Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

— Хорошо. Ладно. — Она заглянула в блокнот, который держала на коленях. У нее была ручка в одной руке, чтобы она могла писать заметки. — Потерпите меня. Я пытаюсь во всём разобраться. — Не торопитесь, — сказал он, лениво и немного скучающе. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Его осанка порадовала бы Фрейда. — Вы потеряли Антихриста. — Монахини потеряли Антихриста, насколько я могу судить. — Как вообще можно потерять Антихриста? — Это вы монахинь спросите. — Антихрист был у вас. — В корзине. На заднем сидении машины. — Вы доставили Антихриста. — Лично передал в руки монашки. — А потом вы его потеряли. — Монахини его потеряли. — Так как же монахини его потеряли? — Ну, возможно, я мог бы сделать больше. — Она поняла: поскольку она возложила ответственность на монахинь, он мог спокойно признать свою собственную роль во всем этом. — Мог бы остаться и проследить. Я мог бы выдать себя за доктора, передать его нужным родителям. Так поступил бы настоящий демон. Они работали уже несколько недель над изложением травмы Кроули. Процесс был медленным, порой разочаровывающим, и всегда совершенно беспорядочным. Он настаивал на том, что всё это правда, и она в основном верила ему. Он настаивал на том, что всё это произошло в ее собственной жизни, что она, должно быть, была в курсе в то время. Она просто не могла этого вспомнить — видимо, почти никто не мог. Он не лгал, но это была та ещё пища для мозгов. Большую часть своего времени, работая вместе, Обри Тайм предполагала, что изложение травмы будет сосредоточено вокруг одного события — пожара, который длился не более нескольких часов. Однако чем больше рассказывал Кроули, тем больше она понимала, что всё гораздо сложнее. Прошла целая неделя событий, которые могли по отдельности привести к серьезным травмам с предшествующими одиннадцатью годами соответствующего роста. Это был буквально конец света, и Кроули сыграл в нем главную роль, а такие вещи нелегко пережить. Иногда она возвращалась и листала все свои старые записи, ещё до того, как узнала то, что знает теперь. Она начинала понимать, как редко он когда-либо лгал. Они назвали книгу, которую они писали, чтобы потешить его надеждой и помочь ему обработать его изложение о травме. Первым пробным названием было «Энтони и ужасный, кошмарный, нехороший, очень плохой день». Она предложила ему попробовать еще раз. Его вторая попытка была «Горький край, на котором мы балансировали». Она заставила его попробовать в третий раз. Чем больше они работали над книгой, тем больше Обри Тайм начала узнавать, как он описывает вещи. Он колебался между несовершеннолетним и возвышенным. Он предлагал либо самые незрелые и упрощенные описания вещей, либо без каких-либо видимых сложностей переходил в буквальную поэзию. Однажды она подразнила его, предполагая, что Шекспир был его псевдонимом, и его это не удивило. Им обоим потребовалось усилие, чтобы найти форму выражения, которая была бы простой и описательной. В конце концов они согласились на «Когда миру не пришёл конец». Разобравшись с названием, они перешли к оглавлению. Оглавление книги Кроули было таким: 1. Нежеланная честь 2. Одиннадцать лет вместе 3. Пса нет 4. Потенциальных клиентов нет 5. Эстрада 6. Тот ещё беспорядок 7. Пожар 8. После пожара 9. Мой Бентли 10. Пацан в порядке 11. [Удалено] 12. Ритц 13. В отставке Получилось дольше, чем она обычно хотела, чтобы было изложение о травме. Пять глав, с ее точки зрения, было бы лучше, но ей пришлось признать, что он мог описать более чем пять глав значимых событий. Сначала она предположила, что он добавил отредактированную главу только для того, чтобы всего было 13 глав. Однако он заверил ее, что это — настоящая глава, которая ему очень дорога и что он не может поделиться ею с ней. Он заверил ее, что это вопрос жизни и смерти, что он никому не скажет, особенно человеку, и особенно человеку, иначе обе стороны могут распознать, что он имеет с ним связь. Он заверил ее, что если это будет чем-то меньшим, чем его и Азирафеля, и её собственная безопасность под угрозой, он расскажет ей. Она поверила ему. Она не надавила. Она оставила эти заверения в карточном каталоге, где им и было место, и не обращала внимания ни на что из того, что она могла бы почувствовать по поводу доводов, которые он дал. У неё постоянно болела голова. Она слишком часто принимала аспирин. Она слишком уставала. Она ненавидела своё дерево. Конечно, она держала всё в себе. Она держала всё это подальше. Она позволяла себе справляться с этим в свое личное время и следила за тем, чтобы ее справление не мешало её профессиональным обязанностям. Она лучше научилась оставаться сосредоточенной во время работы, несмотря на боли и усталость. Обри Тайм делала свою работу. — Так, подождите. — Она положила ручку на блокнот. Так она дала понять, что они собираются отойти от темы. — Я думаю, что мы должны поговорить об этом. — Угу, — ответил он смиренно, но не согласно. — Настоящий, — повторила она, хотя ей, вероятно, следовало бы повторить всю фразу, которую он использовал. Впрочем, она не собиралась этого делать. — Я так и сказал. — А вы не… настоящий? Он наклонил голову вертикально, чтобы он мог посмотреть на нее. — А вы как думаете? Она-то знала, что она думала. — Я спрашиваю вас. — Конечно, я не настоящий демон. — И как вы к этому относитесь? Он издал сложный, многотонный стон. — Вот так, да? — сухо спросила она. — Как насчет этого. Вернемся к тому моменту, когда вы узнали, что Антихрист пропал. Он издал другой, столь же сложный стон. — О чем вы тогда думали? — Я думал, что нам всем пиздец, мы все умрем, мир кончается. — Ага. Понятно. — Это не было неожиданностью. Это, как она поняла, когда они работали над книгой, было отвлечением, тактикой, чтобы свалить. — Что вы думали о себе? — Я много чего думал. — Так давайте пройдемся по этому. — Теперь, когда всё закончилось, конечно, я думаю, что все прошло именно так, как Она хотела. Она просила о его современных суждениях, и он их не предоставил, но она также очень интересовалась, когда он ссылался на Нее. Это раздражало, насколько хорошо он умел отвлекать. — А это хорошо? Он подумал об этом. — Не уверен. Точно сказать не могу. — Его губы слегка дернулись вниз. Он откинулся назад и снова посмотрел вверх. — Или, ну, это же Она, так что, конечно, хорошо, иначе быть не может. — Вы действительно в это верите? — спросила она, потому что была удивлена. Потому что она не могла поверить, что Кроули говорил так уважительно. — Эх, — ответил он. Она решила, что не собирается указывать на эту проблему. Не сейчас. — Тогда. В день… — она остановилась, чтобы проверить записи, — …вечеринки на день рождения? Вы узнали, что Антихрист пропал. Что вы думали о себе? — Я думал… — начал он. Он смотрел вверх, но не на нее, но она видела, как работает его челюсть. Она видела, как пальцы на его руках изгибались внутрь, ногти царапали ткань подлокотников его кресла. Он пытался заставить себя быть честным. Для него это всегда был физический процесс. — Я думал, — повторил он, прежде чем продолжить. Его голос был тихим. — Что порчу всё, к чему прикасаюсь. Она тяжело вздохнула, словно её ударили. Должно быть, он чувствовал себя так, когда сказал это вслух. — Ай, — сказала она. — Эх, — сказал он или, вернее, пробормотал, словно мог вернуть честность, которой он только что поделился. Он поднял руку и сделал махающий жест, словно пытаясь разогнать слова вокруг себя. — Больно думать о таких вещах, — сказала она, потому что это было правдой, потому что таким клиентам, как Кроули, часто приходилось напоминать о том, что было правдой. — Но тот факт, что мы это думаем, не делает это правдой. Он не ответил. — Это правда? — спросила она. Она хотела, чтобы он дал ответ, дал верный ответ. Она хотела, чтобы он услышал, как он дал ответ. — …Эх, — ответил он. Он сделал еще один махающий жест, как будто хотел удалить её вопрос из воздуха вокруг него. — По шкале от одного до десяти, — подтолкнула она, — насколько верно то, что вы портите всё, к чему прикасаетесь? Он был тих и спокоен, и сидел лицом вверх целых десять секунд. Затем он глубоко вдохнул и переместился. Он перешел в более вертикальное положение, его более обычную позу. Она увидела, что его лицо было расслабленным от каких-то глубоких эмоций, что-то вроде беспокойства. Он смотрел на нее. — От одного до десяти, — повторила она тихо. У неё болела голова. — Вы ведь можете доказать, что я неправ, — он сказал это так, словно умолял. — Азирафель, — ответила она, быстро и готово. Слишком быстро и готово. Ей следовало потребовать, чтобы назвал цифру по шкале. Она не должна была клюнуть приманку, принимать его испытание. Но выражение его лица заставляло ее чувствовать себя очень уставшей или что-то вроде усталости, и она не хотела пытаться обдумать, почему он сказал то, что сказал, что это может быть за код, что он пытался заставить её понять. Он ничего не мог сказать, чтобы она могла понять. — Он не считается. — Конечно, считается, — сказала она, теперь позволяя себе чувствовать раздражение, а не усталость. — Нельзя сбрасывать со счетов доказательства только потому, что они противоречат вашей гипотезе. Он улыбнулся ей. Это была грустная улыбка. Это была осмысленная улыбка или, по крайней мере, улыбка, которая выглядела так, будто он хотел, чтобы она была значимой. Она отказалась исследовать её значение. Она не могла позволить себе изучить её значение. Обри Тайм была профессионалом. Она также была человеком и переживала тяжелые времена лично. Она уделяла много времени тому, чтобы справиться, когда она была дома, в свободное время, но не на работе. Она не позволяла ей справляться с ее профессиональными обязанностями. Она была осторожна. Она имела контроль. Итак, её клиент, Кроули, не мог ничего сказать ей. Он ничего не мог знать о её личном времени, о котором он мог пытаться поговорить с ней, пытаясь сказать это с этой гребаной грустной улыбкой. Ничего такого. — Еще не поздно, Травинка, — сказал он тихим и грустным голосом, и ей нужно было побыть одной, чтобы она могла справиться, потому что он заставлял её нуждаться в справлении. — Просто докажите, что я не прав, — взмолился он. *** — Думаю, сегодня нам стоит заняться чем-то другим, — сказал он, садясь. Он сказал это уверенным, непринужденным тоном, который заставил ее понять, что он это спланировал. — И чем же? — спросила она, готовая подыграть ему. — Думаю, вам стоит меня проверить, — он кивнул, довольный своим планом, и хлопнул руками по подлокотникам кресла. — Алкоголизм. Проверьте меня на наличие алкоголизма. — Серьёзно? — она была удивлена. Они говорили о его потреблении алкоголя в прошлом, и он был совершенно уверен, что он доволен своими привычками. — Что-то недавно изменилось или…? — Ну, сами знаете, береженого Бог бережет, — сказал он, слишком небрежно кивнув. — Разве алкоголизм не является довольно распространенной реакцией на травмирующий опыт? Это то, что я прочитал, по крайней мере. Энтони Дж. Кроули, этот раздражительный, инфантильный сукин сын в форме бунтаря, сидел напротив нее, и он только что признался в чтении. Она прижала язык к одному из своих клыков, наблюдая за ним, пока он смотрел на нее. Обри Тайм не хотела проверять его на наличие алкоголизма. Обри Тайм никого не хотела проверять на наличие алкоголизма. Обри Тайм не хотела думать об алкоголизме. — Давайте, — сказал он, и в его голосе было что-то вроде скрытого намерения. — Будет весело. Не будет. Проверка на расстройства, связанные с употреблением алкоголя, не доставляет удовольствия. Никто не считал их веселыми. По тому, как он это сказал, стало ясно, что он определенно не ожидал, что будет весело. Для него это был как вызов или, возможно, насмешка. Ей это не понравилось. — Хорошо, — сказала она. Она скрестила ноги, переместившись в кресле, и оперлась подбородком на руку. Он победил. — Сколько ночей в неделю вы пьете, примерно? — Хм, — сказал он, как будто он был недоволен вопросом, как будто это было не совсем то, что он только что попросил. Он выглядел так, будто его план шел не так, как он хотел. Ей не понравилось, что у него есть план. — Разве у вас нет, например, контрольного списка? — До этого дойдем позже. — Нет, мне бы очень хотелось, чтобы у нас был именно контрольный список. — Он несколько раз щелкнул языком по зубам, словно подумав, и начал поворачивать голову, оглядывая ее кабинет. — У кого-то такого набожного, как вы, наверняка где-то должна быть Библия… Она подняла бровь. — А! Вот она, — сказал он, видимо, заметив то, что хотел. Он встал со своего места таким образом, что встал полностью вертикально, и подошел к книжной полке у ее стола. Ей не хотелось, чтобы он взаимодействовал с ее книжной полкой, ее книгами или чем-то еще, но она не сделала ничего, чтобы остановить его. Он достал с ее полки «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, пятое издание». Руководство не предоставляет оценку для выявления нарушений, связанных с употреблением алкоголя. Было доступно множество инструментов для проверки, и она могла бы показать ему, где она хранит те, которые она использовала, но она этого не сделала. Это был его план, его игра, поэтому она позволила ему играть по его правилам. — Хорошо, — сказал он, сев обратно и положив руководство на колени. Он начал листать его. — Алкоголь… Алкоголь… — Он нахмурился и посмотрел на нее. — Почему оно не в алфавитном порядке? Она фыркнула со смеху. — Страница четыре-восемьдесят. Оно где-то там. Он кивнул и перелистнул страницу. — «Расстройства, связанные с веществами и вызывающие привыкание», — прочитал он название. — Звучит нормально, не находите? Она поняла, что он начал читать страницу. В таком случае ему потребуется целый день, чтобы найти то, что он хочет. Она протянула руку. — Дайте мне. — Нет, — сказал он и притянул руководство к себе. Это была его игра, и он собирался играть в нее по своим правилам. — Я сам найду. — Вы пропустили несколько страниц. Просто поищите заголовок «Расстройства, связанные с алкоголем». — Хм… — сказал он, следуя ее совету. — Нашёл! «Расстройства, связанные с алкоголем». Расстройство, вызванное употреблением алкоголя, прямо под ними. Интересно, а почему бы не назвать просто алкоголизмом? Она пожала плечами. Были причины. Но она знала, что на самом деле они ему не интересны. — Так-с, — сказал он, оседая, кладя тяжелую книгу на колени. Она не могла представить, как можно читать такой технический текст, надев солнцезащитные очки. — «Диагностические критерии», — зачитал он, а затем посмотрел на нее, чтобы проверить, слушает ли она. Она показала, что слушает. Она также показала, что не впечатлена. — «Проблематичный характер употребления алкоголя, приводящий к клинически значимым нарушениям или истощению, проявляется как минимум в двух следующих случаях, возникающих в течение двенадцатимесячного периода…» — Он остановился. Он посмотрел на нее. — Итак, мы ищем как минимум две проблемы за последний год. — Клинически значимые проблемы, — уточнила она. — Хм, — сказал он недовольно. Он вернулся к чтению. — «Один. Алкоголь часто употребляется в больших количествах или в течение более длительного периода времени, чем требуется». — Он посмотрел на нее. — Ну? — Как вы думаете, на что это похоже? — спросил он. Он спросил это так, словно хотел, чтобы она это представила, и она была совсем не впечатлена. — Это вы мне скажите, — сказала она. Он посмотрел на нее еще несколько секунд, но не ответил. Он вернулся к книге. — «Два. Присутствует постоянное желание или неудачные попытки сократить или контролировать употребление алкоголя». Это не подходит, — рассудил он, даже не останавливаясь, как будто это было очевидно. — «Три. Большое количество времени уходит на действия, необходимые для получения алкоголя, употребления алкоголя или восстановления от его последствий». А это уже интересно, не находите? — он снова посмотрел на нее. — Почему вы так говорите? — спросила она. — Как вы думаете, что считается «большим количеством времени»? — А как вы думаете? — Ну, а откуда мне знать? — спросил он, и в его вопросе была притворная невинность, которая заставила ее зубы сжаться. — Мне нужно сравнение, верно ведь? Невозможно ведь узнать, много ли времени ты тратишь на что-то, если не знаешь, сколько времени на это тратят другие? Она не ответила. Она всё еще подпирала голову рукой. Она все еще не была впечатлена. — Итак, дайте мне сравнение, Травинка, — он слегка наклонил голову, чтобы показать, как внимательно он на нее смотрит. — Как насчет вас? — спросил он, и он спросил это так, как будто эта идея только что пришла ему в голову. Очевидно же, что это было не так, и она разозлилась. — Скажите мне, сколько времени вы тратите на… «действия, необходимые для получения алкоголя, употребления алкоголя или восстановления от его последствий». Она не ответила. — Чтобы я мог использовать в качестве сравнения, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — Вот и всё. Разве люди не всегда попадали в неприятности, играя в игры по правилам демона? Как она это не предвидела? — Зачем всё это? — спросила она, и ее голос был полон опасности. Она переместилась, села прямо. Она была готова нанести удар в случае необходимости. — Мы просто проверяем, не развилось ли у меня расстройство, связанное с употреблением алкоголя, верно? — его голос был таким простым, таким слащавым и невинным, а выражение его лица было абсолютно невинным, как будто он ничего не скрывал, как будто ничего не пряталось под поверхностью, как будто он не подбадривал ее заглянуть под него. — Всего лишь часть ваших профессиональных обязанностей, верно? Чтобы убедиться, что у вашего клиента не возникло каких-нибудь саморазрушительных тенденций? — Зачем всё это, Энтони, — настояла она, чувствуя себя еще опаснее. Он продолжал смотреть на нее. Он продолжал таращиться на нее. Его челюсть работала, и она узнала, как работала его челюсть, потому что она работала так, как раньше, когда он не мог сказать ей правду, когда было слишком много недосказанного, когда он избегал запретных разговоров. — Это вы мне скажите. Он выложил эти слова в пространство между ними, низкое и толстое, и они поразили ее, как кусачки, прорезающие слишком тугую проволоку. Она почувствовала, как нарастает пылающий гнев, который она игнорировала, отрицала, скрывала с тех пор, как он впервые упомянул алкоголизм. Она вдохнула сквозь стиснутые зубы и ей захотелось презрительно улыбнуться. — Вы следите за мной? — спросила она... нет, обвинила. — Что? — Он выглядел ошеломленным, но он заслуживал не меньшего. — Вы преследуете меня? — Конечно, нет, — сказал он, и у него хватило смелости поглядеть искоса, чтобы выглядеть так, будто она оскорбила его. — Брехня, — сказала она. — Брехня чистой воды. Неважно, что вы делаете, вы не имеете права. — А что я делаю? — повторил он. — Это называется преследование. — Ей хотелось рычать. — Это нарушение. Это… Он оборвал ее глубоким шокированным смехом. Он смеялся. Он смеялся над ней. Он покачал головой под этот смех, смех, который говорил: «Не могу поверить, что ты такая дура». И это был именно тот смех, который заставил слова «Вон из моего кабинета и никогда не возвращайся!» появиться на ее губах. Но прежде чем она успела их выпустить, он снял очки. Он снял солнцезащитные очки и посмотрел ей прямо в глаза. В его глазах была доброта, милость, которая заставила ее понять, что она неправильно истолковала его смех. — Я не преследую вас, Обри, — сказал он, и он был честен. Это был тот тип честности, который успокаивал. Стабилизировал. Она ненавидела. Она ненавидела, что это работало. Она немного откинулась на спинку стула. — Я бы не стал. — Он закрыл руководство на коленях, его интерес к нему полностью пропал. Он бросил его на крайний столик рядом со стулом. — Это было бы нарушением, вы правы. Вот почему я бы не стал этого делать. Она должна была признать, она знала это. — Это просто… разве вы не понимаете? — он отвел взгляд в сторону, как будто пытался думать. Затем он повернулся к ней и наклонился вперед в своем кресле. — Я, может, и в отставке, но у меня за плечами более шести тысяч лет опыта, Обри. Он сделал паузу, чтобы дать ей шанс ответить. Она не ответила. — Я изобрел саморазрушительные тенденции человечества. Думаете, я не умею их замечать? Это было похоже на рану, и она усердно старалась этого не показывать. — Думаете, я не знаю, когда я их вдохновляю? Он снова подождал ее ответа. Она глубоко вдохнула, а затем выдохнула. Она чувствовала себя очень уставшей, у нее болела голова, и ей нужно было справиться, и это именно то, о чем он заставлял ее думать. — Кроули, — сказала она, тихо, но твердо. Хорошей новостью было то, что у нее был сценарий для такого рода вещей. Она никогда не попадала в подобные ситуации, но это — достаточно близко. Она могла следовать сценарию. — Спасибо за вашу заботу. Отношения между нами очень важны, и я стараюсь показать, насколько важна для нас работа, которой мы занимаемся. И давайте начистоту, между нами сугубо профессиональные отношения. — Да, — он кивнул в полном, готовом согласии. — Верно. Это — профессионально. Это не было частью сценария. Когда ей приходилось произносить эту речь перед клиентом, он должен был выглядеть немного грустным или обиженным, немного пристыженным, и тогда они могли идти дальше. Он не должен был быть таким уступчивым. Она прищурилась. У нее было подозрение, что это не было частью его первоначального плана. Он пришел сюда с планом — или, возможно, с большей вероятностью, с половиной плана и верой в свою способность импровизировать. Вот уж он импровизировал так импровизировал. Он изменил свой подход, легко, как вода, текущая вниз по склону. Он работал, и она могла определить компетенцию, когда видела её. Очень тяжело оспорить кого-то, когда всё, что этот человек делает — это соглашается с тобой. — Мы сейчас разговариваем как один профессионал с другим, — сказал он, так спокойно, так разумно, так компетентно. Она должна была напомнить себе, о чем они говорили. Это было то, о чем она не хотела говорить. Это было что-то, что не имело профессионального значения. Это было что-то, что не имело никакого отношения к его терапевтической работе, и поэтому такого рода вещи не следует поднимать в этой профессиональной обстановке. Это было против ее этического кодекса — ее профессионального этического кодекса, ее личного этического кодекса — впустить ее личные проблемы в терапевтическое окружение. — Моя личная жизнь — это моя личная жизнь, — сказала она. — Ну, понимаете… — он слегка вздрогнул, как будто сказал: «Я хочу помочь тебе, но правила есть правила». — В том-то и дело. Знаете, как вы профессионально интересуетесь моей личной жизнью? Как мы проводим здесь все время, обсуждая всевозможные личные, интимные подробности обо мне? Потому что это то, что позволяет вам делать свою работу? Он хотел, чтобы она ответила, согласилась. Потому что так ты попадаешь в ловушку. Она молчала. — Моя работа такая же, — продолжал он. — У меня профессиональный интерес к личной жизни тех, кто в настоящее время находится в процессе самоуничтожения. Обри Тайм была профессиональным психотерапевтом. Она делала свою работу, и она делала её хорошо. Она была ориентирована на карьеру, она всегда была ориентирована на карьеру. Когда он сказал «самоуничтожение», это было похоже на удар в грудь. — Вы в отставке, — сказала она. Он пожал плечами. — Думаете, вы перестанете быть профессионалом, когда уйдете в отставку, Обри Тайм? Она чувствовала себя тяжелой, совершенно не в себе и совершенно неподготовленной ко всему, что происходило. Она хотела вернуться к чувству гнева, которое чувствовала раньше. Было бы легче, если бы она могла злиться. Было бы проще, если бы он просто перестал говорить правду. — Всё, о чем я прошу, — сказал он, аккуратно и точно, — это чтобы вы заботились о себе, чтобы вы действительно достигли пенсионного возраста. Она не была идиоткой. Она понимала. Она не специализировалась на лечении зависимости, но она всё понимала. У нее было профессиональное понимание взаимосвязи между травмой и склонностью к токсикомании. У нее было профессиональное понимание того, как прогрессирует злоупотребление алкоголем и как оно влияет на организм человека, и как оно может полностью уничтожить кого-либо, даже если этот человек никогда не позволит алкоголю разрушить ее карьеру. Как будто она не знала. Как будто ей не было плевать, лишь бы карьера была. Как будто она знала какой-нибудь другой хренов способ справиться. — Думаю, на сегодня хватит, — сказала она. Ей хотелось развалиться в своем кресле. Она чувствовала себя лишенной своих профессиональных способностей. Она чувствовала себя лишенной всего. Он повернул голову, чтобы посмотреть на часы. Он сделал это очень демонстративно. Какой же он порой мудак. — Мы работаем по 50 минут, — сказал он. — Я сегодня для вас бесполезна. Вы… — Она собиралась сказать: «Вы погубили меня». Она надеялась, что он этого не заметит. — Вы вымотали меня. — Так давайте просто поговорим, — сказал он, пожав плечами, и жестом руки сказал: «Вот всё, что я могу предложить». — Поговорите со мной, Травинка. — Нет, — сказала она. Это не был отказ. Никакой язвы, это не было требованием. Это были просто основные правила. — Один профессионал с другим, — попытался он снова. Он посмотрел на нее с надеждой, с добротой. Он хотел помочь. Он предлагал альтернативный набор основных правил. Все, что ей нужно было сделать, это принять. Все, что ей нужно было сделать, это сдаться, забыть, что это противоречит ее этическому кодексу, что это неправильно. Все, что ей нужно было сделать, это позволить ему делать свою работу. — Нет, — повторила она. Ее профессионализм был ее щитом, но он был также нечто большее. Он также был всем, что у нее есть. *** Вторая мировая война оставила психологам и социологам очень большой вопрос, вопрос, который можно финансировать за счет грантов, вопрос, который приводит к интересным и публикуемым исследованиям моральной психологии. Вопрос следующий: какого черта было не так с обычными немцами? Было предположение — очень легкое предположение, утешительное предположение, предположение, которое любой из нас сделает при правильных обстоятельствах, — что-то, наверное, было не так со всеми этими обычными немцами. В конце концов, они перешли на сторону зла. Они аплодировали Гитлеру. Они доносили на своих соседей. Они участвовали в геноциде. Очень трудно представить, как кто-то может сделать такое, как кто-то может согласиться на убийство и пытки, как кто-то может вообще оправдать других в убийстве и пытках. После Второй мировой войны множество исследователей сидели и смотрели на имеющиеся доказательства, и они пытались определить, как могло произойти нечто вроде Холокоста. Одним из классических текстов, вышедших из этого исследования, было «Исследование авторитарной личности». Предполагается, что некоторые люди просто психологически предрасположены к фашизму. Это была личностная черта, готовность следовать властям, и так получилось, что Германия наполнилась людьми, которые имели эту личностную черту. Книга была неправильной. И оскорбительной. Обычные немцы, даже во время Холокоста, были обычными. Спустя семьдесят лет эмпирической социальной психологии, включая множество очень театральных и неэтичных исследований, о которых каждый студент, изучающий начальную психологию, получает удовольствие от изучения, и мы поняли, что в действительности нет ничего особенного в способности к злу. На самом деле, очень легко заставить человека пойти против его морального кодекса, сделать то, что он считает неправильным. Это не требует искушения; это не требует сверхъестественного существа, шепчущего в ухо. Нужен просто правильный набор обстоятельств, правильный набор внешних условий. Это почти как будто бы у всех нас есть эта способность внутри нас, способность творить зло, как будто бы она была встроена в нас из какого-то первоначального плана. Обри Тайм не верила в зло. Или, возможно, верила. Сложно сказать. Но она верила в социальную психологию. Она верила в эмпирические науки. Она верила в результаты экспериментов Милгрэма, даже если сама никогда не проводила такие эксперименты или, по крайней мере, она не хотела бы оказаться готовой проводить такие эксперименты. Она верила в силу сострадания и понимания, и она считала, что, возможно, лучший способ избежать когда-либо совершения зла — это работать, чтобы понять его, что привело к нему, как оно было мотивировано и как оно было совершенно естественным, совершенно человеческим ответом на определенные типы обстоятельств. Обри Тайм считала или, по крайней мере, пыталась верить, что лучший способ избежать нарушения своего морального кодекса — просто избегать тех обстоятельств, которые могут привести к такому поступку. Чтобы заставить человека делать то, что он считает неправильным, не нужно обращаться к его базовым инстинктам. Не нужно махать перед носом всеми его заветными желаниями. Нужно просто дать намек на ожидание. Нужно просто предположить, что, возможно, нет разумной альтернативы. И это легче всего, когда человек уже напуган и одинок, нуждается, не знает, что делать, в замешательстве и растерянности. *** Три недели. Они продолжали работать над его изложением о травме. Это была медленная работа. Они продвигались очень медленно. Для такой работы было целесообразно идти медленно. Три недели, и каждый сеанс он смотрел на нее определенным образом, словно он знал. Словно он знал, что она знает. Словно всё, что он должен был сделать, это подождать. Кроули, как она начала понимать, имел значительный профессиональный опыт в ожидании. *** Она пригласила его в свой офис. Она закрыла за собой дверь. Она постояла у двери, пока он не растянулся в своем кресле, а затем она села на свой стул. Она посмотрела на него. Он ждал ее. — Слушайте, — сказала она. Её трясло. Её не трясло. Может быть, ее голос дрожал. Она могла его контролировать. — Давайте поговорим о дереве. Его немедленным ответом было снять очки, сложить их и положить в карман пиджака. Она ненавидела это. Она хотела, чтобы он их не снимал. Она не хотела смотреть ему в глаза. Он кивнул ей. — Вы хорошо знаете растения, верно? — Это было оправдание. Рационализация. Она точно понимала, что делает. — Работаю с ними вот уже шесть тысяч лет, — сказал он. Он точно понимал, что она делает. То, что она делала, было неправильно. Она ненавидела себя за это. — Оно не в порядке, — сказала она. Ее голос дрожал. — Я знаю, — сказал он. — Вы сказали, что оно благословенно, не так ли? Вы сказали, что всё здесь было благословенно, благословенно больше, чем что-либо за несколько веков. — Он не так сказал. Они оба знали, что это не то, что он сказал. Это было неправильно. — Разве не должно быть всё хорошо? Он улыбнулся ей. Это была грустная улыбка. Это была сострадательная улыбка. — Боюсь, благословения не так работают. Они помогают только в определённых ситуациях. Могу поспорить, что у вашего дерева в последнее время не было проблем с поиском хороших мест для парковки… — Как же это глупо. — Бьюсь об заклад, если оно получало какие-нибудь травмы, то удивлялось тому, как быстро они заживали. И, кроме того, если бы ваше дерево купило овцу, держу пари, оно бы обнаружило, что все её ягнята полностью белые. Она нахмурилась. — Знаю, это уже давно не используют. Азирафель действительно постарался на славу. Ей нечего было ответить на это. — Благословение, разумеется, не делает дерево непобедимым. Плохие вещи все равно случаются с благословенными деревьями. Благословения не удерживают деревья от самоуничтожения. И они также не являются последним словом, когда дело дойдет до того, что произойдет после того, как дерево умрет, поэтому будьте осторожны и с этим. Глупость самая настоящая. — Что я должна сделать? — спросила она. — Найти специалиста? — предложил он. Он обвел жестом комнату, эту комнату. Он всё еще притворялся, но давал понять, что имел в виду. — Я не могу сказать специалисту, что… — она сделала паузу, пытаясь найти правильные слова. Потом она поняла, что ей не нужно. — Вы же знаете, я не могу поговорить со специалистом. Он знал. Она по его глазам видела. Он ничего не мог скрыть с открытыми глазами. Она могла видеть абсолютно всё, что он чувствовал. Это было неудобно. — Азирафель? — предложил он. — Нет, — ответила она быстро и решительно. — Он безобиден, обещаю. Она покачала головой. — Нет, дело не в этом… — Еще как в этом. Но дело было и в кое-чем еще. — Он… — Она указала на него. — Он связан с вами. Это было бы слишком сложно. — Всё и так уже сложно, — сказал он. Он не звучал разочарованно или требовательно. Она поняла, что это было частью его профессиональной компетенции: он не требовал. Он действительно мог быть очень добрым. То, что она делала, было неправильно. — Слушайте, — сказал он, меняя тактику. — Вы эксперт, верно? Вы знаете, как делать свою работу. Итак… Делайте свою работу. Что бы вы сделали, если бы были вашим же клиентом? Она покачала головой. — Если бы кто-то пришел сюда со всем, что происходит с вами, что бы вы ему сказали? — Я даже не знала бы, с чего начать. — Конечно, знали бы! — Его оптимизм не был заразителен, но милым. — Моя работа не так проста, как вы думаете, — сказала она. — Я не говорил, что она проста, просто сказал, что вы справились бы. — Она видела, как у него появилась идея. — Мы можем попробовать прямо сейчас. Она позволила ему увидеть, что она подозрительна. — Я буду притворяться вами, — продолжил он. — А вы… тоже будете собой. Мы оба будем вами. Она закатила глаза. Он начинал веселиться, и ей это не нравилось. — Я мог бы изобразить ваше лицо, если хотите. Говорить вашим голосом. — Нет! — ужаснулась она. Он улыбнулся. Он дразнил ее. — Не волнуйтесь. Я бы не стал. Он не сказал: «Я не могу». Он сказал: «Я бы не стал». Ей пришлось сидеть с этим. — Давайте. Подыграйте мне, — он сменил позу на стуле, сел прямо. Он изменил то, как он держал свои руки, то, как он наклонил голову, то, как его ноги коснулись пола. Она была впечатлена: у него был навык. Это было немного тревожно. — Я Обри Тайм, — сказал он с американским акцентом. Он был не очень хороший, что немного обнадеживало. Хотя, подумала она, возможно, он целенаправленно не справлялся с ним просто потому, что это её успокаивало. Он был хорош в своей работе. — Я не в порядке. Он выжидательно посмотрел на нее. Ролевая игра является центральным компонентом любой успешной программы обучения консультированию. Каждый тренирующийся терапевт тратит бесчисленные часы на ролевые игры со сверстниками, будучи по очереди клиентом и терапевтом. Именно так оттачиваются навыки, так новичок готовится работать с реальными клиентами. Это всегда неловко и неудобно. Когда Обри Тайм была студенткой, она ненавидела ролевые игры. Все остальные, кого она знала, тоже ненавидели их. Но они ими занимались, потому что это было важно, потому что именно так они научились быть профессионалами. Прошло несколько лет с тех пор, как она в последний раз играла роль терапевта, но у нее была чувственная память. Она делала это раньше. Она смогла ориентироваться в неприятной неловкости ролевой игры. Она могла пройти через неё, потому что она помнила, как управлять ею. Все это было абсолютно глупо. — Ну, — сказала она, наполовину желая подыграть. — Расскажите мне, что происходит. Ему пришлось мгновение подумать. Она смотрела на него, пока он думал. — Я никому не говорила об этом вслух. Не говорила эти слова. Я не уверена, что для меня было бы хорошо услышать, как кто-то другой произнесет слова, прежде чем я сама их произнесу. — Это глупо, — сказала она. — Угу, конечно, еще как, — сказал он, и он кивнул головой, и, черт побери, она аж задумалась, было ли это одинаково раздражающе, когда она это делала. Хотя она знала, что было. — Подыграйте мне. Она не хотела этого говорить. Это было трудно сказать. Она поняла, что это означает, что она действительно должна была это сказать. — В последнее время я слишком много пью. Он кивнул головой. Он улыбнулся. — Спасибо, что сказали мне это. Я очень ценю вашу храбрость. Это была не его роль. Он должен был оставаться клиентом, а она — терапевтом. Они полностью поменялись ролями — нет, они их полностью перепутали. Это не было зеркальным отражением того, какой должна быть терапевтическая встреча; это не было инверсией того, как все должно быть. Вместо этого это было полное уничтожение порядка, уничтожение самой идеи структуры. Не было никаких правил в том, что они делают. — Я в середине полного экзистенциального кризиса, — сказала она. — Хм, — сказал он и снова кивнул. — Расскажите мне об этом. Она ничего не могла поделать: она рассмеялась. Прошло очень много времени с тех пор, как она в последний раз смеялась. — Скажите слово, которое описало бы ваши эмоции, — сказал он, и теперь он действительно почти высмеивал её, и она знала, что ему это нравится. — Только одно. — Дрейфование, — сказала она. Он обдумал это. — Вы считаете «дрейфование» словом эмоции? — Для этого он использовал свой собственный акцент. — Мне подходит, — сказала она. — Ладно. Дрейфование. Хорошо. — Теперь он вернулся к своему плохому американскому акценту. — Теперь, почему вы думаете, что чувствуете дрейфование? — Потому что… — и её поразило, что она не сказала этого раньше. Она не сказала. Он был прав насчет этого. Он не сыграл ее роль, он не сказал этого, потому что она была той, кому это нужно. Если она собиралась сказать это, она собиралась сказать это. — Потому что я узнала, что недавно чуть не наступил конец света, и я даже не помню этого. Я узнала, что Рай и Ад существуют, и Бог существует, и тот, другой, существует, и один из моих клиентов — демон, и он дружит с ангелом, и они превратили мое искусственное дерево в настоящее, и я не знаю, как держать его живым. — Ого, — сказал он, и он сказал это точно так же, как и она, и она закатила глаза. Она начинала плакать, и закатывание глаз помогло ей скрыть это. Он продолжил: — Как много. Бьюсь об заклад, любой человек стал бы иметь проблемы с принятием всего этого. — Я бы не сказала «человек». — Вы меня этим не отвлечете. Она закатила глаза, на этот раз более театрально. Она немного шмыгнула носом. Он взял коробку салфеток на столе рядом с ним и протянул ей. Она ненавидела это. Она взяла салфетку и вытерла глаза. — Спасибо, что поделились этим со мной, Обри Тайм. — Он смотрел на нее. Он улыбался ей её же собственной улыбкой, ее тщательно продуманной профессиональной улыбкой, которая почему-то подходила ему, несмотря на его слишком острые зубы. — Для меня очень много значит, что вы захотели поделиться этим со мной. — Мне от этого не лучше, — сказала она. Она пожала плечами, демонстрируя тот нигилизм, который она испытывала последние несколько месяцев. Но, когда она это сделала, она также поняла, что он немного её отпустил. — Я не сразу исцелюсь. — Нет, терапия работает не так, — сказал он, со специфическим тоном голоса, который она использовала, когда подвергала его психообразованию. — Это всё очень медленный процесс. Но говорить правду часто является первым шагом. А вы эксперт, не так ли? Вы знаете, как позаботиться о себе. — Хм, — сказала она. — Вы можете поговорить с зеркалом, если меня нет рядом. Она фыркнула. — Берегите себя, Травинка. — Это был его акцент, его интонация, его голос. Он смотрел на нее. Она наблюдала, как он вернулся к своему обычному растяжению. Она наблюдала, как он вернулся к своей роли клиента. Что означало, что она вернулась к своей роли терапевта. Она смяла салфетку в руке. — Я сожалею, — сказала она. — Я демон, — сказал он. — Вы хороши в том, что делаете, — сказала она. — И вы тоже. Хорошая новость, насколько Обри Тайм могла судить, заключалась в том, что любые ошибки, допущенные в ходе терапевтической встречи, можно было исправить. Это было ее центральное убеждение, и она могла сказать, что ее клиент, Кроули, тоже понимал это: честное взаимодействие в терапевтической обстановке может уничтожить прошлый вред; непоколебимое принятие сострадательной истины может склеить разбитые отношения, несмотря ни на что. Даже самый худший перелом в терапевтическом альянсе может быть исцелен с достаточным количеством честности, сострадания и тяжелой работы. Кто знает. Может быть, она начнет посещать АА. Хоть её и доставали все их разговоры о «высшей силе». Были и другие группы поддержки. Она найдет что-нибудь. Она могла бы придумать что-нибудь в свободное время. А сейчас она была на работе. — Я имею в виду… — снова заговорил Кроули. По его тону она поняла, что он собирается нанести ей мелкое оскорбление. Он собирался нанести ей мелкое оскорбление, потому что именно это он и делал, когда хотел дать ей понять, что их терапевтический союз особенно силен. — Я говорю, что вы хорошо справляетесь с работой, но опять же, что-то мы никак не закончим эту проклятую книгу, а? — Ага, конечно, — сказала она. Она принимала его стёб. — И просто подвиньте дерево к окну, это всё, что ему нужно. Она подумала, что, может быть, она так и сделает.