Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Когда она шла по коридору, она слышала эхо от ее обуви, и ей это не нравилось. Ей не нравилось эхо, и ей не нравился коридор. — Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — сказал Азирафель, и нет, Обри Тайм не будет чувствовать себя как дома. Она пыталась наблюдать и оценивать как можно больше, пока она осматривала коридор. В конце концов, это было одним из преимуществ терапии на дому. Дом человека может много чего о нем рассказать, того, что при других обстоятельствах можно не узнать. Существует целая система вещей, людей и привычек, которые могут помочь разобраться в диагностируемой симптоматике, все можно наблюдать и оценивать, как только встретитесь с клиентом в его собственном пространстве. Это было лишь одним из преимуществ терапии на дому, и Обри Тайм хотела в полной мере этим воспользоваться. Она хотела, но ей было трудно сосредоточиться на том, что она могла видеть, учитывая, что ее так отвлекали чувства насчет всего этого. «Слишком много стен», — подумала она, не понимая почему. Она не знала, почему ей так казалось. Она не совсем понимала, что она пыталась выразить насчет пространства, в котором находилась, когда думала об этом. Она была уверена, что может сосчитать стены, что она может объяснить основную геометрию пространства, в котором она находится, но она не чувствовала, что может. Казалось, что стен слишком много, а окон или дверей — слишком мало. Может, дело было в эхо. Может быть, эхо играло с ней злую шутку. — Не хотите чаю? — спросил Азирафель, как всегда услужливый, добрый и с надеждой. — Спасибо, но нет, — ответила она. — Может быть, кофе? — Не нужно, правда, спасибо. — Она не хотела ничего принимать. Ни единого гранатового семени в этом месте. — Ну, тогда корневое пиво? — Что? — Конечно, у нас его нет, но думаю, что смогу… — Чай, Азирафель! — раздался раздраженный крик откуда-то из коридора. — Можно чай. Просто принеси чаю, всё нормально. Так вот он где. Она увидела, как по лицу Азирафеля пробежали легкие намёки на облегчение, и поняла, насколько жестоко она себя только что повела. Он хотел быть хорошим хозяином, хотя технически это были не его апартаменты — не его квартира. Он нуждался в возможности действовать, предлагать, обеспечивать, а она её отрицала. Итак, Кроули, старый добрый милый Кроули, перехватил инициативу. Он мог быть настоящим мудаком — мудилой — но он всегда заботился об Азирафеле. — Вам туда, — указал Азирафель, как будто после крика Кроули возникла на то необходимость. — А я схожу за чаем. Азирафель ушел в другом направлении по коридору, и оставил ее заканчивать путешествие самой. Эхо от ее обуви сопроводило ее до дверного проема (?), а затем она вошла в комнату. Они много об этом говорили. Они говорили об уровнях комфорта, о безопасности, о границах. Она побудила его подумать о том, каково было бы для него, если бы она оказалась в его пространстве. Она сама пыталась подумать, каково это — оказаться в его пространстве. Они подробно обсудили, что будет и что не будет означать для нее войти в его коридор, в его квартиру, в его жилое пространство и даже в его спальню. Это была проблема и возможность терапии на дому. Она требовала очень четких основных правил. У них было достаточно времени, чтобы обсудить все аспекты этого вопроса. После его первого телефонного звонка она уговорила его согласиться на два звонка в день. Она настояла: утром и вечером. Он настаивал на том, чтобы она отвечала на звонки в тот же день, учитывая разницу во времени между ними, но она отказалась. Он сказал, что дневной график людей не имеет для него никакого значения, но она не верила ему полностью. Итак, последние несколько недель она просыпалась каждое утро в 4 часа утра, чтобы поговорить с ним по телефону, а затем оставляла свой график пустым в 4 часа дня, чтобы снова поговорить с ним по телефону. Они говорили. Они разговаривали ежедневно, дважды в день, не видясь друг с другом. Он не приходил к ней в офис. Он бы не стал. Он отклонял все предложения о встрече. Он поговорит с ней, но только на своих условиях, только если он сможет сделать это, не возвращаясь лично. В конце концов, он ведь сказал ей, что не вернется. Он не вернется, если она не примет его условия. Азирафель спросил ее, ведет ли она домашний прием, и она сказала «нет». Он спросил во второй раз, и она снова сказала «нет». Когда ее спросили в третий раз — тогда уже Кроули спросил — она перестала лгать и сказала «да». Итак, они спланировали. Они спланировали и подготовились. По крайней мере, это давало им возможность поговорить во время телефонных звонков дважды в день. Им было о чем поговорить, учитывая негласное понимание между ними, что еще не время, совсем не время, чтобы затронуть тему неподписанного контракта, о его нежелании возвращаться, о разрыве в их терапевтическом альянсе. Им было о чем поговорить, потому что кризисное вмешательство — это не то же самое, что терапия, и ему нужно было время, чтобы стабилизироваться, прежде чем они могли вернуться к работе. Им нужно было время. Теперь у них в распоряжении была неделя. Или почти неделя — она ​​летела домой в последний день, так что он не в счет. У них была неделя минус день. Им предстояло многое сделать, многое, как она надеялась, они смогут сделать в течение недели минус один день. Она думала, что, возможно, справится с этим всего за пять дней, но было бы хорошо иметь запасной, иметь дополнительное время. Сроки терапии могут быть непредсказуемыми. У них была неделя, а точнее неделя минус день, и это был день первый. Она вошла в его комнату и дала себе время понаблюдать и оценить. Всё это место было странным и неудобным, и его спальня не была исключением. На самом деле странность и дискомфорт здесь были даже сильнее. Во-первых, размещение. Она не могла избавиться от мысли, этой непонятной и бессвязной мысли, что стен слишком много. Окон здесь тоже не было. Это было темное место, как логово. Она стояла, здесь, в демоническом логове. Во-вторых, освещение. В его логове было темно, но не слишком. Она могла видеть, но не знала, почему. Она заметила только одну лампу, но, похоже, она не давала достаточно света, чтобы объяснить, что она хорошо могла видеть. Она подумала, что, возможно, если она слишком сильно сосредоточится на тенях и попытается использовать их, чтобы найти все источники доступного света, у нее начнется головокружение или хуже. Она решила, что лучше всего просто игнорировать это. В-третьих, запах. Обри Тайм ожидала присутствия определенного запаха, когда проводила терапию с такими клиентами на дому. Затхлый, резкий запах, запах слишком большого количества засохшего пота и нестираной одежды, запах человеческого тела после нескольких недель пренебрежения. Запаха не было. Ее удивляло, насколько ее могло обеспокоить отсутствие такого неприятного запаха. Напротив, в комнате пахло довольно нормально. Да, пахло Кроули, но не слишком сильно. Что касается ее обоняния, комната была совершенно ничем не примечательной, и именно это она заметила. В-четвертых, мебель. В комнате была кровать. Этого она ожидала. Но не кровать её беспокоила. С другими клиентами, особенно с цисгендерными гетеросексуальными клиентами-мужчинами, терапия на дому в комнате с кроватью была чем-то, о чем нужно было волноваться. Но это был Кроули, а не кто-то другой, и никого из них не волновала кровать. Также в комнате был стул. Это был простой деревянный стул, такой, какой можно ожидать на скромной кухне. Ему здесь не место, не в таком месте. Он не принадлежал ему, и он не принадлежал точно так же, как Азирафель выглядел так, как будто он не принадлежал. Очевидно, это был стул, который поставили заранее, готовясь к её прибытию. Что показалось ей странным в мебели, так это ее отсутствие, помимо кровати и стула. Шкафа не было, а может, она просто не увидела. Комода не было, а может, она просто не увидела. Фактически, она не увидела ни одного места, где можно было бы хранить одежду. Странный недостаток. Это пространство не было спроектировано с учетом таких практических соображений, как хранение. И, наконец, в-пятых. Он был не в постели. Она ожидала, что он будет в постели. Она знала, что, хотя в последние дни он был готов вставать и даже иногда выходить из квартиры, он всё же хотел проводить большую часть своего времени в постели. Но его в ней не было. Вместо этого он свернулся клубочком в самом дальнем углу комнаты, плотно прижавшись к потолку. — Рада вас видеть, — сказала она, подняв глаза. — Неужели? — сказал он, повернув голову и уставившись на нее, и его тон сказал ей все, что ей нужно было знать. — Я-то думал, вы проделали весь этот путь, чтобы поговорить с Азирафелем. Да, его тон сказал ей все, что ей нужно было знать. Всё сообщил. Они остановились там, где они оказались с тех пор, как Азирафель посетил ее офис. Этот тон и его значение были постоянной темой ее телефонных разговоров с Кроули. Эта неумолимая горечь была повторяющейся. Что было утомительно. Она знала, что она приняла на себя всю горечь. Азирафель ничего этого не понял. В подделке обвиняли ее, а не его. Ее обвинили в том, что она напугала Азирафеля, и Кроули не позволял ей забыть об этом. Она подозревала, что Кроули мог затаить обиду до тех пор, пока её кости не превратятся в пепел, если бы захотел. У них была неделя минус день, чтобы поработать над этой горечью. У них была неделя минус день, чтобы все вернуть в нужное русло. Кто-нибудь помоги ей, у них было всего шесть дней. Она шагнула дальше в комнату. Она опустила сумку на пол и села на стул. Она скрестила ноги и положила руки на колени. Она сидела с его горечью, с его молчанием и ждала чая, которого ей не хотелось. Было бы проще, если бы на любой стене были часы. Но их не было. Надо было принести наручные. Звук Азирафеля, пробирающегося в комнату, прорезал тишину, но не то недовольство, которое Кроули излучал. Азирафель делал маленькие комментарии, ставя поднос на край кровати, ближайший к ее стулу. На подносе стояла чашка чая и мисочка с сахаром. На подносе не было блюдца с молоком, потому что, конечно, Азирафель уже знал, что она молока не пьет. Она могла только в ужасе гадать, как много он знает о ней. Она улыбнулась, хотя и не посмотрела на него. — Спасибо, — сказала она, пытаясь сказать это серьезно. Азирафель посмотрел на поднос, на чашку чая, на нее, и казалось, будто он разгадывает какую-то болезненную логическую головоломку. — Ой! — воскликнул он, видимо, разгадав её. — Чуть не забыл! Он поспешил обратно. Оставив ее снова с тишиной и очень огорченным демоном. Она решила, что заодно может посчитать секунды, пока он не вернется. Всего потребовалось двадцать три. Двадцать три секунды спустя Азирафель поспешил обратно внутрь. Он поспешил внутрь, вернулся к подносу и поставил большой стакан, до краев наполненный льдом. Она взглянула на Кроули. Она взглянула на него с таким выражением лица, которое гласило «Зачем?». Кроули просто зыркнул. — Вот! — сказал Азирафель, и в его голосе были одновременно и радость, и облегчение. — Вот теперь всё готово. — Э, да. Спасибо, — сказала она. — Хорошо. Да. Да. — Азирафель оглядел комнату, поглядел на Кроули, время от времени протягивая руки, как будто был уверен, что он должен что-то поправить или исправить. Но нечего было исправлять. Ему нечего было делать, не сейчас. — Я буду рядом, если что-нибудь понадобится. Не стесняйтесь спрашивать, мисс Тайм, мне не трудно. — Спасибо, — снова сказала она. Ей нужно было, чтобы он уже ушел наконец. — Ну… — Азирафель снова взглянул на Кроули, и Обри Тайм увидела улыбку, которой он одарил огорченного демона в углу. Она увидела эту улыбку, увидела, сколько умоляющей надежды в ней заключено, и почувствовала облегчение, что она не была направлена на нее. — Тогда я вас оставлю. Наконец-то он ушел. Они заранее составили расписание по телефону. При проведении интенсивной терапии на дому было важно иметь расписание и придерживаться его. График был таков: она приезжает в 9 утра (4 утра. Для нее это было 4 утра), и остается до 11 утра. Затем она делает двухчасовой перерыв на обед. Она возвращается в 13:00 и остаётся до 16:00. В этот момент они заканчивают. Они заканчивают, когда уже 11 утра по ее домашнему времени, и она не возвращается до 9 утра следующего дня. Она вылетела ночным рейсом, чтобы в первый день приехать сюда к 9 утра. Она вылетела ночным рейсом и пропутешествовала через самые ужасные, самые глубокие глубины Хитроу, чтобы добраться до него, чтобы посидеть здесь с ним. А он хотел притвориться, что ненавидит ее за это. И хорошо. Пусть притворяется. В этом, по ее мнению, и должен заключаться этот день. День первый, в этот день, должен был быть посвящен отрицанию. Она перестала считать секунды где-то около ста тридцати восьми. Она сбилась со счета, и это было не важно. Она будет ждать столько времени, сколько потребуется, пока Кроули не захочет говорить. — Если не выпьете чай, — сказал он наконец, — он испугается, что сделал что-то не так. — Я думала, он для вас, — солгала она. — Это же вы попросили принести. — У нас нечасто бывают гости, — сказал он и изменил позу. Он чуть-чуть развернулся. — Он пытается быть гостеприимным. — Я ценю попытку, — сказала она и она ведь была на работе, так что это не было ложью. — Но лед мне непонятен. — Вы американка. — Он еще немного развернулся. — Вы пьете корневое пиво и чай со льдом, язычники. У Обри Тайм и Кроули до того, как всё пошло наперекосяк, продолжались разногласия по поводу национальности Кроули и Азирафеля. Кроули настаивал на том, что они не англичане, что они не могут быть англичанами, что называть их англичанами было просто продуктом ее сверхактивного, до смешного человеческого инстинкта классифицировать вещи, которых она на самом деле не понимала. Она же, со своей стороны, настаивала на том, что если оно выглядит, как утка, крякает, как утка, и подумать «до чего неприятно это слышать» считается у него должной сердечной реакцией на рыдающее признание друга о том, что он думал, что ты погиб, тогда что у нас получается? Английская утка. В то время они согласились не соглашаться. Теперь казалось, что за последние несколько минут она набрала довольно значительный балл для своей стороны в дебатах. Было бы хорошо, если бы она и Кроули могли снова заключить такие отношения, которые позволили бы иметь место такого рода дебатам. — Если будете там весь день висеть, — сказала она, все еще не касаясь чая, — у меня шея потом будет болеть. Он был огорчен и мелочен, и он был таким же сукиным сыном, как и всегда, но при этом он был, как всегда, щедрым и нежным. Она ясно дала понять о своей потребности, и поэтому он восполнит ее. Она наблюдала, как он полностью развернулся, а затем потянулся по потолку. Она наблюдала, как он руками и ногами опускался по стене, пока не оказался у изголовья кровати, а затем он каким-то образом изменил свое отношение к гравитации, так, что умудрился лечь. Он должен был сломать поднос с чаем, но этого не произошло. Она не станет шутить насчет «Изгоняющего дьявола». Хотя ей очень хотелось. Однако ему не понравятся эти шутки, и поэтому она не стала их отпускать. Он снова свернулся. Он свернулся под таким углом, чтобы продолжать смотреть на нее. Он был удовлетворен своей способностью зыркать на неё. — Давайте поговорим, — сказала она, чтобы начать. — Каково это — иметь меня в вашем личном пространстве? — Мне не нравится. — Это похоже на вторжение, — сказала она. — Это и есть вторжение, — сказал он. — Вы пригласили меня сюда. — Он не отравлен, просто выпейте уже этот чертов чай. Она не хотела пить «этот чертов» чай. — Я действительно рада вас видеть, — попыталась она перенаправить. — Прошло довольно много времени. — Вы еще не умерли, значит, времени прошло не так много, не находите? Она вздохнула. Ей было доступно множество вариантов ответа. Она продумала множество доступных ей вариантов, потому что была подготовлена ​​к тому, чтобы он будет вести себя так. Она обдумывала эти варианты еще до приезда. Она обдумала их, так как ей не удалось уснуть во время своего ночного рейса. Она обдумывала их, пока таскалась по Хитроу. Она обдумывала их, когда прибыла в отель в 7 утра (2 часа ночи) и сдала свой багаж. Она долго их обдумывала. Она могла сказать: «Я понимаю, почему вы так сердитесь», но это уже было. У них происходил этот разговор по телефону снова и снова, и каждый раз он был совершенно бесплодным. Она могла сказать: «Мы с Азирафелем беспокоились о вас», но и это уже тоже было. Он это не принял. Это ведь она напугала Азирафаэля, не он, никогда не он, он не нес ответственности за свое дерьмовое поведение, как же можно? Она могла сказать: «Что мне сделать, чтобы вы снова мне доверились?» Но она знала ответ. Он знал ответ. Она принесла неподписанный контракт в багаже, потому что именно по этой причине она была здесь, хотя у нее был совершенно удобный офис в ее собственной проклятой стране. У нее было много вариантов. Она долго обдумывала свои варианты. И она решила, она осознала, она пришла к тому, чтобы принять, что всё, что ей нужно сделать, это быть открытой и честной. Она должна была быть с ним открытой и честной. — Отвалите вы, — сказала она, и она говорила это серьезно, потому что такими были её открытость и честность. — Я тут пытаюсь сказать, что скучала по вам. Она смотрела, как его взгляд стал недоуменным. «Получай, сукин сын», — подумала она. Его взгляд стал недоуменным, а затем смягчился. — А сейчас, — сказала она. Она подняла с пола сумку, и положила себе на колени. — У вас есть выбор. «Го Фиш», шашки или крестики-нолики. — Тьфу ты, — простонал он, как будто она только что спросила, какую кучу гниющего мусора ей подбросить ему в кровать. — Просто выберите что-нибудь одно, — сказала она. Она не спросила: «Не хотите ли вы сыграть в игру?» Такой простой вопрос позволил бы ему с легкостью ответить «нет». И здесь, во время этой встречи, она собиралась настоять на том, чтобы они сыграли в игру. Она знала, что было бы легче настоять, если бы у него не было возможности сопротивляться первым. Она выразила надежду, так что ему будет труднее сопротивляться. Она также не просила его выбрать только два. Представление двух вариантов может показаться двумя крайностями, и бывает трудно выбрать между крайностями. С другой стороны, три варианта идут со средним, а средний почти всегда кажется самым безопасным. В большинстве случаев люди выбирают средний вариант из трех. Обри Тайм хотела, чтобы он выбрал средний вариант. — Вы, что, реально принесли сюда колоду карт? — спросил он. — Ага, и доску для шашек, и еще кое-что. — Послушайте, — сказал он, наклонил голову немного ближе к ней и понизил голос. — Не дайте Азирафелю узнать, что здесь есть колода карт. «Хм», — подумала она. Внезапно он был готов вести себя с ней как сообщник. Она задалась вопросом, почему, но она также знала, что лучше не попадаться на удочку. Одна из основных проблем терапии на дому — это риск триангуляции между разными членами семьи. Занимаясь терапией на дому, было легко увязнуть в чужих спорах. И было жизненно важно, чтобы она вообще этого не допустила. — Просто выберите, — сказала она. — «Го Фиш», шашки или крестики-нолики. — Здесь их не так называют, — выдохнул он раздраженно, но смиренно. — Нет? Хм. — Час от часу не легче, да? Она вытащила доску для шашек из сумки, как будто он согласился играть. Она слегка отодвинула поднос с чаем в сторону, чтобы можно было приступить к установке доски. — А правила такие же? — Неважно, — ответил он. Он устроился в более вертикальное положение, приближаясь к доске. — Я всё равно буду жульничать. — Ничего. — Она начала раскладывать шашки. — Только так, чтоб я не заметила. Дело было не в игре. Не имело значения, кто выиграет или проиграет, и не имело значения, будет ли он жульничать. Важно то, что это могло быть совместное мероприятие между ними. Важно то, что это заставило его сесть чуть более вертикально. Важно то, что для перемещения шашек требуется физическое движение и концентрация, но не слишком много. Важно то, что, если он не слишком явно будет жульничать, то это означало, по крайней мере, что он должен будет оставаться внимательным к целенаправленной деятельности, связанной со следованием правилам игры. — Вы красными хотите или черными? — спросила она. — Мне всё равно. — Выберите. — Цвет не имел значения. Однако акт выбора — имел. — Красными. — Хорошо, тогда вы ходите первым. Помогите мне собрать все шашечки. Кроули, по-прежнему такой же сукин сын, каким они оба его знали, был щедрым и нежным, и ему нравилась возможность помочь. *** — И вот за это мне приходится платить? — сказал он в тот день после того, как они сыграли ошеломляющее количество партий в шашки, после того, как она пообедала, а затем вернулась, и снова начала расставлять шашки. Когда она вернулась, подноса уже не было. Азирафель не выглядел расстроенным, поэтому она предположила, что Кроули что-то сделал с нетронутым чаем. Завтра она постарается быть более вежливой. — Трансатлантический перелет, семь ночей в отеле и счета за пять часов в день, и мы просто будем играть в шашки? — продолжал он. Стоимость поездки была спорной темой для них, когда они подготавливались по телефону. Она знала, что у Кроули не было никаких финансовых проблем. Сначала он устроил так, чтобы она полетела первым классом, но она заартачилась. Затем он уговорил Азирафеля забронировать для нее номер в отеле, и она реально заартачилась, когда увидела, где они вздумали ее разместить. Она выдвинула требования: билеты бизнес-класса, отель бизнес-класса, и ничего лучше. Теперь он подкалывал ее по этому поводу, или, по крайней мере, пытался. — Ага, — ответила она. И не обязательно было подкалывать. Однако она будет открытой и честной. По крайней мере, она постарается быть открытой и честной. — Мы играем в шашки, потому что я хочу, чтобы у нас было время просто побыть вместе, прежде чем мы приступим к работе. — Ага, — ответил он. Он звучал настороженно. — И это помогает мне оценить, насколько вы все еще подавлены. — Открыто и честно. — Да ну? — он слегка наклонил голову. — Угу. — Она не продолжила. Они ведь играли. — Итак, Дейв снова вас заменяет? — спросил он после еще нескольких партий, когда они оба настолько устали от шашек, что даже разговор о Дейве был лучшим вариантом. — Заменяет, — сказала она и кивнула. Она немного откинулась на спинку стула — деревянного стула, который может оставаться достаточно удобным не более часа — и решила, что удовлетворена тем, что он поднял эту тему. — Давайте поговорим о Дейве, — сказала она. — Я вам уже говорил, — ответил он тихо и быстро, — мне очень жаль. На самом деле, нет. Он никогда этого не говорил. Он говорил, снова и снова, «это была не моя вина». Он никогда, вплоть до этого момента, не произносил «мне жаль» в отношении Дейва. «Интересно», — подумала она, но это не то, на чем она хотела бы сейчас сосредоточиться. — Не об этом, — сказала она. — Нет, я хочу поговорить о другом. Как вы думаете, почему я попросила Дейва заменить меня? — Ась? — Его верхняя губа скривилась от недоумения и раздражения. — Почему Дейв? — А почему не Дейв? Она пожала плечами. — Вы знаете, сколько других терапевтов есть в Рочестере? Много. Я могла бы выбрать любого из них. Так почему же, по-вашему, я выбрала именно Дейва? — Потому что… — У него не было слов. Он был в недоумении. Как будто она спросила его, почему вода мокрая. — Он же ваш Дейв, кого вам еще просить? — Ага, — ответила она и кивнула. Она подождала мгновение, закусив губу, глядя на полузавершенную игру в шашки между ними. — Так что вы имели в виду? Под тем, что он мой Дейв? — Уж это вы наверняка знаете, — фыркнул он. «Как зубы выдергивать», — подумала она. Она сменила курс. — Давайте попробуем привести простую аналогию. — Она чувствовала, что становится немного напористой, поэтому вернула их внимание к игре. Она сделала свой ход — она ​​не могла вспомнить, должна была быть ее очередь или его, но это не имело значения. — Я и Дэйв как вы и… — Азирафель, — ответил он. Как будто еще хотел добавить «ясен пень». «О, милый мой идиот», — подумала она и слегка усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Не слишком. Она усмехнулась с той суммой, которая казалась ей честной, учитывая то, как она себя чувствовала. — Вы сами подумайте. Что заставляет вас думать, что Дейв — мой Азирафель? Он не ответил. Итак, она подтолкнула: — Ваш ход. Он все еще не отвечал, но ход сделал. — Кроули, я почти не знаю Дейва. Я никогда не общалась с ним социально. Я не хочу общаться с ним социально. Он — мой коллега, но не друг, и я не хочу, чтобы он был другом. Итак, знаете, почему я попросила его заменить меня? — Она приподняла брови, посмотрела на него, подождала, пока он заинтересуется. Она сделала ход. — Потому что его офис находится снизу по коридору от моего. И всё. Он просто попался под руку, вот почему. Кроули думал. Она по его глазам видела, по тому, как они двигались туда-сюда. — Та еще загадка, не находите? — сказала она, совершенно не озадаченная, вернувшись к старым привычкам и не сумев в данный момент быть полностью открытой и честной. — Вы сделали несколько довольно серьезных предположений обо мне и Дейве только потому, что я дала вам его визитную карточку. Ваш ход. Он сдвинул шашку. На самом деле это был не ход в шашках, а просто передвижение фигурки. Если он продержится еще один или два хода, она переключится на Го Фиш, и плевать на Азирафеля с его нелюбовью к игральным картам. — Вот так работает терапия, — продолжила она, снова опомнившись, снова работая над тем, чтобы быть открытой и честной. — Так работают терапевтические отношения. У вас есть Азирафель, и вы полагаете, что у меня тоже есть Азирафель. Вы слышите, как я упоминаю только одно имя, Дейв, и думаете, что это мой Азирафель. Вы берете свои принадлежности, — она ​​протянула руку, показывая на него целиком, — и вы видите меня через их объектив. — Она сделала жест, будто надевает на голову шапку-невидимку. Она походила. — Вот почему границы так важны для той работы, которой мы занимаемся, — сказала она, сидя в его спальне. — Вы — мой клиент, Кроули, и именно так клиент связывается со своим терапевтом. Он посмотрел вниз. Он задумался. У них оставалось всего пять с половиной дней. — Вы не шифр, — сказал он. Он поднял шашку, как будто собираясь сделать ход, но просто держал ее в руке. Он смотрел на доску. — Я вас знаю, Обри. Он назвал ее Обри. Она не была Травинкой ни разу, с тех пор, как Азирафель пришел к ней офис. Она чувствовала себя подавленной печалью. — Так и есть, и другого мне не нужно, — сказала она. С открытостью приходит уязвимость. С честностью приходит слабость. — Я не говорю, что вы меня не знаете. Вы просто знаете меня через определенный объектив. Так же, как мы все кого-то знаем только через тот или иной объектив. Она думала, что предвидела: она думала, что он сейчас скажет: «Нет, я знаю Азирафеля, не через объектив, а через всех». Однако он молчал. Он положил шашку, которую держал, обратно. Он не сжульничал. Он положил её туда, где она была, когда он поднял её. Они не могли весь день притворяться, что играют в шашки. — Думаю, пора начать говорить о сложных вещах, — сказала она. Он вздохнул. Он отодвинул доску для шашек в сторону. Он продолжал смотреть на неё сверху вниз. — Позвольте мне вас спросить. Я — первый человек, кто рисковал быть проклятым? — спросила она. Она спросила так, как будто знала ответ. Она так спросила, потому что они оба знали ответ. — Не говорите глупости, — ответил он. — Их было так много, что нам их и не сосчитать, да? — Как минимум больше, чем вы можете. — Итак, вот в чем вопрос. — Она поставила одну ногу на край кровати, чтобы она могла опереться на стул. Она скрестила руки перед собой. — Всегда так ужасно, когда вы сталкиваетесь с человеком, которому грозит проклятие? Этот вопрос не был полностью открытым и честным. Она над этим работала. Она продвигалась. Она хотела быть открытой и честной, но она знала, что на это потребуется время. Она ждала, пока он решит головоломку, соединит её с Дейвом, поймет её смысл. — Вы берете свои принадлежности, — повторила она, — и вы видите меня через их объектив. — Так вы говорите, — раздраженно сказал он, — что я злюсь на вас потому, что на самом деле злюсь на себя. — Ну… — она остановила себя. Она собиралась сказать: «Вам это кажется правильным?» Но она была здесь не для этого. Она была здесь, чтобы быть открытой и честной. Чтобы попытаться быть открытой и честной. — Я не совсем это имела в виду. Я имею в виду, что вы, наверное, правы. Возможно, нам стоит поговорить о том, сердитесь ли вы на себя… Но на самом деле я думала о том, почему вам так больно и страшно думать, что меня могут проклясть. Она наблюдала за ним. Он был тихим и задумчивым. На этот раз они подошли к теме с очень интеллектуальной позиции. Это позволяло дистанцироваться и тем самым обеспечивать безопасность, чтобы осознать то, что могло причинить столько вреда. Она наблюдала за ним. Она наблюдала, как он опустился обратно в горизонтальное положение, свернулся калачиком в позе эмбриона. Нет — не эмбриона. Он никогда не был эмбрионом. Он просто свернулся клубочком, как что-то маленькое, как что-то, что умеет защищать свой живот. Ей нужно было быть открытой и честной. «Вот что ему нужно», — подумала она. Она надеялась, что все правильно. Она надеялась, что права, что ему нужно, чтобы она была открыта и честна. — Я совершила большую ошибку, работая с вами, — сказала она, скрестив руки перед собой, надежно скрестив руки перед самой уязвимой собой. — Мне очень жаль. Вы заслуживаете лучшего. Она хотела, чтобы эти слова повисли в воздухе. Она хотела, чтобы они были здесь, в этом месте, в его самом личном пространстве. Он заслуживал лучшего. Он что-то заслужил, что угодно. Он заслуживал лучшего. Еще оставалось время до конца рабочего дня. Она сидела, уставшая после смены часовых поясов, в неудобном деревянном стуле, и зря тратила время, просматривая Интернет на своем телефоне. Ей нечего было делать, кроме как быть, быть там, быть с ним, быть живым присутствием, которому было бы не всё равно и кто бы остался, кто мог бы извиниться за прошлые ошибки, кто мог бы предложить попытку добиться большего в будущем. *** На второй день ей снова предъявили поднос, чашку чая и стакан, до краев наполненный льдом. Она сказала «спасибо» и снова решила не брать ни одного семени, ни одного, ничего. Она почувствовала облегчение, когда Азирафель заявил, что оставит их сегодня, а сам пойдет в книжный магазин. Азирафель тоже почувствовал облегчение. Ей пришлось задаться вопросом, как часто ему удалось за последние недели заботиться о себе. Ей пришлось задаться вопросом, как сильно он презирает эту квартиру и сколько ему эмоционально стоило проводить так много времени в ее гулких стенах. Ей пришлось задаться вопросом, сколько времени он провел в последнее время, сидя на том же деревянном стуле или в другом неудобном месте, ухаживая за огорченным и печальным демоном. Когда Азирафель заявил, что уходит, это было облегчением. Это было облегчением, потому что ей было бы очень некомфортно при мысли о его присутствии, учитывая то, что она планировала обсудить со своим клиентом сегодня. Она подождала, пока он ушел, пока они оба не услышали, как за ним закрылась входная дверь. Затем она полезла в сумку, вытащила папку, вытащила неподписанный контракт и положила эту бумагу на угол кровати. Она поместила бумагу так, чтобы она была видна между ними. — Я сделаю встречное предложение, — сказала она. Она привлекла его внимание. Он сидел на дальней стороне кровати, поставив перед собой колени. Его глаза смотрели на нее из самодельной крепости костлявых конечностей. — Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы позволили мне сказать все, что я хочу сказать, и я хочу, чтобы вы меня выслушали. А потом сделаю встречное предложение. Он посмотрел на нее. Затем он кивнул головой. — Мы также будем отслеживать ваш уровень стресса, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы меня выслушали, и я хочу, чтобы вы мне сказали, если достигнете тридцати. Я не хочу говорить с вами, когда вам слишком больно слушать меня. Она привлекла его внимание. Моргание глаз: он принял ее условия. — Кроме того, я хочу, чтобы вы сказали мне прямо сейчас. Могу ли я сказать что-нибудь, что может причинить вам вред? — Она злилась на себя, потому что не знала, как сформулировать вопрос, который собиралась задать. — Если вы понимаете, о чем я. Что-нибудь, что… — она помахала руками, она не знала, что делала. — Ну, знаете. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но потом передумал. — Нет, — просто сказал он. — Ладно, хорошо, — она кивнула головой. Она дала себе время подбодрить себя. Она сцепила зубы, переместилась в своём деревянном стуле и посмотрела на него. — Вы готовы меня слушать? Его глаза смотрели на неё, как и прежде. Он взмахнул рукой, что означало «вперед». Она глубоко вдохнула и сделала все, что могла, чтобы быть открытой и честной во всем, что ей доставляло неудобство. — Вы мне нравитесь, Энтони Дж. Кроули, — она сказала это. Сказала-таки. — Вы мне нравитесь, и мне нравится работать с вами. Вы умный, и мне нравится ваше чувство юмора, и мне нравится, что вы можете быть тем еще сукиным сыном. Она наблюдала за ним. Она внимательно за ним наблюдала. Он знал, что она наблюдает за ним, и он не смотрел ей в глаза. Она хотела быть в своем офисе, в своем пространстве, в своем кресле, с часами на стене и своими правилами, где она была той, кто приглашал других, где она должна была контролировать. Она не хотела быть открытой и честной. — Уровень стресса, — сказала она. — Десять, — ответил он. Десять означало, что она продолжит. — Вы стойкий, сильный, и — просто дайте мне сказать — я думаю, что вы хороший. Она подождала, чтобы увидеть его реакцию. Его реакция не была реакцией вообще, поначалу. Затем он перевернулся на бок. Он снова свернулся калачиком, его ноги все еще были впереди, защищая его. Его лицо было видно, но он не смотрел на нее. — Уровень стресса. — Двадцать. Двадцать означало, что она продолжит. — Итак… Вот что я думаю. — Это было самое сложное. Это был переход. Она понаблюдала за ним, а затем продолжила. — И вот что я думаю, когда думаю о том, что с вами случилось. Что Она с вами сделала. Просто выслушайте меня, пожалуйста. Вы знаете, что я чувствую, когда думаю об этом? Гнев. Гнев за вас. Гнев — это маска стыда, страха и горя. Но это еще не все. Чувствовать гнев может быть важно. Необходимо быть способным на гнев. Это потому, что гнев сообщает нам о том, что нам нужно, о том, что правильно и справедливо. Гнев позволяет нам быть сильными и встать на защиту обездоленных. Гнев позволяет нам бунтовать, драться и кричать, когда все остальные капитулируют перед жестоким обращением. Гнев имеет значение. Для пережившего травму он может иметь значение, и может быть жизненно важно, чтобы он смог получить доступ к своему гневу, почувствовать его, распознать в нем то, что он означает. Теперь его глаза были прикованы к ней. Теперь он наблюдал за ней. — Вот что я вам скажу, Кроули. Я злюсь. Я злюсь на Неё. Я злюсь на то, что Она сделала, на то, что Она сделала с вами. Ей следовало бы вымолить у вас прощение. И вам решать, прощать вам Её или нет. Я так думаю. Уровень стресса. Он смотрел на нее, его глаза смотрели прямо на нее. Это не были его сердитые глаза, не глаза со всем гневом, которые так часто смотрели на неё сверху вниз. Это были мягкие глаза, не остекленевшие и не безучастные, а почти пустые. Он не дышал, она была совершенно уверена, что не дышал. — Кроули, уровень стресса. — Продолжайте, — сказал он. Хорошо. Она продолжит. — Вот почему я не боюсь быть проклятой. Она не может проклясть меня, Кроули. Она не может так поступить со мной, потому что я Ей не позволю. Мой выбор. Я сделала свой выбор. Я отвергаю Ее. Я отвергаю то, что Она предлагает. Просто отвергаю. Я не думаю, что Она заслуживает моей любви. Она наблюдала за ним. Он наблюдал за ней. Она была уверена, и ей было так приятно произносить слова, что они были услышаны, что они повисли в воздухе между ними. Приятно было быть открытой и честной. Это было ужасно и приятно. Но дело было не в ней. Не в её месяце с буддийскими монахами. Не в ее готовности принять загробную жизнь, полную страданий. Дело было в нем. Она была открыта и честна, потому что была его терапевтом, потому что думала, что это могло быть то, что ему нужно. Она наблюдала за ним. Она смотрела, как он сунул руку за спину. Она наблюдала, как эта рука вернулась к его груди, таща за собой одеяло, которого, как она была уверена, раньше там не было. Она наблюдала, как он натянул одеяло вокруг себя, вокруг своих конечностей и туловища, вокруг всей его головы. Он сделал себе кокон и свернулся там, под одеялом, в еще меньшую форму. Он полностью спрятался, но все еще был там. Он все еще был там, просто под поверхностью. Теперь она не могла остановиться. Она знала, что нужно Кроули. По крайней мере, она думала, что знала, она надеялась, что знала. Она думала, что ему нужно, чтобы она была открытой и честной. — И, — сказала она. И. Она сказала «и». Именно это слово она сказала, она сказала «и». Профессиональные психотерапевты, такие как Обри Тайм, обучены использовать различные микронавыки. Эти микронавыки включают в себя рефлексивные высказывания, резюмирующие высказывания, открытые вопросы, невербальные эмоциональные размышления и многое другое. Эти микронавыки — именно то, что позволяет терапевту реагировать на своего клиента и реагировать на него именно так, как он хочет, именно так, как он считает, что должен, ради его блага. Эти микронавыки делают терапевта терапевтом в гораздо большей степени, чем любая теория, любые техники или что-либо еще. Один из самых сложных микронавыков для многих психотерапевтов — это использовать слово «и». Нам не часто нравится это слово, не слово «и». Во многих отношениях нам гораздо удобнее его зеркальное отражение, слово «но». Мы используем это слово, слово «но», чтобы исключить переживания, подорвать всю совокупность того, что мы чувствуем и в чем нуждаемся. Мы говорим: «Мне страшно, но я сильный». Или мы говорим: «Я сильный, но мне страшно». Оно ставит эти два утверждения в противоречие, заставляет нас выбирать между ними, представляет их нашему вниманию как конкурентов. Оно ограждает нас от необходимости признать правду, всю правду обоих утверждений, обоих вместе: «Мне страшно и я сильный». Такова сила слова «и». Оно не исключает, не минимизирует и не усиливает конкуренцию между разрозненными чувствами или потребностями. Слово «и» является выражением принятия, приверженности всей истине. Слово «и» может дать человеку силу быть одновременно открытым и честным. — И, — снова сказала она, — это абсолютно нормально, если вы так не думаете. Слово «и» может быть особенно важно для тех, кто перенес детскую травму от руки родителя. Слово «и» может быть особенно важно для тех, кто подвергаются или подвергались жестокому обращению, будучи детьми, детьми жестоких родителей. Слово «и» имеет значение, потому что это слово может причинить столько боли. Детей жестоких родителей постоянно преследуют словом «но». Полмира говорит им: «Конечно, она твоя мать, но она была так ужасна с тобой!» Другая половина им говорит: «Конечно, она была так ужасна с тобой, но она все еще твоя мать!» Их ставят между двумя истинами и заставляют выбирать между ними. Их заставляют выбирать: признать, что она была их матерью, или признать, что она причинила им боль, но не обе, не обе сразу, нужно выбрать сторону в этой войне между заботой и насилием, нужно выбрать то или иное, нужно выбирать. То, что нужно такому количеству детей жестоких родителей, то, что им действительно нужно, — это просто слово «и». Им нужно позволить почувствовать и то, и другое, признать истину обоих. Им нужно сказать: «Ничего страшного, если ты все еще любишь женщину, которая причинила тебе боль». Им нужно сказать: «Ничего страшного, если ты злишься на женщину, которая тебя кормила и баюкала». Им нужно сказать: «Это нормально — чувствовать и гнев, и любовь». То, что нужно многим детям жестоких родителей, что очень многим из них действительно нужно, — это свобода и сострадание, которые исходят от этого слова, которые исходят от слова «и». Она любила тебя, и она была сломлена и полна ненависти. Она кричала тебе в лицо и пела тебе колыбельные. Она пугала тебя и заставляла чувствовать себя особенной. Она была единственной, кто заботился о тебе, и еще она ударила тебя за то, что ты попросила ужин. Ты напала на нее, и ты была ребенком, ты не хотела навредить ей, ты просто пыталась защититься. Ты была всего лишь ребенком, маленьким ребенком, ребенком, который был напуган и обижен, и ты будешь чувствовать себя виноватой всю оставшуюся жизнь за то, что ты сделала. Она собрала все свои вещи посреди ночи, и ты любила ее, любила, ты не могла не любить ее. Она бросила тебя, она оставила тебя, она сделала непростительное, и ты кричала в пустоту, ты плакала до крови, ты плакала и просила прощения за то, что ты сделала, ты плакала, что сделаешь что угодно, ты будешь послушной, ты будешь изо всех сил стараться, только вернись, вернись, пожалуйста, вернись ко мне, не оставляй меня одну, обещаю, я буду слушаться. Ты — взрослая, ты — профессионал, всё в твоих руках, и ты никогда не перестанешь быть сломленным и напуганным маленьким ребенком. В этом была сила «и». И такова была работа Обри Тайм — ее ответственность, ее честь, ее единственный шанс на что-то вроде благодати — предоставить пространство слова «и» ее клиентам, ее клиентам, таким как Кроули. — Это нормально, Кроули, — сказала она. Она сказала это мягко. Она была открыта и честна, она наконец-то стала открытой и честной. Она позволяла ему видеть себя такой, какая она есть, и она была достаточно открыта и честна, чтобы увидеть его таким, какой он есть, поскольку он скрывался в безопасности под своим одеялом-коконом. — Это абсолютно нормально, что, несмотря на всё, что Она с вами сделала… Абсолютно нормально, что вы по-прежнему Её любите. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе между ними. Она позволила этим словам заполнить всю комнату. Она позволила им заполнить комнату, потому что знала, думала, надеялась, что это была чистая правда, которую ему нужно было услышать. Они с Кроули не были на одной волне. И они не будут на одной волне, не в этом. Он хотел Её прощения и любви, и, возможно, он никогда их не получит. Она могла бы получить Её прощение и любовь, и, возможно, она никогда их не захочет. Они не были на одной волне и, возможно, никогда не будут. Но они могли сидеть вместе и искренне сострадать. Они могли видеть друг друга такими, какие они есть на самом деле. Одеяло дрожало и корчилось. Одеяло всхлипнуло. Одеяло свернулось, свернулось так плотно, как только могло, и всхлипнуло. Обри Тайм вытерла глаза. Она будет сидеть здесь с Кроули. Она с сострадательной искренностью сидела вместе с ним. Она будет сидеть с ним столько, сколько ему нужно, столько времени, сколько потребуется, чтобы он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы вылезти из своего кокона. *** — Вы в теологии — полный ноль, — сказал он позже. Азирафель всё еще не вернулся, поэтому она вытащила колоду карт. Кроули запретил «Го Фиш», что не было для нее такой уж большой потерей. Они остановились на джин рамми. — Мне не нужно ничего знать о теологии, — сказала она в ответ. — Я знаю вас.