Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Она пригласила его в свой кабинет, как она всегда делала, но он не развалился на стуле, как он всегда делал. Вместо этого он вошел в ее кабинет, а затем остановился. Он остановился, посмотрел в окно и издал явно раздраженный вздох. — Я не собирался ничего говорить, но это уже слишком, — сказал он. Он сказал это таким тоном, который заставил Обри Тайм подумать «что я сделала-то», когда она закрыла дверь. Кроули подошел к окну. Он подошел к дереву. Он посмотрел на дерево и потянулся к листу. Затем он посмотрел на нее, и он поднял лист на уровне ее глаз. Лист был коричневым. Он посмотрел на нее, подняв коричневый лист, чтобы она увидела. — Это мертвый лист, — сказал он. Как будто обвинил. — Бывает, — сказала она. У деревьев, по ограниченному опыту Обри Тайм, иногда появлялись коричневые листья. Просто так случалось. Сезон такой, наверное. Она все еще стояла у двери. Она не собиралась садиться, пока он не сядет. — Этого не должно быть, — сказал он. Он раскрошил высохший лист, швырнул его в горшок дерева, а затем наклонился, чтобы присмотреться к нему поближе. Он потыкал в землю, и снова посмотрел на нее. Она хотела, чтобы он перестал вести себя как разочарованный школьный учитель и сел уже, но у него явно были другие планы. — Разве Дейв не поливал его, пока вас не было? — спросил он. — Что? — Если бы он заботился о нем, у него не было бы коричневых листьев. «Ради всего святого», — подумала она. — Кроули, Дейв не отвечал за мое дерево, пока меня не было. Дейв не несёт и никогда не будет нести ответственность за полив моего дерева. Это звучало тревожно близко к эвфемизму, и это заставило ее вздрогнуть. По крайней мере, он этого не заметил. Его внимание вернулось к дереву. — Так кто же должен был о нём заботиться? Потому что, могу вам сказать, он подвел вас обоих. В этот момент Обри Тайм пришло в голову, что, возможно, ей следовало попросить кого-нибудь позаботиться о её дереве, пока её не будет. «Упс», — подумала она. Очевидно, Кроули заметил, потому что он высказал свое осуждение. — Деревья погибают, если их не поливать, Травинка. — А я и не знала. — Ей было всё равно. Она указала на его место. — Давайте приступим к работе. — Нет, — сказал он, как властный школьный учитель, которым он являлся. — Я больше не буду с этим мириться. Он отвернулся, что дало ей хорошую возможность закатить глаза. Она смотрела, как он на мгновение оглядел комнату, прежде чем пошарить рядом с основанием горшка с деревом. Когда он вернулся, он держал лейку. У нее точно не было лейки, не говоря уже о том, что она стала бы её держать там. — Я сейчас вернусь, — сказал он, проходя мимо нее и собираясь открыть дверь. — Погодите, вы куда? — спросила она. Он остановился достаточно надолго, чтобы взглянуть на нее. Это был взгляд, который означал: «Это самый тупой вопрос, который я когда-либо слышал». — За водой, — ответил он и потряс лейкой. — А почему нельзя просто… — начала она, но он уже вышел за дверь. Она снова закатила глаза, сдалась и подошла к своему стулу. Села и ссутулилась в нём. Она ссутулилась, потому что не собиралась тратить свою профессиональную позу на пустую комнату. Он вернулся, и она наблюдала, как за ним закрылась дверь. Он подошел к дереву с лейкой. Она наблюдала, как он присел на корточки, чтобы быть ближе к уровню почвы. — Насколько тут хлорированная вода? — спросил он. — Без понятия. — А свинца сколько содержит? — Кто знает. Он поднял взгляд от дерева, чтобы зыркнуть на нее. — Не помогаете, Травинка. Она знала. Она продолжала сутулиться. Ей было скучно, и её радовало, что он это знал. — Вы какую почву используете? — А есть разные виды почвы? Он издал раздраженный стон. Он осматривал землю, и она не могла усомниться в том, можно ли получить информацию, потерев землю пальцами. — Не волнуйся, — сказал он, но в его тоне было что-то другое. — Мы оба знаем, что это не твоя вина. — Что? — спросила она, но он не слушал. — Ты у нас молодец, я знаю. Просто молодец. — Он все еще возился с деревом, стаскивая еще один лист или два. — Ты выживаешь изо всех сил, и я понимаю. Хорошее шоу, хорошая работа. «Что», — повторила она, про себя. Ей больше не было скучно. — А вот у меня дома есть парочка антуриумов, им стоило бы поучиться у тебя упорству. «Что», — она подумала в третий раз. Она выровняла спину. — Как только разберешься в себе, возможно, тогда мы с тобой поговорим о том, чего тебе нужно достичь. Но мы оба знаем, верно? Мы оба знаем, что ты не ответствуешь за этот беспорядок. Обри Тайм не могла не разинуть рот. Она не могла не пялиться на своего трижды неладного клиента, который в настоящее время приседал у её дерева, делая, кто-знает-что с его почвой, листьями и ветвями, и который явно не разговаривал с ней. — Кроули… — начала она, потом поняла, что должна начать снова. — Кроули, вы разговариваете с моим деревом? Он остановился, и посмотрел на нее. — Это старый садовый трюк, — сказал он, словно это было очевидно. — Вы говорите с растениями, — проговорила она. — Ну, с вами же я разговариваю, верно? — сказал он, как беспечный осел, которым он являлся. — Вы говорите с растениями, — повторила она. — Это садовый трюк, — повторил он. — А они… они отвечают? Она понятия не имела, что будет делать, если он ответит «да». — Не говорите глупости, — сказал он, потому что это она тут, по-видимому, говорила глупости. Он встал, отряхнул руки и бросил последний взгляд на дерево. — Это чтобы они не выходили из строя, чтобы они понимали, чего от них ожидают. — Погодите, погодите… — Обри Тайм зажмурилась и позволила себе подумать. Обри Тайм была профессионалом с более чем десятилетним опытом работы с тяжелыми случаями травмы. У нее были клиенты, которые угрожали ей, орали благим матом прямо в лицо, предлагали ей заняться сексом и того хуже. Она даже узнала, что один из ее клиентов был буквальным демоном, и ей удалось выйти по другую сторону этого опыта, чувствуя себя свободной и компетентной, ее терапевтический альянс с этим демоном каким-то образом остался не поврежден. И всё же, даже имея более чем десятилетний опыт, всё еще есть способы, которыми профессионал, такой как Обри Тайм, может быть удивлена. Например, она могла узнать, что её клиент, который был буквальный гребаный демон, имеет привычку разговаривать со своими гребаными растениями, и она почему-то не уловила этого за всё время совместной работы. — Хорошо, — сказала она, пытаясь сориентироваться, пытаясь обдумать всё это. — Давайте поговорим об этом. Я хочу знать, как управляться с садом. Объясните мне. Что вы имеете в виду под «чтобы они не выходили из строя?» Ее интерес заставил его смутиться, но ей удалось выманить из него ответ. Ей удалось заставить его объяснить, и она обратила на это объяснение гораздо более пристальное внимание, чем когда-либо, на всё, что он говорил о своем саду в прошлом. Она заставила его описать процесс, через который он прошел, то, как он реагировал, когда одно из его растений «не оправдало его ожиданий», как он выразился. Она заставила его рассказать, на что это было похоже, в самый последний раз, когда он сделал пример из плохого исполнителя. На это ушел весь сеанс, но она всё же вытащила из него ответ. Она вытащила-таки, и каким-то образом, каким-то образом, ей удалось просидеть весь сеанс, ничего не выдав. Потому что это было прекрасно. Это было абсолютно идеально. Это была самая очевидная, самая ясная, самая на носу писанная хренова вещь, о которой она когда-либо слышала. Это было то, что могло заставить кого-то поверить в чудеса — не Обри Тайм лично, нет, но, возможно, кого-то. Это было то, что могло заставить кого-то начать отливать телят из золота и начать поклоняться несуществующим богам психотерапии, просто чтобы можно было кого-то восхвалить. Всё было настолько идеально. Обри Тайм знала хорошую метафору, когда её видела. Она знала плохую метафору, когда видела её, тоже. И, без сомнения, она знала метафору удар-по-лицу, это-же-настолько-банально-как-ты-могла-упустить, когда она, по сути, ударяла ее по лицу. «Я могу это использовать», — подумала она. Она пока не знала как. И она уж точно не знала, когда — конечно, только пока. Но это был всё равно что туз в рукаве, и это было похоже на подобие плана, на обещание, что она сможет разработать хороший план. Ей нравилось это чувство. Еще нет. Конечно, еще нет. Но когда-нибудь. Она могла подождать. Она могла бы сохранить этот туз в рукаве. Ей с Кроули еще работать и работать. *** — Всё было плохо. — Ну, это уже что-то. — Это не было чем-то. Это было ничего. Они провели несколько сеансов, пытаясь вытянуть из него любое описание пожара, кроме «плохо», и у них не получалось. Но он пытался, и ему было трудно, и она поддержит его. — Проверка. Уровень стресса. Сколько? — Двадцать, — ответил он. Двадцать было не здорово, но и не плохо. Двадцать было лучше, чем на прошлой неделе, по крайней мере. Двадцать означало, что они могут продолжить. — Когда вы приехали, что вы услышали? — Сирены. — Опишите их. — Громкие. — Проверка? — Тридцать. — Вы услышали сирены, и они были громкими. — Она сделала паузу, чтобы они могли сделать глубокий вдох. — Что произошло дальше? — Я припарковался. — И что вы увидели? — Шестьдесят. Уже шестьдесят. Обработка травм во многих отношениях является формой контактной терапии. Клиент снова и снова подвергается воспоминаниям о травмирующем событии, не позволяя воспоминаниям сокрушить его, пока он не сможет надежно получить доступ к этим воспоминаниям без стресса. Чем больше клиент сможет выразить то, что произошло, четко и основательно, не чувствуя себя расстроенным из-за воспоминаний, тем меньше травматический опыт влияет на мозг клиента. Таким образом, это форма неврологического обучения: мозг клиента медленно тренируется, как нетравматично реагировать на то, что было настолько подавляющим. Чтобы помочь в этом процессе, такие врачи, как Обри Тайм, иногда ссылаются на СЕДы или Субъективные Единицы Дистресса. Клиента просят предоставить оценку по шкале СЕД, описывая травмирующий ряд событий, и обработка памяти приостанавливается, если рейтинг растет. Как правило, Обри Тайм нравилось использовать шкалу СЕД от 1 до 100, и она заставляла клиентов останавливаться на любом рейтинге выше 50. Однако ей не нравилась аббревиатура СЕДы и поэтому она не использовала этот термин с клиентами. У Обри Тайм были стандарты. Кроулина оценка подскочила, и они остановились. Они остановились, как и раньше. Они остановились, точно так же, как и каждый раз, когда Кроули подходил к описанию дыма, пламени или даже жары в отношении пожара в книжном магазине. По крайней мере, на этот раз он остановился на 60 по шкале СЕД. На прошлой неделе было 85. Он мог обсуждать другие пожары без стресса. Он подробно описал ей, каково было вести свою машину прямо сквозь огненную стену. Он мог также описать, каково было, когда его машина взорвалась. И описал он это много раз, подробно, с такими деталями, что она не знала, что и думать. Они говорили и о других пожарах. Они даже провели некоторое время, щелкая указательным пальцем, как зажигалкой, не достигая даже 1 по шкале СЕД. Пожар в книжном магазине, однако, отличался. — Так, как я вас учила? — подсказала она. Он знал, что делать. Они медленно дышали. Он вытянул пальцы, затем руки и так далее. Он медленно оглядел комнату и сосчитал, что видит. Он успокоил себя. — Дайте знать, когда будете готовы попробовать снова, — сказала она. Ее голос был мягким. Он работал очень, очень усердно. — Готов, — сказал он через полторы минуты. Она наблюдала за ним, и решила, что он действительно готов попробовать еще раз. «Хорошо», — кивнула она. — Я ехал в книжный магазин и пытался дозвониться до Азирафеля. — Проверка. — 20. — Так. — Азирафель не отвечал. — Как вы себя чувствовали? — Это было ужасно. «Слава Богу», — подумала она, потому что это было что-то новое. А потом она подумала: «Нет уж, больше я об этом думать не буду». И тогда она вернула свое внимание к своему клиенту. — Вы ехали в книжный магазин, и это было ужасно, что Азирафель не отвечал на телефон. Уровень стресса? — Двадцать пять. — Когда вы приехали, что вы услышали? — Сирены. Она сделала паузу, глубоко вдохнула. Он последовал ее примеру. — Уровень стресса. — Тридцать. Еще одна пауза. — Опишите сирены. — Громкие. Все еще тридцать. Она улыбнулась. — Ладно. Вы услышали сирены, и они были громкими. Что произошло дальше? — Я припарковался. Глубокие вдохи. — Что вы увидели? Он был очень близок к тому, чтобы сказать, сказать «Я увидел дым». Она увидела, как открылся его рот, она увидела как слова почти, почти сформировались. Затем она увидела, как эти слова застряли, стали ядовитыми, пробрались сквозь его тело, как боль. Он испустил гортанный вопль, а не слова, и катапультировался с кресла, чтобы он мог пошагать взад-вперед. — Я не могу, — прорычал он, как только успокоился, чтобы заговорить снова. — Это не легко, — сказала она. — Мы топчемся на одном месте. — Погодите-ка, — осторожно сказала она. — Я отслеживаю каждый ваш уровень стресса. Вы знали это? Я их записываю. Они становятся ниже. — Вы их записываете? — он перестал ходить, чтобы посмотреть на нее. — Так я знаю, что они снижаются. — Правда? — Медленно, но снижаются. — Это обычно занимает столько времени? «Вовсе нет», — подумала она. — Нет смысла сравнивать, — сказала она. Он громко вздохнул. Она наблюдала, как он подошел к краю комнаты и прислонился лбом к стене. Она наблюдала, как беспокойство, плывущее по его телу, начало увядать. Она наблюдала, как он осел. — Не думаю, что смогу попробовать снова, — сказал он. Он сказал это так, как будто это было поражение, как будто он был разочарован собственной слабостью. Однако, она понимала, что это было нечто совершенно другое. — Я очень рада, что вы смогли распознать это и выразить, — сказала она, и она говорила серьёзно. То, что Кроули только что сказал, свидетельствует о значительном повышении его способности к самоанализу и заботе о себе. Возможно, ему пришлось подраматизировать, чтобы сделать это, театрально прижаться к стене через всю комнату, но это все же было достижением. Она была им горда. — Это не должно быть так сложно, — пробормотал он стене. — Слушайте, — сказала она, и она переместилась в кресле. — Почему бы вам не сесть, и мы можем поговорить об этом. Кроули повернул голову, не отрывая ее от стены, чтобы он мог смотреть на нее. Сейчас на нем не было очков, поэтому она могла видеть по его глазам, как он размышляет. Обдумывание было медленной работой для него сегодня. Он ничего не сказал, но, наконец, оттолкнулся от стены, почапал к стулу и рухнул на него. — Хорошо, — сказала она, чтобы начать. — Вам хочется поговорить о книге в целом? Он сделал жест, жест, который означал: «Давай уж, не тяни». Таким образом, она решила надавить. При работе с пережившими травму, особенно с теми, кто пережил множественные травмы, существует риск того, что любой попадет в ловушку, думая о каждой из этих травм как об отдельных и разных проблемах, которые, таким образом, могут быть рассмотрены отдельно и четко. Их легко разделить на части, осмыслить отдельно, игнорировать истинную природу травмы. Травма сидит в мозгу, как вездесущая реальность, и каждый отдельный травмирующий опыт хочет сидеть в мозгу точно таким же образом, в одном и том же месте. Они не хотят аккуратно разделять себя, разграничивать энергии мозга на твою и мою. Вместо этого они толпятся друг с другом, они трутся друг о друга, они складываются друг на друга и вжимаются друг в друга. Травмы накладываются поверх других травм, мозг просто неврологически не способен различать их. Это особая проблема, когда речь идет о работе с клиентами, которые пережили травмы в детстве. Детские травмы поселяются в мозгу, пока мозг все еще формируется, пока личность растет, в то время как сам человек все еще учится понимать мир. Возможно, что вся личность человека будет сформирована детской травмой. Для этой детской травмы возможно иметь контроль над любым другим опытом, каждой другой памятью, каждой отдельной мыслью и чувством. Таким образом, травмы будущего формируются и деформируются этой детской травмой. И все это будет очень проблематичным, когда будущая травма уже имеет форму, дизайн, структуру, которая плотно вписывается в контуры этого раннего опыта. Травма происходит в слоях. Она происходит в слоях невыразимого ужаса и отчаяния, и эти слои вжимаются друг в друга, так что более свежие слои создаются по образу более старых. Травма происходит в слоях. Она происходит в слоях, и травматологическая терапия может быть успешной, только если эти слои заметить. Об этом она и хотела поговорить. Вот почему было приятно иметь туз в рукаве. Она подняла оглавление в одной руке, чтобы он мог видеть его. — Вот о чем я думала, — сказала она. Другой рукой она с помощью карандаша указала на заголовок главы, «Эстрада». — Это ведь тогда все скатилось под откос, верно? Вы с Азирафелем поссорились, и ссора закончилась тем, что вы были отвергнуты кем-то, кто значил для вас больше, чем что-либо еще. Она была очень осторожна с тем, как она сформулировала это утверждение. Она была очень осторожна, чтобы не сказать: «Вас отверг кто-то, кого вы любите». Она внимательно следила за ним, чтобы понять, не слишком ли сложна для него эта формулировка. Но он слушал, и он выглядел уставшим. Итак, она продолжила. Карандаш шевельнулся, теперь постучав по заголовку главы «Тот ещё беспорядок». — Что произошло потом? Вы узнали, что все те, с кем вы работали, теперь стали вашими смертельными врагами, и что они хотят вас убить. Она смотрела на него. Выражение его лица не изменилось. Итак, она продолжила. Теперь карандаш переместился к «Пожару». — А потом вы оказались полностью окружены пожаром. Выражение его лица не изменилось. Он выглядел уставшим. Она наблюдала за ним и дала ему время подумать, хотя он не выглядел задумчиво. — Это напоминает вам о чем-нибудь? — подсказала она, и удостоверилась, что ее голос был успокаивающим и добрым. Она ждала. Выражение его лица не изменилось. Она ждала. Выражение его лица все еще не изменилось, но взгляд изменился. Он обращал на нее внимание, а теперь — нет. Произошел сдвиг в его фокусе, сдвиг в его внимании. Теперь он был далеко. — Я не хочу говорить об этом, — сказал он, и он говорил так устало, и он говорил так испуганно и тихо. Эта честность была неожиданной. Она её не ожидала. Вместо этого она ожидала, что он сменит тему, попытается отвлечь ее. Она ожидала, что он будет раздражительным и чрезмерно драматичным. Она ожидала, что он сделает вид, что делает ей одолжение, желая поговорить о падении. Но он этого не сделал. Она спросит об этом позже. Пока она будет уделять ему все свое внимание. — Думаю, нам придется, — сказала она. Это было слабое утешение, она знала. Она положила оглавление вместе с остальным содержимым книги и положила всё на свой столик. Это был сигнал: он полностью сосредоточился на ней. — Мне не нравится об этом думать, — сказал он. — Но вы наверняка думаете об этом. В ответ он тяжело вздохнул. Он посмотрел на нее. Он посмотрел на нее, его глаза были такими грустными и уставшими. Она бы спасла его, если бы у нее был шанс. — Что вы хотите знать, — это должен был быть вопрос, но у него не хватило на это энергии. Энергии хватило только на утверждение. Она не станет давить. Она не станет. Она совсем не хотела на него давить. Но она знала свою работу. Она знала свои профессиональные обязанности. Она знала, что если она подождет, пока он не станет менее уставшим, он никогда не станет менее уставшим. — Всё, что приходит вам на ум, — сказала она. Она смотрела ему в глаза, его грустные и испуганные глаза. Она видела, как они расширились, прямо как тогда, когда они были полны слез, и как он отчаянно пытался удержаться. Она наблюдала, как его глаза метались — вверх, в сторону, к ней, а затем вниз к полу. — Было больно, — сказал он. Она слушала. — Было очень больно, — сказал он, а затем глубоко и резко вдохнул. Это был не тот глубокий вдох, который мог помочь ему успокоиться, но что-то другое. Это был вдох, который мог помочь ему закупорить себя. Этот вдох он использовал, чтобы сдержать рыдания. — Мне жаль, — прошептала она. Она смотрела на его глаза, на его слезы и страдания. Она наблюдала, как они снова задвигались по комнате. Она наблюдала, как они быстро моргали, что было для него непривычно, что, как она знала, означало, что он пытался не плакать. Она наблюдала, как он сделал еще один резкий вдох, и она наблюдала, как он надолго задерживает дыхание глубоко внутри. Он держал это дыхание внутри и использовал его. Он использовал это дыхание, накопил его в своих легких, использовал его, чтобы оттолкнуть слезы, чтобы оттолкнуть то, каким грустным и испуганным и маленьким он себя чувствовал, чтобы оттолкнуть боль, которая была слишком ужасна, чтобы позволить настигнуть его. Она наблюдала, как он отодвинул все это, отодвинул это назад, отодвинул это назад в глубокое темное место, где он, должно быть, держал это всегда. Она смотрела, как он разделял на части. Она наблюдала, как он отмежевался от всего, что не приносило ему чувства безопасности. — Конечно, — сказал он через мгновение, и его голос вернулся в нормальное русло, его энергетический уровень вернулся в норму, и он вернулся к сварливому обманщику, каким он себя представлял. — Я действительно думаю, что это было частью Её плана. — Вы и раньше так говорили, — сказала она. Она не станет указывать на его разделение на части. Она не станет указывать на его защиту, его сопротивление. Не сейчас. Её работа была подтолкнуть, а не уничтожить. — Кстати, пожалуйста, — сказал он, словно дразня, как язвя, как будто он был не более чем раздражительным, инфантильным ослом. Он ухмыльнулся, или, по крайней мере, попытался. — Было бы приятно узнать, что хоть один человек выражает хоть какую-то благодарность за то, что мир всё еще здесь, знаете ли. Она не клюнула на его приманку. Она не станет. Она продолжала сидеть, тихая и сострадательная. Она продолжала сидеть с весом всего, что он чувствовал, даже если он не мог ответить тем же. — Она планировала, чтобы вы пали, — подытожила она, резюмируя, тихая и сострадательная. — Неважно, — сказал он, пожал плечами, он отрицал и отгонял от себя. «Еще раз, — подумала она. — Еще один разочек». — Она создала вас, чтобы вы пали. Вот оно: гнев. Энтони Дж. Кроули всегда был сердит, и это было видно по его глазам. Это была просто вспышка, быстрая вспышка, жесткая и чрезвычайная вспышка гнева в его глазах, направленного прямо на нее. Она могла бы принять его. Она могла бы принять этот гнев, она могла бы позволить ему направить его на нее. Она могла бы принять его, пока он не найдет лучшего направления для него. — Вам нужно быть осторожнее, Обри Тайм, — сказал он, подчеркивая каждое слово. Так он говорил, когда пытался удержаться от шипения. — Нам нужно поговорить об этом, — сказала она. Это был не толчок, это не подталкивание. Это было просто правдой. — Нет, — он помотал головой, но не сводил с нее глаз. — Нет, нельзя просто говорить такие вещи. Обри Тайм никогда не нравилось, когда он пытался ей указывать, что она могла или не могла говорить. Обри Тайм не нравился кто-то, кто пытался ей указывать, что она могла или не могла говорить. Она пыталась игнорировать это, но этот укол раздражения все равно присутствовал. Она решила, что ему-то лучше знать о работе, которую они проделали, о ней. — Мы здесь не подвергаем себя цензуре, — сказала она. Конечно, это была ложь: она постоянно подвергала цензуре то, что говорила, основываясь на том, что терапевтически подходило ее клиенту. Но он не должен был подвергать себя цензуре, и он не должен был подвергать цензуре её. Она решила, что он должен знать ее лучше. — Обри, — сказал он. Он сказал это, и он сел на свое место, чтобы он мог наклониться вперед. Он сказал это, и он заставил своё лицо ожесточиться определенным образом, который она узнала, который означал: «Я сейчас дело говорю». Он сказал это, но его челюсть едва двигалась, когда он произнес слова. — Когда демон говорит вам, что есть вещи, которые нельзя говорить, вы должны его с-с-с-с-слушаться. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе между ними. Обри Тайм провела месяц в тишине, живя с буддийскими монахами. Она провела месяц в тишине, живя с людьми, которые верили, что жизнь есть страдание, что жизнь — это не что иное, как страдание, что существование — это не что иное, как страдание на страдании. Обри Тайм провела месяц в тишине, живя с буддийскими монахами, и она использовала это время, чтобы научиться быть свободной. Она использовала это время, чтобы признать, что она свободна, что она компетентна, что она будет именно тем, кем она будет выбирать, снова и снова, снова и снова, если это то, что человеку позволено делать. Обри Тайм провела месяц в тишине, живя с людьми, которые верили в страдание на страдании, и она использовала все инструменты, которые они предоставили, чтобы найти принятие, найти мир и принятие, найти свободу. Обри Тайм потратила месяц на изучение того, как принять и охватить чувство свободы. И она не собиралась позволять своего сварливого, грустного, напуганного демона-клиента пытаться задушить его. Но конец сеанса уже почти наступил. *** Она больше не поднимала эту тему, не на следующем сеансе. И не на сеансе после. Ей нужно было время, чтобы понаблюдать за ним, чтобы проверить его, чтобы укрепить его методы заботы о себе. Ей нужно было время для планирования. Она ждала, пока не почувствовала удовлетворенности своим планом. — А давайте сегодня, — сказала она, после того как они оба сели, — поговорим о дереве. Он удивленно посмотрел на нее, мгновенно переключившись на то, чтобы взглянуть на нее и сделать штуку. — Нет, не так, — пояснила она раздраженно. — Я имею в виду буквально. О дереве. — А. — Он прекратил делать штуку и посмотрел на дерево. Он выглядел неудовлетворенным и не без причины. — Знаете, дереву на самом деле не так уж сложно сохранить жизнь, Травинка. Множество людей намного глупее, чем вы, и справляются с этим просто отлично. Она пожала плечами. Она не собиралась позволять ему вести эту дискуссию. — Мне просто интересно, — сказала она, непринужденно и спокойно. Она вытаскивала туз из рукава. — Вы всегда были так добры к этому дереву. Почему, как думаете? — Что вы имеете в виду? — спросил он. Его брови нахмурились. — Ну, вы рассказали мне о, ну знаете, правильном управлении садом… — Она некоторое время придумывала фразу. — Вы не добры к своим растениям. Итак, чем отличается это дерево? Он подумал об этом. Он пожал плечами. Он еще не видел ее насквозь. — Мой сад ухожен, Травинка. У моего сада нет оправданий. Ваше дерево не является ответственным за его состояние, верно ведь? Было немного странно слышать, как он зовет ее «Травинка», пока они обсуждали его сад. Она оставила эту мысль на потом. Она будет задаваться вопросом о значении этого позже. На данный момент у нее имелся план. — Верно, — сказала она. Она кивнула. — Нельзя же винить дерево в его состоянии, так? Он еще не понял, что она пытается сделать. Но она видела, что он стал осторожнее. Он мог теперь распознать наводящий вопрос. — Предположим, что нет, — разрешил он. — Так кого же нам винить? Теперь он распознал ловушку. — Что вы пытаетесь сделать, Травинка? — спросил он, точнее, предупредил. — Мы просто говорим о дереве, — она пожала плечами, симулируя невинность, симулируя небрежность, желая, чтобы он видел ее насквозь. — Мы ведь можем просто поговорить о дереве, не так ли? — Нет, — сказал он с полной уверенностью, — нет, не можем. — Почему нет? — Обри… — Он засмеялся, но на самом деле это был не смех. Он покачал головой. Он поднял руку, и она думала, что он собирается снять солнцезащитные очки, но он этого не сделал. Вместо этого он просто надёжно натолкнул их себе на нос. — Вы не единственная, кто умеет понимать аллегорию. — И хорошо, — сказала она, причем всерьез. — Значит, мы на одной волне. Скажите, кто виноват в том, что дерево страдает? — Обри, — снова сказал он, и как-то напряженно. Опасно напряженно. — Вы должны послушать меня. — Я слушаю. — Это было правдой, она думала, что это правда. — Что бы вы ни говорили, я слушаю. Он открыл рот, чтобы заговорить, но потом снова закрыл его. Он закрыл рот и позволил челюсти работать. Он позволил своей челюсти удержать любое количество слов, которые он не сказал бы, которые он не выпустит. Он позволил своей челюсти работать, поскольку это опасное напряжение усилилось, когда он стал более твердым и неподвижным. — Вы не единственная, кто умеет понимать аллегорию, — повторил он, слова были ясными и ломкими. — Я говорю, что вы и я не единственные, кто умеет её понимать. Они говорили мимо друг друга. Она знала. Она была удивлена ​​этим, потому что думала, что они понимают друг друга, но она знала, что они не были всё-таки полностью на одной волне. Она будет менять тактику, она будет пытаться вывести их на одну волну. — Это ваше пространство, Кроули, — сказала она. — В этом месте мы выполняем ту работу, которая вам нужна. Вот что важно… — Вы с ума сошли? — он огрызнулся, он усмехнулся в отчаянии. Он поднял руки вверх и обвел ими комнату. — Вы думаете, это какая-то карманная вселенная? Думаете, ваше соглашение о конфиденциальности хоть что-то значит? Вы здесь не в безопасности, Травинка. Они не были на одной волне. Она не понимала, насколько. Она принесла яблоко, чтобы разделить с ним яблоко, которое буддистские монахи вырастили и выходили, люди, которые признавали, что существование — это не что иное, как страдание на страдании, и она думала, что они были на одной волне, или, по крайней мере, почти. Она была не права. — Погодите, Кроули… — Есть вещи, которые нельзя говорить, человек. — Он никогда раньше не называл ее так, не так, не таким тоном. Ей не нравилось это чувство. Ей хотелось, чтобы он снял солнцезащитные очки. Ей хотелось знать, как выглядели его глаза, когда он называл её так. — Есть вещи, которые нельзя говорить, которые даже думать нельзя. Есть вопросы, которые нельзя задавать. «Чушь», — подумала она. Она подумала: «Чушь». — Позвольте мне… — У Неё есть книга, полная аллегорий, и вы думаете, что можете взять и учудить такое прямо у Неё под носом? Она злилась. Она не хотела злиться. Она хотела, чтобы они были на одной волне. Она хотела, чтобы он позволил ей говорить, чтобы они могли обсудить это. Вместо этого он кричал на нее, он насмехался, он позволял себе погрузиться в мелкую, бессмысленную и неотложную тревогу. Он не пытался слушать, он не пытался быть честным, он пытался защитить ее, чтобы она была в безопасности, чтобы помешать ей говорить сострадательную правду, что было ее самой большой профессиональной силой. Он ее бесил, а она не хотела этого, она просто хотела, чтобы он заткнулся хоть на минуту, только минуту и ​​послушал ее. Она посмотрела на него. Она молча посмотрела на него и подумала, что, возможно, это был взгляд, который отражал то, что она чувствовала. Должно быть, он увидел ее взгляд, и, должно быть, понял его, хотя бы немного. Должен был, потому что он сместился на своем месте. Он потянул за ткань своих подлокотников, отвел взгляд в сторону, и его челюсть работала так, когда он думал, что есть вещи, которые он не может сказать. Она просто хотела, чтобы он принял это, поверил в это, знал это: нет ничего, что он не может сказать. — Она любит вас, — горько сказал он. Он не смотрел на нее. Он смотрел в сторону. — Она любит вас, человека, больше всего на свете, больше всего, что когда-либо создавала. Она позволяет вам делать ошибки, вы это знаете? Вы можете совершить столько ошибок, сколько захотите, и Она простит вас. Вы просите у Неё прощения, и Она вам его даёт. Вам. Он говорил горько. Он был сердит. Он не смотрел на нее. И она могла понять, что то, что он говорил, не имело смысла. Она поняла, что то, что он говорил, не соответствовало тому, что он только что сказал. Если Она простит всё, что сделал человек, то это значит, что Обри Тайм может сказать всё, что захочет. Если есть вещи, которые Обри Тайм не могла сказать, или даже думать, то это означало, что Она не хотела прощать всё, что мог сделать человек. То, что говорил Кроули, не имело смысла, не на поверхности. Отдельные фрагменты того, что он сказал, были непоследовательными, что, как она знала, означало, что должен быть какой-то другой слой, какой-то более глубокий слой, в котором они имели смысл. Не в дереве было дело. Обри Тайм поняла, что ей даже не нужно дерево. Ей не нужен был туз в рукаве. У нее он все это время был. Он назвал ее Травинкой, и он был садовником, и он всегда идентифицировал себя с растениями в своем саду. Ей не нужно было это дерево, потому что она всё время сидела напротив него. Она позволила себе разозлиться. Она позволила себе разозлиться, и она разозлила Кроули, а гнев — это маска стыда, страха и горя. Ей не нужно было дерево, потому что она сидела напротив него все это время. Она сидела напротив него, и он злился, и он злился из-за разрыва между ними, разницы между ними. Он был зол, потому что она могла быть прощена за то, что она могла сделать, а он — нет. Он был зол из-за этого разрыва между ними. Но он был неправ. Он был неправ в том, что разрыв был. Он был неправ, потому что думал, что разрыв был в том, кто может просить прощения, а кто нет. Но это не было разрывом между ними, совсем нет. Обри Тайм провела месяц в тишине, живя с буддийскими монахами, с людьми, которые признавали, что существование — это не что иное, как страдание на страдании. Она согласилась, они были правы или почти правы. Она провела месяц в тишине, чувствуя, что ей нужно чувствовать, думая о том, что ей нужно думать, и узнавая то, что ей нужно было узнать. Она провела месяц в тишине, живя с буддийскими монахами, и она узнала, что значит быть свободным, что значит выбирать быть свободным. Обри Тайм понадобился месяц в молчании, чтобы пожить с буддийскими монахами, чтобы принять то, что, как она знала, было правдой. Ей не нужно было, чтобы буддийские монахи учили ее тому, что было правдой. Есть вещи, как знала Обри Тайм, которые всегда были правдой. Есть вещи, из-за которых она что есть мочи боролась, чтобы узнать, были ли они правдой. Есть вещи, для которых ей никогда не нужны были учебники по психологии, никогда не нужен был этот осел-женоненавистник Фрейд, вещи, которым никто её не учил, потому что она знала, она знала, она боролась за то, чтобы узнать, она выжила, чтобы иметь возможность узнать. Обри всегда знала. Она знала: ребенок не обязан любить мать, которая его бросила. Она знала: любовь — это не любовь, если она приходит от лезвия меча. Она знала: если кто-то сильнее тебя угрожает сломить тебя, ты не выиграешь, пытаясь подняться. Она знала. Она знала. Она знала это, и она провела месяц в тишине, живя с буддийскими монахами, чтобы принять это, принять его значение, принять то, что это значило для нее и ее души. Она провела месяц в тишине, живя с людьми, которые верили, что жизнь есть страдание, и она признала, что они были правы. Она приняла это, и она приняла естественное заключение: если жизнь есть страдание, то нет никаких оснований ожидать, что загробная жизнь будет чем-то отличаться. Она приняла это. Благодаря этому, она поняла, как чувствовать себя свободной. Она целый месяц боролась с этим удушающим, мучительным молчанием, чтобы заслужить это чувство свободы. И она принесла яблоко, которое вырастили и выходили те буддийские монахи, и она разделила его как символ не с кем иным, как со змеем Эдема, потому что она думала, что если кто-то и может понять то, что она понимала, что она знала, что она смогла принять в себе, то только он. Она думала, что они на одной волне или, по крайней мере, почти на одной волне, и она ошиблась. — Мне кажется, произошло недопонимание, — сказала она. Она сказала это тихо. Она сказала это, словно извиняясь. Что она и делала. — Есть вещи, которые просто нельзя говорить. Нет. Есть вещи, которые он не мог говорить. Есть вещи, о которых ему было запрещено говорить. Он больше не говорил горько. Он больше не говорил сердито, больше нет. Он был усталым, грустным и маленьким. Как ребенок, которого ударили за то, что он попросил удовлетворить его потребности. Как ребенок, которого бросили, которому сказали, что это его вина, который поверил в это. Это была ее работа — помочь ему не поверить в это. Это тяжелая работа, мучительно тяжелая работа — не поверить в то, во что ты поверил в результате детской травмы, особенно детской травмы от руки родителя. Она слышала, как он шмыгает носом, и она видела, что он плачет. Он отвел взгляд от нее и заплакал. Она знала, что он не хотел этим заниматься. Она знала, что он не хотел плакать. Иногда мы должны делать то, чего не хотим. А потом им придется сказать друг другу определенные слова, но потом, потом. Придется прояснить недоразумения. Придется установить новые основные правила. Но разговор — это всего лишь один инструмент, доступный для терапевта, такого как Обри Тайм. Разговор — это только один инструмент, а молчание — другой. Тишина, теплота связи и сам человеческий дар сидеть в сострадании с другим, формировать это сострадание, чтобы оно ощущалось как разрешение, разрешение для отчаянно нужных слез. Возможно, ей не нужен туз в рукаве. Возможно, всё, что нужно Кроули — это она. И, может быть, если она научится быть более осторожной и умной, этого будет достаточно. *** На следующем сеансе, когда он вошел в ее кабинет, он уселся на край стула. Вокруг него витала аура неистовства. Он сказал ей, что у него есть план, и это её обеспокоило. — Вот как мы поступим, — сказал он, когда она села. Он полез в карман пиджака и вытащил лист бумаги. Это был не сложенный лист бумаги. Он выглядел абсолютно свежим и новым, несмотря на то, что лежал в кармане. Он протянул его ей, умоляя взять. Так она и сделала. Это был язык законников. Сверх-законный, более законный, чем ее соглашение об информированном согласии. Ей пришлось отвести бумажку подальше от лица, чтобы понять, что вообще от неё хотят. Это был контракт. — Какого хрена, — сказала она. — Предсмертное обращение, — сказал он, как будто это было очевидно, как будто это имело смысл. — Оно работает. Не знаю почему, кажется несправедливым, конечно, но оно работает. Она всё еще пыталась прочитать контракт, который он ей передал. Она пыталась прочитать его, даже когда он продолжал говорить. — Вы делаете всё, что хотите, до тех пор. Всё, что хотите, и мы сможем работать. Вы его подпишете, и мы сможем вернуться к работе, и я обязательно буду рядом, когда придет время. Я сам вас обращу, я умею. — Кроули, — сказала она или начала. Она всё еще смотрела на контракт, все еще пытаясь понять его. — Вы ведь знаете, что это такое, верно? — Это — безопасность, — сказал он. Он хотел выиграть. — Это — ваша безопасность. Надо было сделать это давным-давно. — Нет, Кроули… — она покачала головой. Было трудно оторваться от слов на бумаге. В каком-то смысле это было ужасно. — Это… Кроули, это хренов контракт на мою душу. Он застонал от разочарования и закатил глаза. Точнее, он закатил всю голову, и его глаза как будто совпали. — Вы пытаетесь заставить меня продать мою душу Раю, — сказала она недоверчиво, обиженно и удивленно. Она отодвинула листок бумаги обратно к нему, чтобы он забрал его. Но нет. Он не забрал. — У вас нет причин не подписать его, — сказал он. — Нет, есть, — сказала она. — Просто подпишите его, и мы сможем вернуться к работе. — Не буду. — А стоит. — Нет, — сказала она, потому что ей это надоело, и она просто хотела, чтобы он ее услышал. — Нет, не думаю, что стоит. — Просто подпишите его, и мы сможем вернуться к работе. — Он не собирался ее слышать. Он не хотел ее слышать. Он отказывался слышать ее. Она поняла, что он не играл в труса. Она должна быть осторожной. Она должна быть очень, очень осторожной. Она поднесла свою вытянутую руку, держа контракт, обратно к себе. Она положила контракт на колено. Это был сигнал, символ: она не подписывала его, но оставила. — Давайте поговорим об этом. Ладно? — спросила она. Он все еще сидел на краю своего стула, и ей было неудобно. Она должна быть осторожной. — Почему бы нам обоим не усесться, и мы тогда сможем поговорить об этом. — Нет, — сказал он и покачал головой. Он покачал головой, потому что он не побоится отрицать. — Вы просто не понимаете. Вы не можете понять. Вы… Вы ничтожная, вы маленькая, вы не можете понять эти вещи. Доверьтесь мне. Ладно? Доверьтесь мне и подпишите контракт. Она не собиралась подписывать контракт. Он не мог заставить ее подписать его. — Вы можете просто сделать мне одолжение? — она пыталась, она старалась изо всех сил. — Простое одолжение — поделаем дыхательные упражнения, и тогда мы сможем поговорить об этом. — Мне не нужен кислород, забыли? Подпишите, а иначе ничего сегодня делать не будем. Он не играл в труса. К этому моменту в их отношениях Обри Тайм знала Кроули. Она понимала его. По крайней мере, она верила, что понимает его так же, как человек может понять демона. Она знала, как он делал свою работу. Она испытала его, делая его работу. Он не выдвигал требований как часть своей работы. Она знала, что это была одна из его профессиональных компетенций: он не требовал, он не настаивал и мог ждать сколько угодно, чтобы получить то, что хотел. Сейчас он вел себя не очень компетентно. Сейчас он требовал. Он настаивал. Он вовсе не собирался ждать. Она подозревала, что если он сделает все возможное, если он займется этим профессионально, он в конечном итоге сможет ее одолеть. В конце концов, он был хорош в том, что делал. Но он не собирался заниматься этим профессионально. В данный момент он не мог думать как профессионал. Он был слишком расстроен, слишком предан, слишком настроен на то, чтобы добиться того, чего он хотел добиться на своей работе. Он плохо справлялся со своей работой, и у нее сложилось ощущение, что она тоже не знает, как выполнять свою работу. — Мне просто нужно, чтобы вы были помедленнее, — сказала она. Она сказала это осторожно, она сказала это медленно. Она подняла руку, как будто говорила: «Пожалуйста, просто уступи мне». — Это не должно быть таким трудным решением! — воскликнул он. — Хватит, — сказала она. Она потребовала. Он не вел себя как он. Он был в бешенстве, он был настойчив, он был ошеломлен и выплеснул всё это на неё. Это было опасно, и она была напугана тем, что он был в опасности, что он был слишком ошеломлен, что она подтолкнула его к темам, прежде чем он был готов к ним, что она подтолкнула его к темам, которые она на самом деле не понимала, не совсем, и что, возможно, были темы, к которым он просто не мог быть готов. Она была в ужасе за него, и ей нужно было помочь ему. Ей нужно было помочь ему, но она не собиралась продавать свою душу — ни ради него, ни ради Неё, ни за что. — Я уйду, — предупредил он. Он предупреждал, и он был напуган, и он выглядел безумно. Он пугал ее. — Очень надеюсь, что не уйдете. — Я вас умоляю, Обри, конечно же, уйду. — Он не хотел уходить. Не хотел. Он боялся уйти, она знала. Он был в ужасе, но он рисковал. Он не играл в труса. Он рисковал, он устроил всё это, и она знала, что дело не совсем в ней. Она знала, что дело было не совсем в ее душе. Она думала, что сможет заставить его отождествить себя с деревом, но он всегда уже отождествлял себя со своими растениями. Он сделал её Травинкой, он был садовником, и он всегда отождествлял себя со своими растениями. Он хотел продать не её душу, не совсем. Она знала. Он отчаянно и панически пытался спасти не её душу. Травма сидит в мозгу, как вездесущая реальность. Время, ход времени и разница между тогда и сейчас полностью стираются из-за травмы. Она знала это и знала, что он не понимает, что делает. И она не знала, как с этим справиться. Он установил символы. Он определил их значение здесь, в пьянящем, особенном пространстве ее офиса. Он создал символические элементы, с которыми они должны были работать, и она не поняла это, пока не стало слишком поздно. Теперь было слишком поздно, и он был слишком глубоко в отчаянии, чтобы она могла исправить, отменить, ввести в бухту корабль, прежде чем он затонул глубже. Она ему не ответила. Она была тиха, молчалива, она пыталась думать, разбирать и рассуждать. Она не ответила, и она видела по его лицу, что этого было достаточно. Она видела, как безумная энергия, страх и боль кристаллизуются и поворачиваются. Он был не в порядке. Он слишком устал, он был слишком взбешен, и он пугал ее. — Подождите, Кроули, — сказала она, пытаясь вернуть его. Но он не послушал, он не слушал. Он не мог ее слышать, потому что сейчас она не была для него Обри Тайм. Она была для него чем-то другим, чем-то далеким, хрупким и слишком болезненным для него, чтобы он мог думать и признавать напрямую. Он не слушал ее, и он не слышал ее, и это её пугало. Он кивнул. Он кивнул не ей, а себе, и этот кивок чуть не разбил ее сердце на две части. Он не пытался забрать у нее контракт — он оставит его там, оставит для нее. Но он встал. Он встал, он двинулся и вышел за дверь. Он вышел за дверь, и не вернулся.