Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

— Это может быть очень долгий месяц, — предупредила она. — Знаете, просто предположение, но у меня есть подозрение, что он будет длиться так же долго, как и прошлый месяц, — сказал этот сукин сын. И добавил: — Плюс-минус день. Обри Тайм удалось пройти через всю нагрузку по делу. Она встречалась с каждым клиентом в последний раз перед тем, как бросить их — с каждым из них, кроме этого. Вполне уместно, что Кроули будет последним клиентом, которого она увидит, прежде чем она бросит их всех на целый гребаный месяц. Это было только уместно, и это также приводило её в ярость, потому что Обри Тайм лгала бы себе, если бы не призналась, что чувствовала особую ответственность перед этим клиентом в частности. Обри Тайм лжет, нелепо и неубедительно, если она не признает, что союз, который она заключила с Кроули, был чем-то уникальным, чем-то другим. Это была единственная причина, по которой ей нужно было уйти. Она знала, что это было единственной причиной. — Мы должны поговорить о том, как пройдет месяц, — сказала она. — А как он пройдет? — спросил он. Он не воспринимал ситуацию всерьез. — Я подозреваю, что он просто пройдет, никакого вмешательства от нас не требуется. — Вы очень умны, — невозмутимо сказала она, и ей не хотелось шутить. — Управление непредвиденными обстоятельствами. Давайте поговорим о том, что делать, если что-то пойдет не так. — Вы думаете, что-то пойдет не так? — И вот оно: это был момент, когда он начал относиться к ситуации серьезно. Это был момент, когда он сосредоточил свое внимание на ней. Это был момент, когда он сделал штуку. — Управление непредвиденными обстоятельствами, — повторила она, пытаясь не обращать на штуку внимания. — Я не спрашиваю, куда вы уезжаете, — сказал он, как и раньше. — Но вы должны сказать мне, если думаете, что что-то может пойти не так. — Я не говорила, что уезжаю, — ответила она, как и раньше. — Я хочу сказать, что у нас должен быть план на случай, если что-то пойдет не так для вас. Вот, о чем я говорю. Он думал о чем-то. Он что-то оценивал. Он смотрел на нее, и он делал штуку. А затем он остановил её или, по крайней мере, значительно уменьшил её, и он переместился на своем месте. — Ну, хорошо, — сказал он так, словно делал ей одолжение, как и всегда, собственно. — Управление непредвиденными обстоятельствами. — Верно, — она кивнула. Ей нужно было уйти, она знала. Она собралась с мыслями. — Во-первых, позвольте мне дать вам кое-что. Она всё приготовила: на кончике стола у её стула лежала коллекция бумаг и сотовый телефон. Она взяла верхний лист и протянула ему. Он взял его и изучил. — Если вы находитесь в чрезвычайной ситуации, — объяснила она, — вы можете связаться со мной по этому номеру. — Это ваш мобильный? — спросил он, звуча удивленно. Он продолжал изучать листок бумаги, как будто он содержал какое-то сообщение, которое нужно расшифровать. — Это — мобильный, — сказала она, используя его терминологию. Она взяла сотовый телефон со стола и показала его, затем положила обратно. — Он всегда будет со мной. И, если вы позвоните, это будет значить, что вы находитесь в чрезвычайной ситуации. — Ага, — медленно сказал он. Он звучал так, словно у него была причина проявлять подозрение. Казалось, он все еще работает над какой-то проблемой. — Вот что значит звонить по этому номеру, — продолжила она. — Если позвоните по этому номеру, это значит, что вы в чрезвычайной ситуации. — Вы повторяетесь, — сказал он, всё еще просматривая лист. В нём не было достаточно информации, чтобы заслужить такого тщательного изучения. — Ну, вот почему. — Она немного сместилась на своем месте. Она не устраивала отпуска. Она не знала, как это сделать. — Вы можете отправлять текстовые сообщения. Я попрошу вас писать мне раз в неделю, когда мы обычно устраиваем сеанс. Просто чтобы проверить. Как вам такое? Он снова посмотрел на нее, и она увидела, как его губы дернулись вверх, очень быстро, в ухмылке. — Вы попросите? «Ой, да пошел ты», — подумала она. — Я прошу, — сказала она. — Одно сообщение в неделю. — Не ожидайте ответа. — Просто проверка. — Правильно. Видимо, это ему нужно было обдумать. По-видимому, это было то, что он не хотел воспринимать легкомысленно. Она наблюдала, как он сложил листок бумаги с ее номером, его движения были точными и размеренными. Она смотрела, как он спрятал его в карман пиджака. Сегодня у нее болела голова — слабо, впервые за последнее время, — и она подозревала, что он это знает. Она подозревала, что он всегда знал, ублюдок. — Я думал, — осторожно сказал он, наклонившись вперед в своем кресле к ней, — что весь смысл в том, что вы на некоторое время уедете. — Я не говорила, что уезжаю, — вздохнула она. Ничто не может быть легко, не с Кроули. — Просто проверка, один раз в неделю. — И вы не ответите? — спросил он. Она не знала, какой ответ он ждал. Он все еще явно думал о чем-то сложном. — Я не знаю, — сказала она. — Думаю, это зависит от того, что вы напишете. — Не отвечайте, если не сочтете нужным, — сказал он. Он сказал это, как будто думал, что знает, что ей нужно. Она ненавидела это, или, может быть, она ненавидела то, что он был прав. — Таков и был мой план. — Она чувствовала себя придирчивой. Она чувствовала себя придирчивой, и ей было обидно от этого. Она чувствовала себя так, потому что это был ее последний клиент перед уходом, и это был не просто клиент, а этот клиент. Ей стало обидно, потому что она знала, что он пытается сделать. Он пытался быть добрым, он пытался быть полезным, он просто не справлялся с этим. Ей было обидно из-за этого, потому что она знала, что ему обидно. Она видела. — Тогда мы договорились, — сказал он и немного откинулся назад, и, похоже, смирился. — Хорошо, — сказала она. Она кивнула. Она двинулась дальше. — Еще кое-что. — Она взяла со стола визитную карточку. Она подняла её, но не протянула, чтобы он мог её взять. — Это я дала всем своим другим клиентам. Хотя я не уверена в вас, поэтому подумала, что мы могли бы это обсудить. Его брови переместились вверх. Он слушал. — Это контактная информация моего коллеги, — сказала она. — Коллеги? — сказал он, с определенным тоном, с поднятыми бровями. Конечно же он вслушивался, как она использует термин «коллега». — Он готов назначить особые встречи с моими клиентами, пока меня нет, если вы почувствуете, что вам нужно с кем-то поговорить. — Вы готовы отправить своих клиентов к конкуренту? — он недоумевал, потому что, конечно же он вслушался в ее использование термина «коллега», и конечно он предположил, что коллега будет конкурентом. Она все еще держала визитку и держала ее вне досягаемости. — Я не знала, захотите ли вы её взять. — Я и так могу взять. — Он сказал это так, как будто не было ничего страшного. Она продолжала держать визитку. — Я дам её вам, только если пообещаете быть с ним вежливым. — Я не вежливый, — прорычал он, но она знала, что в лучшем случае это нерешительное рычание. Она сделала вид, что оттянула карточку подальше от него. — Тогда вы не получите контактную информацию Дейва. — Дейв? — уточнил он так, как будто это была самая странная вещь, которую он когда-либо слышал. — Дейв, — сказала она. — Вы хотите, чтобы я был вежлив с кем-то по имени Дейв? — Ага. Он закатил глаза, и усмехнулся, и протянул руку. — Давайте сюда. Она не дала. — Вы обещаете? — Обещаю, что не трону вашего дорогого Дейва, — сказал он, потому что, конечно, и, конечно, он сказал это определенным тоном, тем тоном, который ясно давал понять, что он предполагал. Конечно же он вслушался в ее использование термина «коллега», и конечно же он предположил, что коллега является конкурентом, и конечно же из этого он сделал только один вывод. Она чувствовала желание исправить его предположение. Она чувствовала желание рассмеяться и сказать: «Черт возьми, Кроули, вы не можете быть более неправым». Она чувствовала это побуждение, и она знала, что это вовсе не то побуждение, которое она должна исполнять. Нет никаких причин, по которым для нее, в ее профессиональных качествах, должно быть важно, считает ли ее клиент Энтони Дж. Кроули, что Дейв для нее больше чем просто профессиональный знакомый. Конечно, было терапевтически важно, что он сделал такое предположение — это был такой же классический случай проекции, который можно найти за пределами учебника, — но не было профессионально значимой причины, почему она должна чувствовать себя вынужденной исправить его ошибку. Так что она этого не сделала. Его рука все еще была вытянута в ожидании визитки. — Я не сказала «не трогайте его». Я сказала «будьте к нему вежливы», — настаивала она. — Хорошо. Вы победили. — Он все еще насмехался над ней, но она знала, что он на самом деле не злился. — Даю вам слово. Она передала визитку, и он ее забрал. Он держал её в руке, потирая большим пальцем карточку. Он внимательно прочитал карточку. — Что, если Дейв мне не понравится? — спросил он, все еще глядя на визитку. — Тогда вы все равно будете с ним вежливы, и вам больше не придется его видеть, — ответила она. Дейв был шестидесятилетним дедушкой с бородой Санта-Клауса и позорной преданностью кавер-группе регги/ска, в которой он играл на бонго. Кроули либо возненавидит Дейва, либо найдет его восхитительным, но она не знала, что именно. — Вам совсем не обязательно с ним связываться, если не хотите. — Конечно, — сказал он и задумался. Он постучал краем визитной карточки Дейва по подлокотнику стула — один, два, три раза. Он думал. — А что, если Дейв мне понравится? Он проверял ее. Это было похоже на проверку. Он чувствовал, что должен проверить ее таким образом, что заставляло ее чувствовать себя тяжелой и уставшей. — Ну и отлично, — ответила она. — Что, если я встречу Дейва, и он мне понравится больше, чем вы? — Теперь он поднял взгляд от визитки. Он смотрел на нее. Он смотрел на нее, и он делал штуку. Она чувствовала себя тяжелой и уставшей. Кроули думал, что ему нужно проверить ее, а ей просто нужно было на некоторое время уйти. — Тогда я могу передать ему ваше дело, и вы сможете работать с ним, — ответила она. Обри Тайм всегда превосходила его, когда дело доходило до игры «у кого кишка тоньше». Она видела по его лицу, это был не правильный ответ. Она причинила ему боль, подумала она, не клюнув на его приманку, не позволив ревности проявиться. Она причинила ему боль, и ей показалось, что что-то еще пронзило его лицо. Он был вдумчивым весь сеанс, и до сих пор. Он был вдумчивым, и казалось, что он взвешивает какие-то варианты, принимает какое-то решение за кадром. То, что она увидела на его лице, в тот момент стало решением. Края визитной карточки Дейва коснулись подлокотника. — Слушайте, — сказал он. Он звучал серьезно. Он звучал как кто-то, кто только что принял решение. — Я думал о том, что вы сказали в прошлый раз, о памяти. Она не знала, как это связано с Дейвом. Она не знала, как это связано с только что пройденным тестом. Она чувствовала себя тяжелой и усталой, и ей не хотелось пытаться следовать его логике. Он все еще делал штуку. — И что же? — спросила она. Она слушала. — Вы были правы, — сказал он. Визитка Дейва делала «тык-тык-тык». — Я решил, что вы должны это знать. Я решил, вы должны знать, что воспоминания можно изменить. Он говорил то, чего не говорил. Она поняла. Он наблюдал за ней, чтобы убедиться, что она поняла. Она поняла, и у неё похолодел позвоночник. — Я бы не стал, — быстро добавил он. — Я бы не стал, — сказал он снова. Он вздохнул. — Я бы не стал, — сказал он в третий раз. — Только если меня не попросят. Визитка Дейва делала «тык-тык-тык». Обри Тайм вспомнила, как Кроули впервые предложил ей сбежать. Это было до того, как она увидела его глаза. В течение всего времени, пока они работали вместе, он снова и снова настаивал на том, чтобы она убежала. Он дал слово: если она попросит, он уйдет. Он дал слово, и он продолжал давать его снова и снова, потому что он думал, что портит всё, к чему прикасается. Он думал, что портит всё, к чему прикасается, и верил, что он является источником всех проблем человечества, и, возможно, был в этом прав. Он никогда не переставал думать, что она должна сбежать. Он никогда не переставал думать, что он заслуживает того, чтобы его попросили уйти. Обри Тайм слушала, что он говорил. Она слушала, потому что ей нужно было всего несколько часов до побега, до ухода, поскольку они оба знали, что ей это нужно. Она слушала, и она не знала, что сказать. — Воспоминания не меняют того, что на самом деле произошло, — продолжил он. Он перестал стучать визиткой Дейва, чтобы он мог указать рукой на дерево. — Некоторые вещи нельзя отменить. Но воспоминания — можно. Она не знала, что сказать, но чувствовала, что должна что-то сказать. Она открыла рот, чтобы попытаться хоть что-нибудь сказать, но он ее прервал. — Я не спрашиваю, куда вы уезжаете, — сказал он еще раз. — Я не спрашивал и не спрашиваю. Вы уезжаете на месяц, отлично. У вас есть месяц, чтобы разобраться в своих приоритетах. Штука пошатнулась. Она пошатнулась, подумала Обри, потому что он больше не мог её держать. Он не мог её держать, потому что чувствовал усталость, испуг и разоблачение. Он не мог её держать, потому что они оба прекрасно знали, что он предлагал, и он очень понятно думал, что она должна принять. — И я буду настаивать на этом, — продолжал он. Странно было слышать, как он говорит, что будет на чем-то настаивать. Он так не говорил, не часто. — Моя работа всегда заключалась в том, чтобы заставлять людей быть эгоистичными. Вы ведь знаете, верно? Поэтому мне придется настаивать на том, чтобы вы не обращали внимания ни на что, например, на то, что, по вашему мнению, вы должны делать, или на то, что, по вашему мнению, было бы правильно или полезно для вас. Совершенно оскорбительно для меня основывать подобное решение на чем-то подобном, если подумать. Его челюсть напряглась. Он отвернулся от нее. Она помнила, как он сказал, прежде чем она знала то, что она теперь знает, что он хотел поступить правильно. Она вспомнила, как он это сказал, и подумала, видит ли она прямо сейчас его самого. Ей стало интересно, что он на самом деле сделает, если она примет его предложение. Она чувствовала себя такой тяжелой и уставшей. — Всё, о чем я прошу, Обри, — сказал он, давая понять, что его речь подходит к концу, — это чтобы вы выяснили, что в ваших собственных корыстных интересах. Визитка Дейва делала «тык-тык-тык». Они оба знали, что ей действительно нужен шанс уйти. Она не знала, что сказать. — Просто подумайте об этом, — сказал он через мгновение. Он казался маленьким, он казался испуганным, он говорил осторожно. Он все еще смотрел в сторону. — Подумайте об этом, и мы поговорим, когда вы вернетесь. Как будто он понятия не имел, насколько легко он мог полностью разбить ее сердце на две части. Она не могла ответить на его предложение, не сейчас. Она не знала, что сказать. Она не знала, что сказать, потому что это была не та вещь, на которую она должна реагировать просто исходя из терапевтической значимости. Она не могла сформулировать ответ, просто исходя из того, кем он был в качестве клиента и что, по ее мнению, ему нужно. Это было что-то еще, что-то большее, что-то личное. То, о чем он просил, что он предлагал, было чем-то, что заслуживало личного ответа. Возможно, это было что-то, что действительно заслуживало эгоистичного ответа. Он был прав, это было предложение, которое заслуживало обдумывания. Он был прав, к этому она должна отнестись серьезно. Он был прав во всем этом. И, более того, он заслуживал, чтобы его воспринимали всерьез. Он заслуживал того, чтобы знать, что она не сделала свой выбор легкомысленно. Он заслуживал того, чтобы знать, что, когда она примет решение, она будет тверда. Что это она и только она. Она прочистила горло. — У меня есть к вам просьба, — сказала она и говорить это было похоже на то, как будто слова проходят через сильное напряжение. Сегодня она пришла на сеанс с планом, и теперь она еще больше намеревалась выполнить его. — Вы умеете благословлять, верно? Вы так сказали, кажется. Он кивнул. Он слушал. Он все еще смотрел в сторону, но он слушал. — Существует ли что-то вроде благословения на безопасное путешествие? Это вызвало у него улыбку — нерешительную и маленькую, но всё же улыбку. — Да. Помогает избежать задержек рейсов и тому подобное. Полезная штука. Дарение подарков является спорной и сложной темой в контексте психотерапии. Часто есть веская причина не принимать подарок или акт обслуживания вместо подарка от клиента. В конце концов, это может изменить динамику между клиентом и терапевтом. Подарок, или акт обслуживания вместо подарка, может быть попыткой клиента завоевать услугу или привязанность. Это может быть попытка успокоить психотерапевта, проективная попытка заставить критику замолчать. Другими словами, для терапевта может быть неуместно принимать подарок или акт обслуживания вместо подарка от клиента. Вот почему, как по этическим, так и по практическим причинам, терапевтам рекомендуется обращаться с подарками осторожно. Их поощряют, если у них нет веских терапевтических причин, не принимать подарки и особенно не просить их. У Обри Тайм, по ее мнению, были веские терапевтические причины для этого. У нее были очень веские терапевтические причины, подумала она, особенно в свете только что сделанного им предложения. — В таком случае, — сказала она, — если не трудно, не могли бы вы благословить меня на безопасное путешествие? Эта слишком маленькая улыбка все еще была. Он издал такой же маленький смех. Он оглянулся на нее. — Вы же не говорили, что уезжаете. — Значит, это будет еще одно бесполезное благословение поверх всех остальных, — она заставила себя небрежно пожать плечами. Она заставила себя улыбнуться, и это было приятно. Эта улыбка прорезала, насколько бы тяжелой и усталой она ни была, по крайней мере, немного, и она подозревала, что она могла бы прорезать и то, насколько тяжелым и уставшим он себя чувствовал. Он не сдвинулся с места. Он не двигался, только руку поднял. Он поднял руку, в которой не было визитной карточки Дейва, и помахал ею в воздухе. Всё прошло быстро и она ничего не чувствовала. Было такое ощущение, что любой другой клиент поднял руку и помахал ей перед собой. Но она доверяла ему. Она верила, что он не стал бы лгать о чем-то подобном. — Готово, — сказал он. — Спасибо, — сказала она, и она говорила серьёзно. — У вас будут безопасные путешествия, — сказал он, но, возможно, это было нечто большее. — Вы будете проверяться раз в неделю, — сказала она, и она сделает то, что сделает, если сможет. — Раз в неделю, — согласился он. — А потом я вернусь через месяц, — сказала она. — Я вернусь через месяц, и тогда мы увидимся. — Конечно, — сказал он, словно он не полностью верил в это. Он мог разбить ее сердце на две части. Наступил конец сеанса. *** Месяц может быть очень долгим. За месяц многое может случиться. *** [Клиент ЭДК]: Вы сказали одно сообщение в неделю, но не уточнили, считаются ли картинки. Я должен думать, а нравятся ли вам миньоны? Вот почему точность важна, Травинка. ---- [Клиент ЭДК]: Я проснулся, чтобы отправить это. Счастливы? ---- [Клиент ЭДК]: Вы не предупредили меня насчет Дейва. Я так не играю. [Клиент ЭДК]: Перед тем, как спросите, я сдержал свое обещание. Я был вежлив. Я был очень вежлив. Никто не мог сказать, что я не был вежлив. [Клиент ЭДК]: Я не виноват. [Клиент ЭДК]: Вы сказали одно сообщение в неделю, но не сказали только одно. Точность, Травинка. Точность. ---- [Клиент ЭДК]: Увидимся на следующей неделе. ---- [Дэвид Хэмпсон]: с возвращением!!! надеюсь, у тя была отличная поездка, магнитик купила? я видел 2 из твоих клиентов, и расскажу о них, но нам обязательно нужно провести полный анализ 1 из них [Обри Тайм, MS, LMHC]: Я знаю, о ком ты. Извини. Надеюсь, ты в порядке? Я вернусь на работу в понедельник, если срочно, можем увидеться пораньше. Спасибо за всё. *** Она открыла дверь в свой кабинет, она улыбнулась этому сварливому сукиному сыну, у которого, должно быть, аллергия на сидение, и пригласила его войти. — С возвращением, — сказал он, входя. Она придержала дверь открытой для него. Когда он проходил мимо, она заметила, что он принюхался. Он фыркнул, как будто что-то почувствовал, как будто оно застало его врасплох, как будто он понюхал, чтобы опознать это, прежде чем опомниться. Она это заметила, а потом закрыла за ним дверь. — Что с вами случилось? — спросил он, садясь. — Это называется загар, — сказала она, молча добавив: «И я по тебе соскучилась, мудила». Она заняла свое место. Обри Тайм знала, что она выглядела по-другому маленькими, но заметными способами. У нее действительно был загар. Она постриглась. Она чувствовала себя свободной. Она предположила, что эти три вещи вместе складываются в более здоровую внешность. Несколько клиентов прокомментировали это. Сами несколько клиентов тоже выглядели по-разному. Сам Кроули был одним из тех, кто выглядел иначе после месяца. Он выглядел еще более уставшим, вялым. Она подозревала, что если он снимет очки, она увидит темные круги под глазами. Она задалась вопросом, есть ли у демонов темные круги под глазами. — Знаете, — сказала она, обращаясь к проблеме, которая доставляла ей немало неприятностей в последние несколько дней, — мне интересно, знаете ли вы, что означает слово «вежливый». Он не выглядел удивленным. Он также не выглядел виноватым. Она знала, что он не выглядел виноватым, потому что вина была для него очень болезненной эмоцией. Она поняла, что у него была сильная защита от вины, потому что чувство вины — это та вещь, которая может начаться с капли и стать потоком. — Я не виноват, — сказал он. Она подняла руку, чтобы установить перемирие. Она могла бы обсудить Дейва с ним позже, но она не хотела напрягать его сейчас. Она знала, что у них есть другие дела, которыми они должны заняться сегодня. — Все в порядке, — сказала она. — Никто не пострадал. Кроули выглядел огорченным. Он выглядел так, как будто ему было что сказать, потому что они оба знали, что у них были другие дела, но он также выглядел так, как будто хотел, чтобы любая причина помешала этому. — Слушайте, — сказал он, и ей показалось, что ему неудобно. — Я не спрашивал, куда вы уезжали, и я не пытался выяснить. Но вы не можете просто посетить международный аэропорт Денвера, не ожидая, что запах задержится. «А, — подумала она. — Это многое объясняет». Хотя на самом деле не объясняло. — Вы правы, — сказала она и улыбнулась. — Я летала в Денвер. Я была в Колорадо. Он посмотрел на нее и выглядел удивленным, что она дала ему ответ вообще. Он не ожидал этого. Но всё было хорошо. Обри Тайм была профессионалом, и она чувствовала себя свободной, и она чувствовала себя компетентной впервые за долгое время. Психотерапию, подобную той, которую практиковала Обри Тайм, часто называют «терапией разговоров». Это потому, что разговор в основном используется как инструмент. Центральное предположение к подобной терапии, которую практиковала Обри Тайм, заключается в том, что слова обладают целительной силой, что выражение мыслей и чувств в словах может дать понимание и рост, что мы способны исправить друг друга в разговоре. Однако ошибочно полагать, что разговор — единственный инструмент, доступный психотерапевту, подобному Обри Тайм. Язык — мощный инструмент, но есть и другие. Для профессионального терапевта было бы ошибкой забыть, что существуют другие инструменты, которые могут помочь клиенту исцелиться. В Колорадо есть множество буддийских центров, которые предлагают тихие пристанища. Эти центры находятся в ведении монахов, а не психотерапевтов, но они все равно предназначены для исцеления. Инструменты, используемые в этих центрах, — это молчание и неподвижность с целью научить ум принимать поток опыта без ярости и ожидания. Посещение одного из этих буддийских центров может преподать ценный урок о том, как много можно сделать с помощью инструментов, отличных от слов. Обри Тайм не была буддисткой. Через месяц она узнала, что в ней не было буддизма. В буддийском мировоззрении были определенные элементы, которые она посчитала приемлемыми — заявление «жизнь есть страдание» казалось вполне уместным — но общий образ жизни, особенно ожидание того, что можно чувствовать себя спокойно, сидя тихо и стройно, просто не подходит ей. Тем не менее, молчаливые пристанища, подобные тем, которые предлагают буддийские центры в Колорадо, могут оказать мощное мелиоративное действие. Иногда молчание — это как раз то, что вам нужно, даже если это больно. Возможно, особенно, если это больно. — Вам понравилось? — спросил он, и уголки его губ сжались, чтобы она могла догадаться, что это то, что его волновало, но также и то, что он не хотел говорить о том, что сделал. — В аэропорту, я имею в виду. У нее не было мнения о международном аэропорте Денвера. Она опустила вопрос, пожав плечами и улыбнувшись. — Я видела двух демонов, — сказала она. — В моем аэропорту? — Он сразу же обратил на неё внимание, вялость испарилась. — Что? — Ей потребовалась секунда, чтобы допетрать. Она покачала головой и жестом попросила его успокоиться. — Нет-нет. Это было в О’Харе. У меня была остановка. — О, — сказал он. Он начал успокаиваться. Он расслабил свои мышцы, свои руки. Он сел, позволил себе устроиться более комфортно. Он вздохнул. — Тогда ясно. Кто они? — Без понятия. — Как они выглядели? — Как люди. В смысле, человеки. Но я их раскусила. — У них метки какие-нибудь были? — Ась? Он повернул голову в сторону, показывая свою татуировку, которая на самом деле не была татуировкой. — О, — сказала она. — Нет, я ничего такого не заметила. — Ну, тогда я мало что могу сделать, если не знаю, кто они. — Вялость возвращалась. Прилив энергии отнял у него много сил. Месяц в разлуке, за исключением одного бесполезного взаимодействия с Дейвом, на него конкретно повлиял. — Они вас хоть как-нибудь побеспокоили? — Ни капли, — она улыбнулась, ей стало немного удобнее в своем месте, как ему. — Но они обратили на меня внимание. Они смотрели на меня некоторое время. По-моему, они испугались. — Не зря, — сказал он. — Я покривлялась, и они убежали. Он фыркнул. — Вы покривлялись? Она всего-то обнажила зубы и зашипела, как умела. Впрочем, она не собиралась говорить ему об этом. — И они убежали, — подтвердила она. Он был вялым, но она видела, что это не мешало ему волноваться. Она была взволнована, она знала, потому что она вернулась из отпуска, и они оба знали, что это значит. Он был взволнован, потому что рано или поздно у него закончатся способы тянуть время. Она была готова к тому, что он исчерпал все возможности. Она была готова. В конце концов, у нее был целый месяц. — Вам не придется беспокоиться, вы же знаете, — сказал он, и его голос звучал глубже, чем несколько минут назад. — Если вы примете мое предложение, вам будет не о чем беспокоиться. Она улыбнулась. Она улыбнулась ему. Она ему улыбнулась, свободно и довольно. Он затронул тему, поэтому она улыбнулась. Он сделал это косвенно — он не сказал самих слов, не совсем — но это было хорошо. Обри Тайм знала, что все в порядке, потому что она только что провела месяц, изучая все инструменты, кроме разговоров, которые могут иметь терапевтическую ценность. — Я вам кое-что принесла, — сказала она, и ей все еще хотелось улыбаться. Дарение подарков является спорной и сложной темой в контексте психотерапии. Это сложный вопрос, определить, принять ли подарок от клиента. Есть и другой, но не менее сложный вопрос, определяющий, сделать ли подарок клиенту. Профессиональный терапевт, такой как Обри Тайм, знал, что значение может остаться у любого предмета, который она случайно подарит клиенту. Она знала, что, будучи психотерапевтом, она могла превращать предметы в символы, придавать им смысл, делать их чем-то большим. Она знала, что эта сила заслуживает уважения и бережного отношения. Ей нужно было избегать подарков, если только она не была уверена в их терапевтической ценности. И теперь, учитывая ее обстоятельства, учитывая месяц, который она провела, учитывая месяц, который она потратила на размышления о том, как Кроули сделал свое предложение, стуча карточкой Дэйва по подлокотнику, она была уверена в его терапевтической ценности. — Правда? — сказал он. Он звучал настороженно. — Да, — подтвердила она, и было приятно иметь план, знать, что она делает, быть компетентной. Она улыбнулась. — Но прежде чем я это отдам, позвольте мне уточнить. Это совершенно определенно, стопроцентный символ. Он посмотрел на нее так, будто она только что ему пригрозила. Он был осторожен, но она также знала, что его любопытство одолеет его. Так было всегда. — Хорошо, — сказал он осторожно. На полу, у подножия ее стула, лежал пакет. Она поместила его там тем утром. Она привезла его из Колорадо. Теперь она подняла его и положила на колени. Она еще не открывала его. — Я клянусь, — сказала она, и она все еще улыбалась, и она очень старалась, потому что это было то, что могло бы сработать, только если она была готова пойти на все, — я не знала, что там есть фруктовый сад, прежде чем я туда приехала. Она наблюдала, как вывод пробирался через его мозг. Он выглядел так, словно хотел улыбнуться, но также боялся. Она еще не ответила на его предложение. Он выглядел так, словно хотел улыбнуться, словно хотел верить, что она не собирается его выгнать, но она еще не сказала ни слова. Она не сказала, хочет ли она принять его предложение, она не сказала, настало ли ему наконец время принять очередной отказ. Она не произнесла слов и решила, что не собирается. Действия могут быть словами. — Вы смешна, — сказал он. — Нет, это символика, — сказала она, хотя знала, что оба могут быть правдой. Её это устраивало. Она все еще не открыла пакет. — Дайте угадаю, каждый раз, когда вы даете человеку знать, кто вы на самом деле, он в конечном итоге предлагает вам яблоко, не так ли? Тут-то он и засмеялся. Он был вялым и настороженным, но она заставила его засмеяться. Это было хорошо. — Позвольте мне прояснить, — продолжила она, открывая сумку и вытаскивая то, что у нее было внутри. — Я не предлагаю вам яблоко. Я предлагаю разделить с вами яблоко. Она подняла его между ними. Это был блестящий, великолепно зеленый Грэнни Смит. Это было яблоко Грэнни Смит, которое вырастили и выходили буддийские монахи. Она подняла его, как подарок, который она принесла ему. — Разделение еды может символизировать много вещей, — сказал он. Она позабавила его, и это было хорошо, но он все еще был уставшим, и он тоже чувствовал что-то более глубокое, она была в этом уверена. — Ну, на этот раз… — сказала она, вытаскивая маленький резак из сумки. В конце концов, она пришла подготовленной. Она работала в течение месяца, чтобы сидеть спокойно, находить ответы, учиться быть свободной, помнить, что значит быть компетентной. — Я хочу, чтобы оно символизировало кое-что очень конкретное. Она разрезала яблоко на два толстых ломтика: один для него, другой для нее. Он смотрел, как она это сделала. Он часто выглядел как ребенок, которого ударили за то, что он попросил удовлетворить его потребности. Еда, даже не больше одного ломтика яблока, была той вещью, которая могла удовлетворить потребность. Даже для тех, кому технически не нужно есть. Она подняла кусок, но она еще не протянула его, чтобы он мог взять его. — Я использую это, чтобы показать, что мой ответ не изменился. Он наблюдал за ней. Он ждал. Есть много инструментов, которые имеют терапевтическую ценность, и слова являются лишь одним из них. — Я говорю вам, что мой ответ не изменился, — повторила она, потому что это имело значение, потому что он был ее клиентом, и потому что она потратила месяц, чтобы понять, что это правда. — Я бы съела яблоко, если бы мне его предложили. И я бы предложила его, если бы я была там. Я бы предложила. Теперь она протянула ему кусок. Ему потребовалось время, чтобы почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы принять его, и она ждала, пока он это сделает. Она ждала, потому что это было то, что ему было нужно. Она подождала, а потом он взял кусок, и он улыбнулся ей, словно не мог поверить, что она может быть такой же смешной, как он, как будто он не мог поверить, что она ввела его во что-то столь же глупое, как принятие дольки яблока от человека. Она чувствовала, что может питаться этой улыбкой. Она поднесла кусочек яблока к губам. Она съела его, и она наблюдала, как он ел свой. Она наблюдала, как он жевал, прежде чем проглотить, и она подумала, действительно ли он должен был это сделать. Она подумала, был ли это выбор прожевать кусочек яблока, как это сделал бы человек, и если да, то что он символизировал для него. Она задалась вопросом, и она знала, что она не узнает ответ. Они были объединены через этот акт, через его символику. Такова была сила предметов, даров, действий в пьянящем, особом пространстве, в котором находится кабинет терапевта: это была способность создавать смысл, выбирать свои символы, целенаправленно и намеренно взаимодействовать с другими посредством этих символов. Обри Тайм решила поделиться со своим клиентом, Энтони Дж. Кроули, яблоком, которое вырастили и выходили буддийские монахи, люди, которые посвятили свою жизнь вере в то, что жизнь есть страдание, которые приняли, что жизнь есть страдание, которые верили в существование, наполненное страданием на страдании. Она разделила это яблоко с ним, потому что для них было важно сделать это вместе. Она разделила его с ним, потому что, как она знала, ему, как ее клиенту, было полезно сделать это. И она разделила его с ним, потому что, как она поняла через целый месяц в тишине с буддийскими монахами, для нее было также важно сделать это. Ему не нужно было точно знать, что символизировал для нее весь этот поступок, точно так же, как ей не нужно было знать, было ли для него символично жевать, когда он ел. Обри Тайм была треклятым профессиональным психотерапевтом, который не мог разделить яблоко ни с кем, кроме змея Эдема. Она разделила с ним это яблоко, потому что оно символизировало, что именно это она и выбрала. И это было именно то, что она выбрала бы снова и снова, снова и снова, если бы это было то, что человеку позволено делать. — Как же приятно вернуться, — сказала она, как только доела ломтик яблока. Она чувствовала себя свободной, она чувствовала себя компетентной, она чувствовала себя подготовленной. — Готовы приступить к работе? — Конечно, — ответил он. И он смог улыбнуться.