Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Она должна была кое-что сделать, и она откладывала это. Она откладывала это, потому что не хотела этого делать, потому что было легче отложить это, чем сделать это. Она откладывала это до тех пор, пока не почувствовала, что больше не может откладывать. Она должна была сделать это, пока не стало слишком поздно сделать это правильно. — Я хочу кое о чем поговорить, прежде чем мы начнем, — сказала она в начале сеанса, после того, как они оба сели. — Просто предупредить. — Хорошо, конечно, — ответил он. — Я буду недоступна в течение месяца, — сказала она. — О, — сказал он. А потом он посмотрел на нее. Он делал эту штуку, этот особенный взгляд. Когда он это делал, казалось, что воздух в комнате искажался, как будто все становилось слишком неподвижно, будто он целенаправленно перестраивал пространство между ними. Она не знала, на самом ли деле он это делал. Она не знала, была ли это какая-то демоническая штучка, или то, что она чувствовала, было просто эмоциональной реакцией на какой-то тонкий набор микровыражений и сдвигов в его позе. Она не знала. Все, что она знала, было то, что он делал это в тот или иной момент на каждом сеансе, с тех пор как они поговорили о дереве, и он делал это нарочно. Он делал это, и он делал это нарочно, и когда он делал это, она знала, что он говорил: «Я вижу тебя и могу слушать». Она скрипела зубами каждый раз, когда он это делал. Она скрипела зубами, и он, должно быть, знал, но всё равно продолжал делать это. В эти дни дерево стояло у окна. — Мы встретимся на следующей неделе и через неделю, а затем у нас будет месячный перерыв, — сказала она. — Хорошо. — Мы никогда не делали такой длинный перерыв. — Они вообще никогда не делали перерывов. Обри Тайм не уходила в отпуска. — Месяц — это не так уж и долго, — сказал он, а затем добавил — Не для меня. — Вы удивитесь, — сказала она. В соответствии с трехстадийной моделью травматологической терапии, существует три различных этапа травматологической работы. Однако ни одна из этих фаз не является фазой «Устроить месячный перерыв». Ни одна из них не является фазой «Пройти половину процесса обработки травмы, а затем бросить своего клиента на целый месяц». Ни одна из них не является фазой «Просто уйди и помайся херней». И это, как знала Обри Тайм, объяснялось тем, что обработка травмы была не такой штукой, которую можно сделать так-сяк. Это может быть рискованно. Травма сидит в мозгу, как вечная и кошмарная реальность, и обработка травмы требует работы с этим кошмаром, противостояния ему, не игнорируя его, а подталкивая его. Обработка травмы — не та вещь, которую профессионал, такой как Обри Тайм, хотел бы обработать вполовину, а затем остановиться на целый месяц. Обработка травм — это такая вещь, которую профессионал, такой как Обри Тайм, понимал, что обязана выполнять ее должным образом, и эта обязанность имеет жизненно важное значение для безопасности и благополучия ее клиентов. Профессионал, такой как Обри Тайм, должен иметь возможность контролировать свою жизнь, так, чтобы она могла добиться большего успеха, а не оставила своего клиента на полпути через обработку его травмы. — Какие-нибудь мысли или чувства возникают? — спросила она. — А у вас? — он все еще смотрел на нее. Он все еще делал эту штуку. Это было частью их динамики, когда он делал штуку. Его честность стала валютой. Он ставил высокие цены. Она перевела взгляд на дерево, на очень быструю секунду. Это был не ответ, но в то же время был. — Я не стану спрашивать, куда вы уезжаете, — сказал он, как будто это обнадеживало, как будто это выражение общих основных правил. — Я не говорила, что уезжаю, — сказала она, потому что это обнадеживало, потому что это было выражением ее настоящих основных правил. — И вы не ответили на мой вопрос. Есть мысли или чувства по этому поводу? — Нет, — ответил он. — Это даже хорошо. Если бы Обри Тайм могла, она бы полностью исключила слова «хорошо» и «плохо» из словаря Кроули. Иногда он использовал «хорошо», чтобы сказать «плохо», но иногда он использовал и «хорошо», чтобы сказать «хорошо». И иногда он использовал «плохо», чтобы сказать «хорошо», а иногда чтобы сказать «плохо». Это сбивало с толку. Из-за этого они застревали в бессмысленных кругах. — Мы оба знаем, что вам нужен перерыв, — сказал он после того, как она не ответила, и прозвучал немного нерешительно. Он звучал немного грустно, но он также звучал так, будто пытался это скрыть. От этого у неё сжался живот. По крайней мере, он растянулся. Он перестал делать штуку. — Мы можем поговорить об этом подробнее на следующей неделе, и через неделю после этого, — сказала она, работая над укреплением графика. — А пока почему бы нам не приступить к работе? — Конечно, — сказал он. Он подготовился, уселся в свое кресло, устроился поудобнее. У Обри Тайм был план или, по крайней мере, часть его. Она попросила бы его поработать над книгой сегодня, но тогда они не станут на следующем сеансе или сеансе после. Они будут работать над книгой сегодня, и кажется, глава, над которой они должны работать, будет вписываться в её план. Это была не лучшая глава для них, не по ее плану — если бы она начала планировать раньше, она могла бы разобраться, поэтому последней главой, на которой они сосредоточатся, до того, как она бросит его на месяц, будет «Ритц» или «В отставке». Но, по крайней мере, они не остановились на самых центральных главах — «Пожар» и «После пожара». Глава, на которой они остановились, хотя и не идеальная, дала бы ей то, что ей нужно для ее плана работы. Или, по крайней мере, она была уверена, что так и будет. Она знала очертания событий в изложении Кроули о травме, по крайней мере, широкими мазками. Она знала, что глава, над которой они должны работать сегодня, связана с разногласиями между Кроули и Азирафелем. Она также знала, исходя из значительного опыта к этому моменту, что почти каждая отдельная история, которую Кроули должен был рассказать о себе и Азирафеле, вовлекали их в не соглашениях, ссорах, перебранках. Она знала, как он улыбался, когда рассказывал эти истории, как он загорался, даже когда вел себя расстроенно и раздраженно. Она знала, что ему это нравилось, и восхищалась дерзостью Азирафеля. И это, подумала она, было то, вокруг чего она могла планировать. Итак, на этом занятии, поскольку они будут работать с изложением о травме в последний раз, прежде чем она бросит его на месяц, ее план состоял в том, чтобы сосредоточиться на разделе книги, в котором, как она верила, будет освещаться дерзость Азирафеля, любящая динамика, которую им удалось выдержать, несмотря на подколы и капризные пререкания. Таков был ее план. — Хорошо, — сказала она, когда была готова начать. — Давайте поработаем над пятой главой, «Эстрада». Они принялись за работу. По истечении часа, после того, как он утончил главу, после того, как он обдумал все, что он помнил о том, что он сказал, и все, что он вспомнил о том, что сказал Азирафель, после того, как они закончили и он ушел, Обри Тайм резко обмякла в кресле. «Ну что ж,» — подумала она. Это был дерьмовый план. *** Как правило, психотерапевты не одобряют эвфемизмы. Эвфемизмы стоят на пути истины. На пути к ясности. Эвфемизм приходит с вероятным отрицанием, а вероятное отрицание редко имеет терапевтическую ценность. Эвфемизм в определенных обстоятельствах может быть опасным. Психотерапевты вместо эвфемизма имеют техническую терминологию. У них есть целый язык, который позволяет им обсуждать самые сложные темы с меньшим количеством боли, чем те темы заслуживают. Они знают, что имеют в виду, когда используют свою техническую терминологию, и они также знают, что техническая терминология может иногда облегчать обсуждение того, что им нужно обсуждать друг с другом. Все они понимают очень практические последствия болезненных тем, которые им приходится обсуждать. Они находят комфорт в технической терминологии, потому что они знают, что для некоторых тем им нужен весь комфорт, который они могут найти. Они говорят о риске. Индивидуальный риск определяется по шкале, между низким и высоким. Нет никого с нулевым риском; ни при каких обстоятельствах нет клиента, который считается полностью свободным от риска. Каждый человек всегда имеет как минимум низкий риск. То, что делают психотерапевты, является полной оценкой риска. Они задают вопросы, вопросы, в которых нет ни эвфемизма, ни безопасности, обеспечиваемой технической терминологией. Они задают вопросы, которые являются прямыми и по существу, потому что это вопросы, которые позволяют им установить уровень риска клиента. Вот вопросы, которые они задают: Вы когда-нибудь думали о самоубийстве? Случалось ли такое в прошлом? Вы когда-нибудь думали навредить кому-нибудь или убить кого-нибудь? Случалось ли такое в прошлом? Они задают эти вопросы, потому что их работа — задавать эти вопросы. Они задают эти вопросы, потому что им нужно знать ответы, потому что их обязанностью, прежде всего, является защита жизни своих клиентов. Они задают эти вопросы и относятся к ним серьезно, потому что у многих людей ответ — да. Тот факт, что кто-то отвечает «да» на любой из этих вопросов, не означает, что он подвержен высокому риску. Суицидальные мысли — думать о собственной смерти — на самом деле довольно распространены. Ответ «да» на эти вопросы не означает, что клиент находится в кризисном состоянии — еще один не-эвфемизм, другой способ описания чего-то ужасного и слишком распространенного для профессионального терапевта. Ответ «да» вместо этого просто приводит к множеству дополнительных вопросов, и ответы на эти вопросы определяют, где человек припадает с точки зрения риска. Клиенты не всегда относятся к вопросам оценки рисков серьезно. Они не хотят принимать их всерьез. Некоторые клиенты не хотят верить, что эти вопросы могут иметь отношение к ним, а другие не хотят давать правдивые ответы. Итак, они шутят. Они дают глупые, забавные ответы, как будто эта тема может быть забавной, как будто их ответы на самом деле не имеют значения, как если бы им даже не пришло в голову, что их терапевт может воспринять даже эти шутливые, глупые ответы всерьез. Они шутят, и им весело, потому что они не сидели с клиентом в кризисной ситуации, они не теряли клиента из-за бессмысленной смерти, они не провели месяцы или годы в терапии сами, пытаясь оглянуться назад и понять как они могли так серьезно подвести кого-то, кто находился под их заботой. Когда Обри Тайм впервые села с Кроули, тот первый сеанс, который они провели вместе, когда он спросил об Эдипе и она научила его технике заземления, она провела оценку рисков. Она задавала свои вопросы, прямо и по существу, а он не шутил. Он не смеялся. Он относился к вопросам серьезно. Он серьезно относился к вопросам и, когда отвечал, лгал ей в лицо. Она поняла, что он лгал в своих ответах. Она подтолкнула его — мягко, осторожно, потому что они еще не сформировали терапевтический альянс, потому что тогда он был так сердит и недоверчив. Но она подтолкнула его, и он продолжал лгать. Наступает момент, когда кто-то лжет вам, когда вы ничего не можете сделать, кроме как принять его ложь. Она поставила его на низкий риск. Клиенту с низким риском терапевт может никогда больше не задавать эти прямые вопросы. Но оценка риска никогда не была чем-то одним. Оценка риска начинается с прямых и неуклюжих вопросов, а затем продолжается, регулярно, сеанс за сеансом, с помощью любых разнообразных тщательных наблюдений и менее прямых вопросов. Обри Тайм все еще ставила Кроули на низкий риск. По крайней мере, Обри Тайм поставила Кроули на низкий риск самоубийства. Идея убийства была совершенно другим вопросом. Она полагала, что могла бы успешно ставить его на низкий риск убийства, учитывая, что он никогда не представлял никаких реалистических фантазий о причинении вреда конкретным, узнаваемым людям. Она была готова признать, что это, возможно, лучшее, что можно попросить, для демона. Тот факт, что, по профессиональному мнению Обри Тайм, Кроули был с низким риском, не оставил ее слишком уверенной в свете ее предстоящего месячного отсутствия. Она подумала, что, возможно, это должно успокоить ее. Возможно, она подумала, что растущее беспокойство, которое она испытывала к нему, как и ко всем остальным ее клиентам, говорило больше о ее собственных проблемах с контролем, чем о том, что происходит с их фактическим уровнем риска. Но, тем не менее, она не успокоилась. Связанные с уровнем риска индивидуума были факторы риска клиента. Существуют определенные факторы для личности, истории жизни и внешних обстоятельств, которые делают статистически более вероятным, что он убьет себя. И Кроули, со своей стороны, имел множество факторов риска. Самым большим, по профессиональному мнению Обри Тайм, была его импульсивность. У Энтони Дж. Кроули была импульсивная полоса шириной в милю. Он был импульсивным, и он был склонен к приступам отчаяния, и он был на полпути через болезненный и мучительный процесс проработки своего травматического изложения. И так уж получилось, что смесь боли и страдания у кого-то с импульсивной полосой шириной в милю, и кто также склоннен к приступам отчаяния, может быть очень, очень плохой. Тем не менее, Кроули был с низким риском. Наряду с факторами риска у него также был значительный защитный фактор, то бишь что-то, что снижало статистическую вероятность того, что он причинит себе боль. Конечно, предпочтительнее, чтобы индивидуум имел широкий спектр различных защитных факторов, но Кроули был другим. У Кроули, возможно, был только один значительный защитный фактор, но защитный фактор, который он имел, был самой сильной гребаной вещью, с которой когда-либо сталкивалась Обри Тайм. У Кроули был низкий риск, и она верила, что он, скорее всего, останется с низким риском, пока вся его жизнь будет принадлежать Азирафелю. Всё, что она хотела сделать, всё, чего она хотела, прежде чем она оставила его одного на целый проклятый месяц, — это максимально усилить значимость его связи с Азирафелем. Пусть он полностью склонится к Азирафелю, и она сможет оставить его на целый месяц со спокойной душой. Нет такого понятия, как «нет риска», существует только «низкий риск». Ее план был дерьмовым. Это был бы лучший план, менее подверженный провалу, если бы она не откладывала разговоры с ним о своем предстоящем времени так долго. И теперь у нее было всего два сеанса, чтобы придумать что-нибудь получше. *** — У меня для вас сегодня раздаточный материал, — сказала она в начале следующего сеанса. — О, — сказал он. Было время, когда она могла бы истолковать это как саркастический ответ, но теперь она знала лучше. К настоящему времени она знала, насколько Кроули нравятся раздаточные материалы. Он их обожал. Ему нравилось, что иногда в них были опечатки, и тогда он мог поднять раздаточный материал и тыкать в эти опечатки до тех пор, пока она не начинала злиться. Ему нравилось, что иногда это были распечатки сканов фотокопий, и он мог притворяться, что не может прочитать слова на странице. Ему нравилось, что иногда изображения не совпадали с текстом. Однажды, раздаточный материал был в Comic Sans, и ему это доставило море удовольствия. Обри Тайм не делала эти раздаточные материалы. Она никогда не выбрала бы Comic Sans. Она не делала опечаток. Хотя он все еще любил приставать к ней по этому поводу. — Вам очень понравится, — сказала она, маня его, зная, какие карты у нее в колоде. — Он из книги самопомощи. — О, — сказал он, еще более польщенно. — Звучит ужасно. Она держала листочек перевернутым, чтобы он не мог его увидеть. Она так же передала его. Он мог видеть только, что это был за раздаточный материал, и когда он взял его, он перевернул его. — О, какое дерьмо, — сказал он с тревогой, как только увидел, чем оно было. Но было уже поздно: листок был уже в его руках. Теперь он застрял с ним. — Я знаю, — сказала она и не смогла сдержать улыбку. Она не могла удержаться от улыбки, потому что это действительно было дерьмо, и, возможно, она поманила его немного больше, чем нужно, только потому, что знала, что получит такую ​​реакцию от него. — Мы все равно будем говорить об этом. «Пять языков любви» были опубликованы в 1992 году. Профессиональное мнение Обри Тайм было такое же, как и Кроулино — дерьмо. Полное дерьмо. Полная фигня. По ее мнению, это не самое днище глупостей самопомощи, но все равно то еще днище. Однако она также знала, что иногда даже фигня может быть полезной. Иногда, когда вам приходится иметь дело с надоедливым гвоздем, вам нужен любой молоток, не обязательно хороший. — Итак, что это? — спросил он, не удосужившись прочитать. — Это просто способ описать, как некоторые люди выражают свои чувства по отношению к тем, кто им дороги. — В раздаточном материале было написано «любовь». Слово «любовь». Но она его не употребила. — Разные люди по-разному выражают свою заботу о других. Лучшим элементом «Пяти языков любви», по профессиональному мнению Обри Тайм, была точность названия: вам обещали пять языков любви — получайте. Эти пять языков были: — слова подтверждения; — подарки; — акты обслуживания; — время вместе; — физическое прикосновение. — Некоторые люди, — продолжила она, — очень хорошо показывают, насколько они заботятся о ком-то одним из этих способов, но не другими. И иногда кто-то может даже не осознавать, что кто-то другой пытается показать, насколько он заботится, просто потому, что они оба ожидают, что забота будет выражена по-разному. Давайте, посмотрите. Она пристально смотрела на него, пока он не сдался и не начал читать. К сожалению, это был один из наиболее профессионально подготовленных раздаточных материалов, что означало, что он не нашел никаких опечаток. Это было не так весело, как он надеялся. — Хорошо, — сказал он смиренно и немного откинулся на спинку стула. — Я знаю, к чему вы клоните. — Да ну? И к чему же? — Я и Азирафель. — Угу, — сказала она, используя все свои профессиональные навыки, чтобы удержать «ясен пень», который застрял у нее в горле. — И как вам? Он пожал плечами. Это было либо вдумчивое пожимание плечами, либо скучающее. Эти два состояния могут быть удивительно похожи для него. — Узнаете себя в каком-нибудь из них? — спросила она. Он сдался. Он реально начал рассматривать различные описанные языки. Он издал небольшой щелкающий звук языком, глядя на них. — Не знаю, — сказал он, все еще глядя на варианты. — Может быть, во всех? Может, ни в одном? Не могу точно сказать. «Ты, блядь, издеваешься», — подумала она. — Иногда это может быть незаметно, — сказала она. — Слова подтверждения вылетают. — Хоть тут он не ошибся. — Вы можете пройти одну викторину. — Это была не оценка, не маскировка, не проверка. Это была викторина, ради всего святого. Но она могла подсластить пилюлю: — Опра прошла её в прямом эфире по телевизору. — О. — Его вкусы, хотя и не простые, были, по крайней мере, удивительно предсказуемы. Викторина уже была готова, лежала на краю её стола. Она передала её ему вместе с планшетом и ручкой. Она наблюдала, как он её проходил, как он подсчитывал, как он смотрел на результаты. — Ха, — сказал он. — Акты обслуживания, — сказала она. Он не показал ей свой счет, но серьёзно, банально же. — Я полагаю… — Угу. — И был тот один раз… — Угу. — А я… — Он умолк, поднял голову. — Вы не удивлены. — Кроули, — сказала она, и она не могла удержаться от смеха. — Я не знаю, как можно быть таким очевидным. Казалось, он принял это. — Как вы думаете, какой язык у Азирафеля? — Вы знаете его лучше, чем я, сами как думаете? В конце концов он снова прошел викторину, на этот раз с тем, что, как он себе представлял, скажет Азирафель. — У него ничья, — сказал Кроули, когда закончил, звуча обиженным на результат. — И акты обслуживания и время вместе. — Это иногда случается. — Действительно. Эта викторина — чушь собачья. — И как, правильно? Он не ответил, потому что он думал. Он думал, и его лицо было обращено вниз, как будто он был в недоумении, как будто он не знал, что думать. Он думал, а она начинала беспокоиться, что его мышление не будет таким, как она хотела. Она решила направить: — Можете ли вы привести какие-либо примеры, когда он показал вам, как вы ему дороги, одним из таких способов? Теперь его лоб нахмурился, теперь его губы сжались. Он не смотрел на нее. Он смотрел в сторону. «Ну что ж», — подумала она. Она попробовала по-другому: — Может быть, вы можете поделиться со мной, какими способами вы показали ему, как вам дорог он за эти годы? — Где моя книга? — спросил он, внезапно с намерением, и, нет, это было не хорошо. — Я бы хотела отложить работу над ней до моего возвращения. — Хорошо, но дайте мне её посмотреть. Она не хотела, чтобы он смотрел её. — Могу ли я спросить, почему? — спросила она, пытаясь звучать непринужденно. — Я просто хочу увидеть её. — Да, но почему? — Это моя книга, дайте мне её посмотреть. — Теперь он начал волноваться. Он начал ерзать, и выражение его лица ожесточилось. Она не хотела, чтобы он видел книгу, но и не хотела, чтобы он расстроился. — Ничего, если я достану книгу, но подержу ее в руках? — Хорошо, конечно. Она встала, подошла к шкафу, где она её хранила, и достала. Она принесла её, села. Она держала её на коленях, стараясь ограничить её видимость. — Хорошо, — сказал он, наклонившись вперед, желая получить доступ к почти законченному изложению о травме. — Прочтите мне, что мы делали в прошлый раз. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Нет, всё хорошо, — сказал он, слишком быстро, чтобы все было действительно хорошо. — Мне просто любопытно — просто прочтите мне. Она нахмурилась. После последнего сеанса ее больше всего волновало то, как «Эстрада» повлияла на него. То, что он рассказал, должно быть, причиняло боль — должно было, — но он это отрицал. Он отрицал какое-либо страдание, и он также не выразил никакого страдания. Вот что заставило ее больше всего беспокоиться. Если бы он плакал, если бы он кричал, если бы он дал какое-либо указание на то, что у него есть доступ к глубокой боли, которая должна быть связана с «Эстрадой», она бы волновалась меньше. Она могла бы проконтролировать его боль, если бы он испытал ее во время сеанса с ней. Она не смогла бы её проконтролировать, если бы она вышла где-то за пределами ее офиса. Она особенно не смогла бы проконтролировать её, если бы она вышла, пока её не было целый гребаный месяц. — Это же моя книга, Травинка, ну же, — настаивал он. Она рассмотрела свои варианты. Если она откажется, то на это уйдет весь остаток сеанса: он будет сердит, она будет сердита, и у нее не будет шансов вернуть его внимание туда, куда она хочет. С другой стороны, если она уступит, то есть большая вероятность, что этот сеанс не будет легким и беззаботным, как она хотела. Возможно, однако, он почувствует сильные эмоции, которые он отрицал в прошлый раз, и тогда она немного успокоится. Кроме того, она подумала, что если она будет очень осторожна и немного удачлива, она действительно сможет вернуть разговор туда, куда она хотела. Попробовать стоило. — Хорошо, ваша взяла, — вздохнула она. Она пролистала страницы, пока не нашла работу, которую они проделали для «Эстрады». Она в последний раз предупредила его, и он жестом предложил ей поторопиться. И она начала читать. — «Мы с Азирафелем встретились на эстраде, — прочитала она вслух. — Я хотел, чтобы он отправился со мной на Альфу Центавру. Он тоже хотел пойти. Я сказал ему, что позабочусь, чтобы он был в безопасности. Я сказал ему, что мы оба будем в безопасности. Я сказал ему, что, если он не может доверять мне после всего этого времени, тогда какой смысл? Мир кончался, и я просто хотел, чтобы он был в безопасности. Я сказал ему, что мы на нашей стороне, а не на двух других». Она остановилась там. Она посмотрела на него. Он выглядел так, будто концентрируется. Кроули ненавидел свою книгу. Она знала, что он её ненавидел. Он ненавидел то, что она не позволяла ему включать чертовы сонеты, но и не позволяла ему превращать её в шутку. Он ненавидел то, что она не позволяла ему разорвать её на куски, когда он расстраивался. Он ненавидел всё это, и она это знала. В настоящее время он выглядел так, словно слишком отвлекся, чтобы обращать внимание на то, как сильно он её ненавидел. Это было тревожно. — Знаете, — предположила она, тихо и спокойно, пытаясь привлечь его внимание туда, куда она хотела. — Особенно после того, о чем мы сегодня говорили, я слышу в этих словах, насколько он вам дорог. Он не слушал. — Продолжайте, — сказал он. — Думаю, дальше будет оно. Да, дальше будет оно. Конечно, дальше будет оно. То, что она не хотела читать. Он снова сделал жест, чтобы поторопить ее. Она снова нахмурилась, но вернулась к чтению вслух: — «Он сказал, что я ему не нравлюсь. Он сказал, что никогда не ценил ничего из того, что я для него делал. И он сказал, что предпочел бы провести вечность с Михаилом и Гавриилом и даже с этим садистским паршивцем, Сандальфоном, чем признать, что я ему нравлюсь. Он сказал мне, что между нами всё кончено, что он не на моей стороне, и он больше никогда никуда со мной не пойдет». Она остановилась. Глава продолжалась, но она подозревала, что его волновало это. Он не заставлял ее продолжать. Он сидел очень неподвижно, его брови нахмурились, а рот работал. — Поговорите со мной, Кроули. Он только покачал головой. — Ну же, — сказала она профессиональным голосом, спокойным и поддерживающим. — Глубоко дышите. Оставайтесь со мной. Она смотрела на него, пока он глубоко вдыхал. Она наблюдала за ним, когда он отвел лицо в сторону. Его глаза были закрыты, но она могла представить, как они обыскивают комнату, ища что-то, за что можно ухватиться. — Расскажите мне, что вы думаете, — сказала она. — Может быть… — начал он. Он снова покачал головой. Его рот поработал еще немного, прежде чем другие слова вышли. — Может быть, он на самом деле ничего из этого не сказал. — Это реальная возможность. — По ее мнению, это было более чем возможно. На самом деле она поставила небольшую звездочку рядом с «садистским паршивцем» в качестве напоминания, чтобы когда-нибудь вернуться и спросить его, действительно ли Азирафель сказал бы что-то подобное. Однако она сомневалась, что именно эти слова волновали Кроули. — Травма влияет на наши системы памяти. Обычно для нее было плохой идеей говорить что-то вроде «наши системы памяти» во время сеанса с ним. Как теперь знала Обри Тайм, у нее с Кроули были существенные разногласия по поводу неврологии. Он настоял, что у него их не было. Со своей стороны, она настаивала на том, чтобы он демонстрировал непротиворечивые и предсказуемые модели поведения, которые полностью соответствовали предположению о том, что он имел, по крайней мере, центральную, симпатическую и парасимпатическую нервные системы, соответствующие человеческим. Они согласились не соглашаться. И сегодня, несмотря на то, насколько он был озабочен, она подумала, что, возможно, она сможет рассчитывать на их хилое перемирие. — Я не думаю, что он на самом деле сказал бы что-нибудь из этого, — сказал он. Он звучал отдаленно и испуганно. Он звучал так, будто хотел убедить себя. — Я знаю, что он сказал… что-то. Я знаю. Но я не могу вспомнить, сказал ли он конкретно это. Она сменила позу в кресле, чтобы наклониться немного ближе к нему. Они оба теперь наклонялись друг к другу; ему нужна была связь. — Он что-то сказал, и вам было больно, и именно так ваша память это записала, — предположила она. — И я знаю, что пропустил некоторые вещи, — продолжил он, и она не была уверена, слышал ли он ее вообще. Он снял солнцезащитные очки, чтобы он мог зажмурить глаза и потереть их рукой. — Я помню, я сказал ему, что я не прощаемый. Я помню ясно как день, ​​что сказал ему: «Непрощаемый — вот какой я». Я не упомянул это в прошлый раз, ведь так? — Да. — Но зачем я это сказал? — теперь он открыл глаза и посмотрел на нее, и он так сильно хотел, чтобы она смогла дать ему ответ. — Я не могу вспомнить, почему я так сказал. Я не могу… Что такого он мог мне сказать, чтобы я так ответил? Она не могла ответить. Ее там не было. Единственные существа, которые там были, были одновременно сердиты и расстроены, ранены и напуганы, страдая от травмы. — Он знает, что я непрощаемый, конечно, знает. Я действительно непрощаемый. Так что же заставило меня сказать такое? Он начал повторяться. Она восприняла это как сигнал. Она попросила его глубоко подышать, а потом заговорила. — Знаете, Кроули… — Так как его очки были сняты, она могла установить зрительный контакт. Это помогло бы ему сосредоточиться на ней, а не погрузиться в свои зацикленные мысли. — Нам нравится думать, что память похожа на камеру, как будто она просто записывает отснятый материал, и мы можем вернуться и пересмотреть его, когда захотим, как именно всё произошло… Он не видел связи с его ситуацией. Она видела замешательство, пронизывающее его мучительное выражение лица. — Но это не так. То, что мы помним, — это большое сочетание того, что действительно произошло, а также того, что мы чувствовали, как всё происходило, и того, что мы думаем об этом постфактум. Он кивнул. Он начал понимать. Его рот открылся, и он отвернулся от нее. — Мы не можем знать, что он на самом деле сказал. Мы не… — Она почти сказала «мы не всезнающие», но она не хотела знать, что случится, если она начнет варить эту кашу. — Мы не будем знать. Однако мы знаем, что это то, что вы помните. Независимо от того, что на самом деле произошло, я думаю, это говорит нам о том, как вы себя чувствовали, когда это произошло. Она дала ему время подумать об этом. Двадцать секунд он думал об этом. — Позвольте мне спросить вас вот о чем, — сказала она, зная, что прерывает его мысли. Это стоило того, потому что она все еще работала над достижением своей цели. — Вы написали, что он сказал, что не ценит то, что вы для него делали. Мы можем спросить. Сказал он это или нет, мы можем спросить, правда ли это. Как вам такое? Его глаза снова повернулись к ней. Он слушал. — Азирафель ценит то, что вы для него делаете? Она наблюдала, как его челюсть сжалась. Вопрос не вызвал гнева, разочарования или боли. Вместо этого это было похоже на чистую уверенность. Он кивнул головой. — Как вы думаете, он всегда ценит? — Всегда, — ответил он. Она видела, как у него на глаза наворачиваются слезы. — Это замечательно, — сказала она и позволила своему голосу выразить, что она именно это и имела в виду. Она улыбнулась. Она улыбнулась ему. — И позвольте мне вас спросить, он приглашает вас проводить с ним время? — Всегда, — снова сказал он, кивнул головой и поднял руку, чтобы вытереть слезы с глаз. — Приведите мне несколько примеров, — сказала она, потому что хотела, чтобы он перечислил их. Она хотела, чтобы они были свежи в его разуме. — Он… — Он остановился на мгновение, чтобы собраться с мыслями и снова вытереть глаза. Кроули, она знала, почти никогда не хотел брать салфетку. — Он всегда приглашает меня к себе. Со времен Рима. Он приглашал меня на обед. Мне всегда рады в книжном магазине. Он… Он любит пикники. Она услышала эту паузу и почувствовала, что понимает, что это значит. Она чувствовала, что понимает, что это значит, потому что она много знает о привычках Кроули и Азирафеля. Она знала, что Азирафель предложил ему, не больше и не меньше, «выпить вина, напиться, а потом выпить еще больше». И она была бы раздражена, глубоко раздражена, думая, что Кроули думал подвергнуть себя цензуре в такой момент. Она была бы раздражена, но у нее по плану работа. — Вот видите? — она предположила, и она убедилась, что ее голос был мягким и сильным. Она убедилась, что её голос принял тон надежды. — Как вы думаете, что всё это значит? Он не ответил сразу. Он был занят. Он был занят непростой задачей почувствовать, что имело значение, пережить, сколько он должен был почувствовать. — Это значит, — ответил он, когда мог, потому что он не забыл ее вопрос, — что он весь мой мир. — Да, — согласилась она. Она кивнула в знак согласия. Она слегка усмехнулась, и это был сочувствующий, счастливый звук. — Именно. И позвольте мне спросить… а вы — весь его мир? Она могла видеть, в тот самый момент, когда он обработал слова. Она могла это видеть, потому что это было для него как удар. Слова всосались в его тело, в его плечи, живот и легкие. Они регистрировались как боль, как печаль, как ужас. Для него они так и зарегистрировались, потому что ответ был очевиден. Ответ был очевиден, и он не мог этого отрицать, и ему было больно признавать, что это правда. — Да, — сказал он, и он дрожал, и он был сломленным маленьким ребенком, которого она так часто в нем видела. — Да. Быть субъектом безусловной любви не должно быть больно. Это не должно причинять боль, но часто причиняет тем, кто перенес травму, особенно тем, кто пережил раннюю травму от руки родителя. Это больно, потому что травма находится в мозге, и она остается там, и это заставляет страх, ужас и боль казаться нормальными, и это заставляет любовь, принятие и защиту казаться угрозой. Детская травма переворачивает мир, переворачивает инстинкты, заставляет чувствовать себя в безопасности при столкновении с опасностью, и в опасности при столкновении с безопасностью. Ранние травмы, особенно от родителей, могут лишить чувства любви. Человек, может, и будет ценить, понимать и хотеть быть любимым, но не будет способен по-настоящему чувствовать любовь, впускать её, получать радость и воспевать ей похвалы. Обри Тайм понимала, что испытывал Кроули. Она понимала это как профессионал. Она понимала это. В течение всей оставшейся части сеанса он не делал штуку. Впервые, со времен дерева она не столкнулась со штукой. И когда он ушел, Обри Тайм стала чувствовать себя немного более расслабленной, немного более в безопасности, немного менее подверженной риску. Остался еще один сеанс.