его. Она была обязана практиковать только в пределах своей компетенции, а сейчас она была очень далека от всего, что доставляло ей чувство компетентности. Она все продумала и решила, что есть только один вывод. — Кроули… — она поколебалась. — Я не думаю, что мы можем продолжать работать вместе. — Что? — Это его удивило. Он этого не ожидал. — Почему? — Я не знаю, как вам помочь. — Конечно, знаете, — сказал он и он в это верил. — Еще как знаете. Она покачала головой. — Нет, видите ли… — она покачала головой еще немного. Она пыталась сосредоточить свои мысли. — Это… Это намного выше моего опыта. Вы ведь понимаете? Меня к этому, безусловно, не готовили. — Ошибаетесь, — сказал он, и она заметила полноту его голоса. Она бы задумалась о том, что означает эта полнота, если бы ее разум не был слишком переполнен. — Нет, нет. Разве вы не видите? Понимаете… — Она не могла вспомнить, что она пыталась сказать. — Понимаете, это… это просто… Понимаете, понимаете… — Она тяжело и глубоко вдохнула. Она почувствовала, как ее глаза расширились, а кожу стало покалывать. Ее конечности начали болеть, потому что они дрожали. «О, блин, — подумала она, — шок отходит». — Обри, Обри, — Кроули позвал ее. Он сел вперед на своем кресле, но не встал. Он повернул голову, пытаясь поймать ее взгляд, но она отвернулась. — Обри. Вы в порядке. — Он продолжал пытаться заставить ее взглянуть на него, но она качала головой, качала в разные стороны, она не смотрела ни на что. — Оставайтесь со мной, Обри. Вы здесь и сейчас, вы больше нигде, — сказал он. Его руки потянулись к ней, что напомнило ей, как другой схватил ее за руки. Это привлекло ее внимание. Она смотрела на его руки, посмотрела на них. Они не приблизились к ней, просто парили в воздухе, в пространстве между ними. Она почувствовала, что ее легкие стали гипервентилировать. Горло будто зажалось. — Обри. Травинка. Не делайте этого. — Его голос был тихим и настойчивым. Он пытался вернуть ее обратно. Он все еще пытался поймать ее взгляд и не мог. — Поговорите со мной, Обри. Просто поговорите. Вы ведь можете это сделать, верно? Она не думала, что сможет. — Давайте же. Хотя бы посмотрите на меня? — Должно быть, его тогда осенило. Он снял очки. Он снова вернулся к тому, чтобы попытаться захватить ее зрительный контакт. — Просто посмотрите на меня. Успокойтесь. Успокойтесь. Посмотрите на меня. Он не командовал и не приказывал. Он не просил. Он предлагал. И даже когда она начала тяжело дышать, даже когда она начала дрожать, она могла принять это предложение. Она посмотрела в его глаза. Она посмотрела в его глаза, его выразительные, обнаженные, испуганные глаза. Это были глаза, которые не могли скрыть боль, которую они держали. Это были глаза человека, который был одинок и напуган. Это были глаза, которые, как она знала, содержали отчаянные потребности, и это были потребности, которые она знала, как восполнить. На такие глаза она могла смотреть. — Правильно, вот так, — сказал он, слегка кивая, сохраняя зрительный контакт. — Вы в порядке, Травинка. Вы в порядке. Вы здесь, со мной? Посмотрите на меня. Я здесь, с вами. Она больше не дышала тяжело, но она должна была сосредоточиться, чтобы дышать медленно и глубоко. Она пыталась расслабить свои конечности. Тем не менее, у нее было достаточно умственных способностей, чтобы думать, что его формулировка была странной. «Здесь, со мной»? Где ей ещё быть? Почему он спрашивает, здесь ли она? «О», — подумала она. Потому что она вспомнила. Потому что, она вспомнила, так она ему сказала, в первый раз, когда они встретились. — Осмотрите комнату. Ладно? — он кивал, успокаивал, поддерживал. Его глаза все еще были на ней. — Найдите что-нибудь. Найдите и скажите вслух, что это такое. «О», — подумала она. В очередной раз. Потому что она знала, что он делает. Она чуть повернула голову в сторону. Она нашла глазами коробку салфеток. — Коробка салфеток, — сказала она. — Да, хорошо. Опишите её. Она улыбнулась. Она успокаивалась. Она возвращалась в какое-то равновесие. Но она улыбнулась не поэтому. — Это голубая коробка, и из нее торчит белая салфетка, — сказала она. — Ага. Хорошо. Одна есть, осталось четыре. Она усмехнулась. Она не могла ничего поделать. Ей было лучше. Она чувствовала себя лучше, и Кроули, этот злой, лукавый, слишком крутой сукин сын, пытался научить ее технике заземления, которой она научила его во время их первой встречи. 5-4-3-2-1: опишите пять вещей, которые вы видите, четыре вещи, которые вы чувствуете, три вещи, которые вы слышите, две вещи, запах которых вы чувствуете, и одну вещь, которую вы пробуете на ощупь. Он запомнил, и он помогал ей использовать её. — Нет, всё нормально. Всё хорошо, — сказала она. — Мне уже лучше. Так и было. Она очень устала, но она была спокойнее. — Хорошо, — он кивнул. Он выглядел испуганным и маленьким. Она была удивлена, насколько хрупким он мог быть, учитывая всё, что она теперь знала о нем. — Хорошо, — сказал он снова и снова сел на свое место. — Спасибо, — сказала она, и говорила серьёзно. Теперь она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы заметить, что он не бросал на неё театральный взгляд, не фыркал, не раздражался и не выражал недовольство ее благодарностью. Он просто принял её. «Прогресс», — подумала она. Обри подумала об этом, и ее мысли снова обратились к ее этическим обязанностям профессионального терапевта. Она подумала о нарушениях границ, которые они испытали сегодня. Она думала о своей некомпетентности. Но теперь она подумала и о сломленном и хрупком существе, сидящем перед ней. Профессиональный этический кодекс, которому она была обязана следовать, не просто предусматривал правила того, когда и как предоставлять услуги клиенту. В нем также прописан набор центральных ценностей, ценностей, предназначенных для руководства вертикальными действиями, даже когда сложные обстоятельства означают, что более конкретные правила не могут быть четко применены. Эти ценности включали в себя отсутствие вреда, или ценность безвредности, и благотворность, ценность работы по обеспечению выгоды. Обри Тайм, как профессиональный терапевт, была обязана помогать нуждающимся. Она была обязана не навредить. Она поняла, что если Обри Тайм прекратит свои терапевтические отношения с Кроули, у него будет мало вариантов для дальнейшего лечения. Он может найти другого атеиста, но тогда он столкнулся бы с той же проблемой, когда дело дойдет до правдивости. Он мог найти практикующего, который был религиозным, но она могла только представить, как плохо дело пойдет. Скорее всего, он не сделает ни того, ни другого. К этому моменту в их отношениях Обри Тайм нравилось верить, что она понимала Кроули довольно хорошо, даже если теперь она понимала, как сильно она не понимает его. Она верила, что точно понимает, что он будет делать, если она перестанет рассматривать его как клиента: ничего. Он бы ничего не сделал. Он останется один, без помощи. Он принял бы это как приговор на продолжающиеся мучения. Она так не поступит. Она не отвергнет Кроули. Она знала — или, по крайней мере, мельком увидела — точно, сколько вреда может причинить ему такой отказ, учитывая то, что она теперь знала. — Я минуту назад не рассуждала здраво, — сказала она. Она была утешена тем, как нормально ее голос звучал в ее ушах. — Прошу прощения. Мы можем продолжать работать вместе. Она увидела, как он кивнул. Это был маленький, медленный кивок. Это был своего рода кивок, который говорил: «Ты была очень близка к тому, чтобы причинить мне боль». Она поняла этот кивок. — Однако нам придется пересмотреть наши границы, — сказала она, пытаясь проработать всё, что нужно будет сделать. Было так много, а она слишком устала. — Нам предстоит многое обсудить. Мне придется многое обдумать. Часть ее разума, решающая головоломки, начала оживляться. Теперь у нее было много загадок, к которым нужно найти решение. — Думаете, будете готовы к следующей неделе? — спросил он. — Ну… — Она не была уверена. — Давайте встретимся на следующей неделе, несмотря ни на что. Посмотрим, как всё пройдет. И дальше по ситуации. — Хорошо, — сказал он. По тому, как он это сказал, и по тому, как он начал поворачиваться на своем месте, она поняла, что он собирается встать. Он собирался уходить. Это поразило её: это было не правильно. Что-то тут не так. — Подождите, — сказала она, поднимая руку, чтобы остановить его. Он уселся. Он будет ждать ее, поэтому она дала себе время, чтобы привести мысли в порядок. Она позволила этому чувству неправильности срастись, пока оно не стало понятным. Затем она снова посмотрела на него. — Вы не сделали самого главного, — сказала она. — Чего? — Того, что вы пришли сделать. Вы не сказали мне правду. Он посмотрел на нее взглядом, который говорил: «Ты серьезно?» Она была серьёзна. — Вы не сказали. Вы не сказали мне. Вы сказали, что хотите поступить правильно, но пока не сделали этого. У нас не будет времени обработать всё сегодня вечером — я уверена, что сейчас мы далеки от часа. Но вы пришли сюда, чтобы сказать мне кое-что, и поэтому я думаю, что вы должны это сделать. — А, — сказал он. Он подумал, а потом выглядел так, будто понял. — Вы можете? — спросила она. Он кивнул. — Ладно. Она выпрямилась в своем кресле. Она приняла позу, подходящую для профессионала, который работал с клиентом. Она хрустнула шеей и посмотрела на него. Она была готова. Он тоже выпрямился и посмотрел ей в глаза. — Обри Тайм, — сказал он, — я был создан до образования Земли. Я был ангелом. Я упал с небес и стал демоном Ада. Я змей Эдема. Это то, чем я являюсь. Это то, чем я всегда буду. Я — демон. Она позволила словам повиснуть в воздухе между ними. Она улыбнулась. — Да, — сказала она. — Спасибо. Спасибо, что поделились этим со мной. Для меня это очень много значит. Она сказала это, потому что это было правдой. Она сказала это голосом, полным сочувствия и сострадания, потому что это было то, что она была обучена делать, потому что это было то, что нужно ее клиенту, потому что это было то, чего требовал момент. Она сказала это, потому что она была профессиональным психотерапевтом, и это была ее работа. — Увидимся на следующей неделе, — сказала она.