Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

— Знаете, может, нам стоит поговорить о вашем выборе дизайна интерьера? — сказала она. — Нет, — сказал он сердито, но зыркнул дружелюбно. — Нет, мы не будем этого делать. Я не позволю смотреть на мои вещи. — Ага, — сказала она, глядя на его вещи. Таким было начало третьего дня, и Кроули, видно, решил, что готов к смене обстановки. Это был приятный сюрприз, и это хорошо сказалось на его улучшении психического состояния, хотя она могла только предположить, что всплеск не продлится весь день. К тому времени, как она пришла, Азирафель уже ушел, поэтому Кроули открыл дверь, когда она постучала, а затем пригласил ее в другую комнату своей квартиры. Она не знала, как назвать эту комнату. Было неправильно называть её офисом, гостиной или кабинетом. И она решила, что определенно не собирается думать о ней как о тронном зале. Она не собиралась думать о ней как о тронном зале, даже если в данный момент Кроули сидел на гребаном троне. — Давайте хотя бы рассмотрим установленный вами здесь перепад сил, — сказала она. Когда она пришла, деревянный стул, который раньше стоял в его спальне, теперь стоял на противоположной стороне стола от его долбаного трона. Он был слишком маленький. Она оказывалась в миниатюрном положении, когда сидела, и это значило, что он возвышался над ней. Он снова возвышался над ней, потому что сидел не на чем ином, как на гребаном троне. — Если вам некомфортно, — сказал он, — то у меня для вас плохие новости на всю оставшуюся вечность. — Если худшее, что произойдет, — это то, что я почувствую себя некомфортно, — сказала она, — тогда должна сказать, что у Ада отличная пропаганда. — Эх, — раздраженно сказал он. Таким было начало третьего дня, и она сидела на слишком низком стуле напротив своего клиента на гребаном троне, и между ними стоял гигантский стол. Таким было начало третьего дня, и им пора было договариваться. Он расположил их здесь, когда понял, что им пора вести переговоры. Она вынула папку из сумки, а из папки вынула неподписанный контракт. Она положила бумагу на поверхность между ними. Кроули протянул руку и поднял её. Он осмотрел её, ведя себя небрежно, как будто не требовалось значительных усилий, чтобы вести себя небрежно, сидя на гребаном троне. — Оглядываясь назад, — сказал он, и в его голосе было что-то, что означало, что он намеревался разозлить ее, — думаю, я не должен был придавать этому такое большое значение, верно? Мог бы просто подделать вашу подпись. Не так ли? Она не собиралась попадаться на эту удочку. Выражение ее лица говорило: «Посмотри, как я не попадаюсь на эту удочку». — Мы ведь так делаем, верно, Обри? — продолжил он, выражение его лица теперь говорило: «Но ты только посмотри, насколько хороша эта приманка». — Я уничтожу разглашение информации, как только вернусь домой, — попыталась договориться она. — Не-а, — сказал он, возвращаясь к чему-то вроде небрежного голоса, позволяя не подписанному контракту упасть обратно на стол. Он переместился на своём гребаном троне, как будто у него был хоть какой-то шанс растянуться удобно в кресле с такой неумолимо прямой спинкой. — Если честно, нужно было подписать его давным-давно. — Угу, — сказала она, и теперь ей действительно захотелось попасться на его приманку. Но она не собиралась. Она знала, насколько сложным было отношение Кроули к поддельному контракту. Она знала, что он знал, что Азирафель был фальсификатором, а не она. Она знала, что он знал, что на самом деле она не была виновата в том, что напугала Азирафеля, даже если он не признает этого. Она знала, что ему нужно иметь возможность приманить ее и обвинить в поддельном контракте, и она знала, что ему нужно будет продолжать это делать, пока он не будет готов признать все, что он знал. Ему нужно, чтобы она была виновата в том, что напугала Азирафеля, пока он не почувствует себя в достаточной безопасности, чтобы признать, что он чувствовал себя виноватым за то, что напугал Азирафеля. — Давайте начнем с того, что обсудим, почему это для вас важно, — сказала она, постукивая пальцем по не подписанному контракту. — Меня-то это почти не касается, — сказал он, глядя в сторону. — Это больше связано с вами, чем со мной. — Вы написали его, — подтолкнула она. — Вы хотели, чтобы я его подписала. Вы ушли посреди сеанса, потому что я его не подписала. И мы оба знаем, что я сейчас здесь из-за этого. Итак, поговорите со мной о том, почему это важно. — Вы действительно так сильно ненавидите чай? — сказал он. «Вот, значит, как», — подумала она. До этого момента Обри Тайм очень успешно игнорировала поднос с чашкой чая, миской сахара и стаканом, полным льда, который стоял в дальнем конце стола Кроули. Он был там, когда она приехала. Азирафеля не было, но гребаный чай был. — Вас беспокоит, что я не пью его, — просто сказала она. — Ну, просто… — Кроули прислонился головой к спинке своего гребаного трона, возвращая свой взгляд на нее. — Это уже третий раз, верно? — Третий день, — согласилась она. — Трижды вы заходили ко мне в дом. Трижды Азирафель заваривал вам чашку чая, потому что он хочет, чтобы вам было удобно, потому что он пытается быть гостеприимным. Трижды вы его отвергли. Она заметила его формулировку. Он не сказал, что она отвергла чай. Он не сказал, что она отказалась от чая. Он сказал, что она отвергла его, Азирафеля. Она заметила это и поняла, что из-за этого нужно быть осторожной. — Почти похоже на что-то символическое, не так ли? — спросил этот вкрадчивый засранец. — Не я просила о чае, — сказала она, поерзав в кресле, чтобы скрестить одну ногу с другой. — А вы. — Знаете, что я думаю? — сказал он, как будто и не слышал ее. — Думаю, если бы чай заварил я, вы бы не были так упрямы. Это, по профессиональному мнению Обри Тайм, становилось неприятным. Она вошла в это душное, слишком темное, слишком обнесенное стенами демоническое логово, и она обязалась не принимать ничего, ни одной вещи, ни единого семечка. Она вошла в это пространство, которое было похоже на ложь, которое казалось ложью поверх более глубокой лжи, это пространство, заполненное гребаными тронами с прямыми спинками, это пространство, где было так легко увидеть, как испуганный и скрытый Кроули провел буквально тысячелетия, и она взяла на себя обязательство быть открытой и честной, по-настоящему открытой и честной. Она пришла в это пространство, чтобы выполнять свою работу, выполнять свои профессиональные обязанности, предлагать клиенту всё, что могла, и делать это с помощью инструмента открытого и честного взаимодействия. Она знала, что у нее есть (цитата) «проблемы с контролем» (конец цитаты), и она знала, что эти «проблемы с контролем» могут помешать ее открытому и честному взаимодействию с клиентами. Она знала, что ненавидит то, какой контроль ей пришлось уступить, чтобы сидеть в чужом доме, выполнять свою работу в пространстве, где она не устанавливала правила, где она не была той, кто должен был приглашать других, где у нее не было кресел и часов. У нее было достаточно проницательности, чтобы знать, что ей не комфортно, когда Азирафель был гостеприимным, добрым, был тем, кто мог предложить свою помощь, когда она была профессионально подготовлена ​​для выполнения работы по уходу за другими. У нее было достаточно проницательности, чтобы знать, признать, признаться самой себе: если бы Кроули был тем, кто заваривал чай, то, конечно, она бы проигнорировала протесты своих «проблем с контролем» и приняла бы это как проявление доброты. Она смогла бы это признать. Она признала бы это. Она была бы открытой и честной. «Ну его нах», — подумала она. Она взяла чашку чая и выпила содержимое, как из рюмки. Несколько разных сигналов от сенсорной нервной системы Обри Тайм обработались и интерпретировались ее центральной нервной системой одновременно. Исходили сигналы от руки, схватившей чашку, сигналы, которые ее мозг интерпретировал как: «Ошибка. Стоп. Перезагрузка». Эти сигналы, к сожалению, были интерпретированы не раньше, чем сигналы, поступающие из ее пищевода, были интерпретированы вот так: «Умираешь, умираешь ты умираешь горячий горящий яд, тебя отравили». Затем произошла задержка в четверть секунды, пока сигналы из ее рта, языка и губ не смогли добраться, предлагая припев: «Огонь, огонь, мы горим». Затем из ее горла и всей груди посыпались новые сигналы, от которых у нее началась удушающая, всепоглощающая боль, ощущение воплощенного ужаса. Она кашляла и задыхалась, ее легкие кипели, и у нее едва хватало сил, чтобы взглянуть на Кроули в панике. Она посмотрела на Кроули, кашляя и задыхаясь, и увидела, что он смотрит в таком же ужасе на нее. — Вы что сделали! — воскликнул он. Она кашляла, она брызгала слюнями. — Нельзя пить чай залпом! Из ее сдавленного горла донеслось: — Горячо! — Конечно, горячо! Это чай, чего вы ожидали? Она кашляла, обливаясь слезами и сердито зыркая. — Он там простоял! — прохрипела она и закашлялась еще раз. — Как минимум полчаса! — Он ушел несколько часов назад, Обри! — он не вставал, он вообще не двигался, и у него не хватало приличия скрыть, как она его раздражает. — Думаете, он дал бы вашему чаю остыть? Она сердито посмотрела на него, а затем еще немного и продолжала смотреть, пытаясь заставить свое горло перестать сжиматься, а легкие перестать сокращаться. — Вы в порядке? — спросил он. — Нет! — это был полузадушенный вдох, хотя она хотела, чтобы прозвучало гораздо более раздраженно. Ему не следовало спрашивать. По крайней мере, у него хватило приличия, подумала она, выглядеть так, будто он знал, что ему не следовало спрашивать. Он махнул рукой, словно муху отгоняя, и она почувствовала, как боль отступила. Она почувствовала, как ее организм начал успокаиваться. Она ждала, пока пройдет чувственная память о физиологической панике. Она глубоко вздохнула. «Какой приятный сюрприз, — подумала она, — оказаться благодарной за стакан, полный льда». Она вытащила кубик из стакана на чайном подносе и сунула его в рот. «Спасибо, Азирафель», — заставила себя подумать она. — Вы — идиотка, — сказал Кроули. Он сказал это, и она увидела, что он начал улыбаться. — Слушайте, — сказала она, со льдом во рту, со своим самым сердитым взглядом. — Можете либо смеяться надо мной, либо сидеть на этом гребаном троне, но я ни за что не стану мириться с тем, что вы делаете и то, и другое. Он доказал, что она ошибалась: он засмеялся, сидя на гребаном троне. Пройдет еще какое-то время, пока ее смущение не утихнет достаточно, чтобы она перестала радражаться, но, по крайней мере, она могла признать, что было приятно слышать его смех. — Азирафеля в этом винить невозможно, — сказал он. — Я знаю, знаю. Я понимаю. — Знаете, вы могли серьёзно пострадать. — Я уже пострадала. — Так расскажите мне об этом встречном предложении, — сказал он. Он был готов к переговорам. К тому времени, как настал ее обеденный перерыв, они уже составили ряд взаимоприемлемых условий. Она позволила ему взять бразды правления на создание подробностей. В конце концов, ни один из них не был адвокатом, но она знала, что он разбирается в юриспруденции гораздо лучше неё. И она понимала, что в этой ситуации для Кроули имело значение не столько фактическое содержание контракта, который они в конечном итоге разработали, сколько акт совместных переговоров. Для Кроули имело значение то, что она относилась к этому серьезно. Важно то, что они серьезно относились друг к другу при разработке набора основных правил движения вперед. К 11 часам утра, когда она ушла на обед, она и Кроули взяли по ручке и расписались пунктирными линиями. К тому времени, как она вернулась с обеда, он снова был в постели. Он снова был в постели и полупустыми глазами смотрел, как она втягивала деревянный стул обратно в комнату. Хорошо. По профессиональному мнению Обри Тайм, то, что он снова был в постели, было нормально, что он снова рухнул. Она ожидала этого, и она подготовилась к этому, и она была здесь, чтобы не дать ему разрушиться совсем. К тому времени, когда она была готова к отъезду в тот же день, она, по крайней мере, убедила его согласиться с планом на следующий день. Он согласился, что на следующий день, на четвертый, он выйдет из квартиры. Он согласился, что на следующий день вернется к тяжелой работе по уходу за собой. Они с Кроули достигли соглашения. *** Было ровно 16:00, в тот день, когда Обри Тайм покинула квартиру Кроули. В тот день было 16:02, когда она наткнулась на Азирафеля на улице. Она подумала, что он возвращается, потому что она уезжает. Трижды он готовил для нее чашку чая. Трижды он предлагал ей гостеприимство и доброту. И в третий раз, когда она приняла его, этот жест обжег ее изнутри. Он обжег ее изнутри, но это была не его вина. — Добрый день, — поприветствовала она его. — Действительно добрый, — сказал он, улыбаясь ей в ответ. Было 16:03, а это означало, что она не работает. Она была вне рабочего времени, но это казалось хорошей возможностью выполнить пару профессиональных обязанностей. Во время интенсивной домашней терапии такой профессионал, как Обри Тайм, знала, что она никогда не была вне рабочего дня. — Как вы держитесь? — спросила она, заставляя себя обратить внимание на его лицо, на те выразительные глаза и улыбку, которые все еще могли ее напугать. Она хотела внимательно наблюдать за его ответом, потому что, она знала, хотя он и не был лжецом, как Кроули, у него были свои особые проблемы с правдой. — Похоже, сейчас всё честно, не так ли? — сказал он. На самом деле это не был ответ на ее вопрос. Она не станет заставлять его отвечать. Честно говоря, она не станет его даже подталкивать. В конце концов, он не был ее клиентом. Иногда, когда Обри Тайм общалась с кем-то, кто не был ее клиентом, она позволяла себе думать, каково это было бы работать с ним. Она понимала, что Азирафель был бы для нее непростым клиентом. Ей было бы трудно завоевать его доверие, хотя и совершенно иначе, чем ей было трудно завоевать доверие Кроули. Работа с Азирафелем заставила бы ее стать лучшим терапевтом, лучшим человеком. Она знала, что работа с Азирафелем заставила бы ее признать, насколько хрупким могло быть ее терпение, насколько она могла быть напористой, как часто ей не нравилось, когда люди хорошо к ней относились. Но она бы попыталась. Она бы попыталась и, скорее всего, потерпела бы неудачу. Обри Тайм приняла доброту Азирафеля, и она обожгла ее изнутри. Она была не из тех, кто мог ему помочь. Она ему не подходила. Она посмотрела на него и оценила его, и ей пришлось признать, что она совсем не тот человек, который может удовлетворить его терапевтические потребности. Она задавалась вопросами. Она наблюдала, оценивала и экстраполировала. Она думала, что Азирафель лучше всего справится с кем-нибудь постарше, с кем-то, кто мужчина, с кем-то, кто источает комфортную отцовскую мужественность. Он лучше всего справился бы с кем-то, у кого был недирективный и доброжелательный терапевтический подход, кто мог улыбаться ярко и счастливо. Лучше всего он справится с кем-то, кто сможет поддержать и воодушевить его на то, чтобы погрузиться в его жизнерадостность всеми способами, которые сама Обри Тайм находила утомительными и неловкими. Ему нужен был… «Вот дерьмо», — подумала она. Оглядываясь назад, это было чертовски очевидно. У Дейва был опыт в музыкальной терапии. Она знала это, потому что он по-прежнему использовал барабаны в своей практике. Он любил свои бонго, даже если никому, кому приходилось идти по коридору за пределами его офиса, не нравилось. У Дейва был опыт музыкальной терапии, он был мужчиной постарше, и у него была яркая, открытая улыбка, которая, как он, очевидно, надеялся, была полностью заразительной. Обри Тайм подумала об этом и позволила себе развить ряд воображаемых восприятий, полный отчет о том, что, по ее мнению, могло быть возможным. Она представила, как Азирафель, как всегда нерешительный и непритязательный, входит в офис Дейва. Она представила, как Дейв одарит его этой ужасной, открытой улыбкой, а Азирафель ответит на неё так, как Обри Тайм никогда, никогда бы не ответила: эта улыбка на самом деле была бы совсем заразительной для Азирафеля. Доброта Дейва, его тепло, его мужественность, его охрененно раздражающая любовь к бонго, все это помогло бы Азирафелю почувствовать себя непринужденно, это позволило бы ему успокоиться, это дало бы ему возможность практиковать чувство умиротворения с самим собой. Она представила себе, как Дейв впервые протянет ему маленький барабан бонго, и она представила, как Азирафель возражает. «Что вы, я не могу», — представила она себе слова Азирафеля и представила себе, как Дейв примет их. Дейв сначала согласится, потому что он человек не напористый. Он примет их и не станет настаивать, но он просто позаботится о том, чтобы предложение было открытым. Дейв подождет, пока Азирафель будет готов. А когда Азирафель будет готов, представила Обри Тайм, он протянет руку и возьмется за барабан нерешительными, осторожными руками. Она представила, как он стучит по барабану, поначалу очень легко, в ужасе от того, что он даже наполняет воздух этими тихими звуками. Она представила, как он становится более уверенным, ищет ритм, узнавая, что значит быть в безопасности, даже когда это громко, радостно громко. Она могла представить, что Азирафель зайдет слишком далеко. Она могла представить, как бонго трескается и раскалывается в руках Азирафеля. Она могла представить взгляд, полный ужаса, на его лице, а затем теплый поток облегчения, который он испытает, когда Дейв просто рассмеется. Она могла представить, как исцеляется бонго. Она могла представить себе исцеление Азирафеля. Она все это представила. Она вообразила все это, и все это казалось правильным, все это было хорошим, это казалось будущим, которое стоит поощрять. — Знаете… — она замолчала и сообразила, как бы это сказать. — Я могу дать вам направление, если думаете, что это будет полезно. — Направление? — К другому терапевту. К кому-нибудь, с кем можно было бы поговорить. К кому-нибудь, кто мог бы помочь вам… — «с тысячами лет репрессий и страха», — …пережить всё, что произошло. — Хм, — сказал он. Он сказал это не так, будто обдумывал предложение, а так, будто он, возможно, выделит немного времени через несколько недель, и тогда подумает об этом. — Позвольте дать вам карточку, — сказала она. У нее все еще была парочка в бумажнике, остатки от того, когда она раздавала их своим клиентам. Она выудила одну и протянула ему. — Вообще-то, однажды он встретился с Кроули, но я не думаю, что это будет проблемой. — Правда? — Азирафель по-прежнему казался безразличным. Он посмотрел на карточку в ее протянутой руке, а затем, подумав, взял. — Он вам понравится, — сказала она, и она была уверена, что это правда. Она была уверена. Она не могла представить себе мир, в котором Азирафелю не понравился бы Дейв. — Что ж, спасибо, — сказал он и ласково улыбнулся. Он поблагодарил ее и улыбнулся. То, как он это сделал, заставило ее вспомнить, как она поблагодарила его и улыбнулась в тот первый день, когда он впервые предложил ей чай, который она отказалась пить. Профессиональные психотерапевты, такие как Обри Тайм, привыкли к разочарованию. Их работа может быть очень неприятной. Часто настолько очевидно, что клиенту нужно делать, но нельзя просто сказать ему, что делать. Совет дает обратный эффект. Если бы клиент действительно мог последовать ошеломляюще очевидному совету, который можно ему дать, тогда ему вообще не понадобилась бы терапия. Итак, задача терапевта — сидеть, кивать, помогать ему научиться следовать его собственному совету, даже когда он слышит кричащий голос в затылке: «Просто сделай очевидное, просто сделай это, это же так очевидно!» Это может расстраивать, глубоко разочаровывать, когда точно знаешь, что кому-то нужно, но при этом знаешь, что из этого не выйдет ничего хорошего. Она знала, что многие коллеги Обри Тайм полагались на афоризм, чтобы помочь им принять и преодолеть это разочарование. Они говорили: «Всё, что мы можем сделать, это посадить семя». Именно так понимали себя многие коллеги Обри Тайм. Они понимали себя сеялками семян. Они не могли ничего другого: они могли посадить семя, но это дерево должно было сделать тяжелую работу по выращиванию. Обри Тайм прямо сейчас пришлось признать, что она пыталась посадить семя, что всё, что она могла сделать, это посадить его. Она дала визитку Дейва Азирафелю, потому что это все, что она могла сделать. Она не могла заставить его позвонить. Она не могла заставить его быть готовым сделать этот звонок. Она могла посадить семя, и Азирафель должен был быть тем, кто позволит ему прорасти. *** — Я чувствую себя гребаным таксистом, — пробормотал он. — Соглашусь, — сказала она, не отрываясь от записной книжки. — Вы в любом случае водите как таксист. — Знаете, вы были бы настоящей занозой в одном месте для любого демона, который захотел бы вас мучить, — сказал он. — Вы не пугаетесь. — Это неправда, — сказала она, чувствуя лень. — Уверена, вы смогли бы меня напугать, если бы попытались. Она не делала заметок в блокноте. Она хотела, чтобы всё выглядело так, как будто она что-то делает, но в действительности не происходило ничего, о чем стоило бы делать заметки. Вместо этого она рисовала. Она сидела на заднем сиденье машины Кроули и рисовала в блокноте, а ему было поручено просто вести машину и говорить все, что приходило в голову. Обри Тайм не могла сесть на пассажирское сиденье в машине Кроули. Она была умнее этого. Ясное дело, что пассажирское сиденье в машине Кроули на самом деле было сиденьем Азирафеля, а она ни за что не собиралась сидеть на сиденье Азирафеля в машине Кроули. Вместо этого она сидела сзади. Она сидела сзади, рисовала, а он вел машину. — Азирафель не любит, когда я вожу, — сказал он. — Не могу сказать, что меня это удивляет, — сказала она. Азирафель, по профессиональному мнению Обри Тайм, был занудой. — Он сказал… Он говорит… — начал было Кроули, но затем остановился. Она взглянула и увидела, как его челюсть согнулась, прежде чем он продолжил. — Ему не нравится, что я нарушаю лимит скорости. — Имеет смысл, — сказала она. Вот почему Обри Тайм решила, что они проведут день с Кроули, который будет возить ее на своей машине. Вот почему Обри Тайм решила, что этот день, их четвертый день, будет днем, когда они выберутся из квартиры Кроули, подальше от его гребаного трона и всей личности, которую это пространство должно было усилить. Вот почему Обри Тайм решила, что этот день, их четвертый день, будет Днем Свободных Ассоциаций. Фрейд был, пожалуй, больше всего известен благодаря своей совершенно непримиримой одержимости пенисами и матерями. Однако он был известен и многим другим. В частности, он был известен тем, что использовал метод свободных ассоциаций, или метод, с помощью которого клиента побуждали сказать все, что приходило ему в голову. В конце концов, это был классический образ психоанализа в том виде, в каком его практиковал Фрейд: клиент ложился на кушетку, терапевт сидел немного сзади и сбоку, клиент долго говорил без перерыва, терапевт делал тщательные записи. Фрейд практиковал свободные ассоциации, потому что считал, что это может дать ему доступ ко всему, что таится в самых глубоких глубинах ид. Он действительно делал заметки, когда его клиенты говорили, и он анализировал каждую вещь, которую они говорили, до бессмысленности, выискивая скрытые значения, которые сам клиент не мог распознать. Фрейд позволял клиенту говорить долго и непрерывно, а затем говорил клиенту, что то, что он сказал во время свободного общения, означало, что он на самом деле хочет заняться сексом со своей матерью. У Фрейда всегда всё возвращалось к пенисам и матерям. Обри Тайм не верила в ид. Она не верила в темные глубины подсознания, как в некую неконтролируемую, непреодолимую биологическую силу. Конечно, она верила в подсознательные процессы; она просто не верила, что есть место на карте человеческого разума, где лучшее, что ты можешь сделать, — это отметить крестиком и написать: «Здесь водятся монстры». Это не означало, что свободное общение не имело ценности для психотерапевта вроде Обри Тайм. Она думала, что это своего рода тренировочные колеса. Она думала об этом как о своего рода тренировочных колесах для открытой и свободной беседы, которую Кроули явно нужно было усвоить. В конце концов, свободная ассоциация свободная. Она предположила, что свободные ассоциации могут помочь ему привыкнуть к разговору с ней открыто и честно, без цензуры. Не подвергая себя цензуре, как он только что и поступил. — Итак, куда мы? — спросил он. — Неважно, — сказала она. — Мы собираемся просто поездить и поговорить. Только, наверное, не стоит ехать в книжный магазин. — Я все время хожу в книжный магазин, — сказал он, как будто решил, что она нянчится с ним. — Это так, — согласилась она, потому что фактически нянчилась с ним. — Но вы не ездите со мной в книжный магазин на своей машине все время. Если вы готовы, мы попробуем завтра. Но пока оставим это на потом. Он кивнул в знак согласия, и сделал разворот. Что касается процесса свободных ассоциаций, терапевт прежде всего должен хранить молчание. Терапевт должен позволить себе отойти на второй план, чтобы клиент как можно меньше отвлекался. Кроме того, в процессе свободной ассоциации ожидается, что клиент будет находиться в тихой и спокойной комнате, а не ездить по шумным и многолюдным улицам Лондона. Но Обри Тайм делала скидку на особый характер и потребности Кроули. Если бы она не ответила на то, что он сказал, самую капельку, тогда он начал бы подозревать, что она делает что-то фрейдистское. Она знала, что если она заставит его попытаться свободно общаться в тихой и мирной комнате, он станет нервным и беспокойным. Это бы не сработало. Итак, вот они здесь. Он мог ехать так быстро, как хотел, он мог позволить процессу вождения удерживать его от беспокойства, он мог позволить скорости и свободному выбору места для вождения помочь избавиться от депрессии, которая все еще сохранялась над ним, и она могла притвориться, что молчит прежде всего потому, что она была занята заметками. Итак, сегодня утром она узнала, что Кроули есть что сказать о сумчатых. Это было нормально. Свободная ассоциация должна была быть свободной, а времени у них было предостаточно. — Вы когда-нибудь смотрели «Планету Земля»? — спросил он. — Частями, — ответила она. — Вы видели момент с японскими макаками? Ага. И так они перешли от сумчатых животных к японским макакам. Обри Тайм рисовала линии. Она пыталась рисовать прямые линии. Прямые, вертикальные, параллельные линии, проведенные между разнесенными линиями на бумаге, настолько точными, насколько она могла их нацарапать. Это было нелегко, особенно когда она сидела на заднем сиденье машины на неровной дороге. Это было частью проблемы. В этом была суть: сделать линии как можно более идеальными, несмотря на ее обстоятельства. — У них просто жуткие маленькие ручки, — сказал он. Она не совсем уловила все, что он сказал о японских макаках. Впрочем, она могла согласиться: у них были жуткие маленькие ручки. — Созданные по Ее образу, да, — сказала она, на что Кроули ответил множеством раздраженных бормотаний. Как только у нее будет полный ряд прямых вертикальных линий, она переключится на рисование точно прямых горизонтальных линий, соединяющих вместе нарисованные ею вертикальные линии. Их было легче держать прямыми, потому что они были короче, но гораздо труднее было держать их идеально разнесенными, равномерно распределенными между вертикальными линиями. Она как раз собиралась закончить ряд горизонтальных линий, когда заметила, что Кроули умолк. Она не оторвалась от своих каракулей, но снова сосредоточила внимание на нем. — Может быть, мне стоит извиниться, — сказал он. Он сказал это тихо-тихо. Он сказал это как напуганный и брошенный ребенок, которого она всегда в нем видела. Он сказал это так, словно боялся, что кто-нибудь его услышит. Он сказал это так, словно боялся услышать самого себя. Речь шла не о японских макаках. Ее мысли немного отвлеклись от рисования, но она была уверена, что он какое-то время не говорил ни о чем, кроме японских макак. Он позволил своему разуму блуждать в этом мгновенном молчании, и теперь он думал о чем-то другом. Он раздумывал, стоит ли извиняться, что, конечно, пугало и нервировало, но она понятия не имела, о чем или о ком он думает. Она не могла просто взять и сказать, что не понимает, о чем он говорит. Он бы использовал это как предлог, чтобы отвлечься. Он бы начал ныть, жаловаться на все. Однако она также не могла просто ничего не сказать, потому что была совершенно уверена, что его мозг быстро вернет его к менее пугающим темам, если он не получит подсказки. — Расскажите мне, — сказала она. То есть старейший запасной вариант терапевта. — Я мог бы хотя бы попытаться. — Он не был уверен. — Вы могли бы попытаться извиниться? — Раньше никогда не мог. — Она взглянула на него и увидела, как его руки держатся за руль. Его пальцы схватили его, а затем отпустили, зависли над ним, а затем снова схватили. — Раньше не мог даже подумать об этом. Не вариант. Обри Тайм внимательно наблюдала за ним. Она внимательно наблюдала за ним, как его руки сжимали и отпускали руль. Она внимательно наблюдала за ним, потому что ей казалось, что она начинает понимать, о чем он говорит, но она собиралась быть осторожной, чтобы не ошибиться. — Что бы это значило для вас, — сказала она мягко, надеясь, что ненавязчиво, — если бы вы извинились? Его руки сжимали и отпускали рулевое колесо, хватали и отпускали. — Ничего, — ответил он, и в его голос закралась горечь. Его руки сжали и отпустили руль, и она видела, как работает его челюсть, как его лицо не могло решить, усмехнуться или сделать что-то еще. Он был зол, он был подавлен, и он отчаянно хотел выторговать прощение у Той, кто никогда не была готова к переговорам. Он чувствовал все это, все сразу, потому что такого рода чувства всегда сходятся, всегда упакованы вместе. — Ничего, — повторила она вслед за ним. — Она не слушает, — сказал он. — Она никогда не слушает. Никогда. Хоть до бестелесности кричи, а Она не послушает. «Ему нужно кричать», — подумала она. Она никогда не слышала, чтобы он кричал, по-настоящему, и она подумала, что ему бы это не помешало. — Почему бы вам не съехать на обочину? — предложила она, по-прежнему тихо, успокаивающе, но при этом заметив, как машина начала уходить на встречную полосу. Он остановился. Он перестал вести машину, но его руки остались на руле, и машина не тронулась. — Вы не можете заставить кого-то принять извинения, — сказала она через мгновение. — Вы не можете заставить кого-то слушать, даже если знаете, что им стоило бы. Вот почему настоящий вопрос в том, что бы это значило для вас, если бы вы сделали это. Он вздохнул. Его руки упали на колени. Он выглянул в боковое окно, а затем наклонился вперед и уперся головой в руль. Ему нужно было кричать, и ему нужно было плакать. Ему все еще хотелось плакать. — Это должно быть то, что вы сделаете для себя, — продолжила она. — Это должно быть что-то значимое и важное для вас, даже если вы не получите ответа. Она могла позволить этим словам висеть в воздухе столько, сколько он нуждался в них. Она могла подождать на заднем сиденье его машины, а он потратил столько времени, сколько ему было нужно, поскольку он нашел все способы, которыми ему еще нужно было плакать и кричать. — Я не хотел падать, — сказал он. Он сказал это, как он сказал это раньше, как она слышала, как он говорил это раньше, поскольку её, очевидно, никогда не заботило услышать это раньше. Обри Тайм не знала, почему Кроули пал. Она знала, что он говорил об этом в прошлом, но не знала, что произошло на самом деле. Тут и там он намекал. Время от времени он давал полуобъяснения. Но они так и не выстроились в очередь. Они не подходили друг другу. Его история каждый раз менялась. Из-за этого он походил на лжеца, но она-то знала лучше. Она знала Кроули лучше. История Кроули менялась не потому, что он был лжецом, и не потому, что пытался ее обмануть. Вместо этого все менялось, потому что он на самом деле не знал, почему пал. Он не знал. Его история менялась, потому что он не мог ее понять, потому что у него были только фрагменты понимания, и он сам не знал, как соединить их вместе. Его история менялась, потому что Она никогда не пыталась ему объяснить. Она знала, что его история менялась, потому что он даже не знал, что падение — это вариант, прежде чем это произошло. Его история менялась, потому что он был удивлен, потому что не было никакого предупреждения, потому что Она не предприняла никаких усилий, чтобы установить четкие границы заранее. История Кроули менялась, потому что Она не уточняла, каковы были основные правила. Она не заключала договор, не разъясняла условия, не обеспечивала достаточной точности, чтобы не было недопонимания ни у одной из вовлеченных сторон. Она не удосужилась удостовериться, что у Неё есть его информированное согласие. По мнению Обри Тайм, некоторые вещи просто непростительны. — Мне очень жаль, Кроули, — сказала Обри Тайм. Она сказала это, потому что он заслужил это услышать. Он заслужил, чтобы кто-нибудь это сказал. — Мне очень жаль, что с вами так случилось. Такая специалистка по травмам, как Обри Тайм, всегда одновременно и консультант по горю. Это потому, что реакция на травму всегда одновременно и ответная реакция на горе. В переживании травмы есть горе. Есть горе в переживании ужасных изменений и в обнаружении того, что ты не можешь жить в мире, как раньше. В переживании травмы есть горе, и Кроули не первый выживший после травмы, который думает о своем опыте как о выпадении из благодати. Такая специалистка по травмам, как Обри Тайм, всегда одновременно и консультант по вопросам горя, потому что после ужаса и трагедии можно испытать горе. Модель Кюблер-Росс, согласно которой существует пять различных стадий горя, на сегодняшний день является самой известной теорией горя. В некотором смысле это полезная модель. Обри Тайм хорошо знала, что она имеет свою ценность для понимания эмоций, связанных с переживанием горя. Но, несмотря на свое применение, модель горя Кюблер-Росс имела свои ограничения. Обри Тайм, со своей стороны, предпочитала альтернативную модель горя, модель, которая понимала горе как процесс, содержащий отдельные задачи. Согласно этой модели, есть четыре задачи, которые необходимо выполнить как часть горя: признать реальность потери, испытать боль, связанную с потерей, приспособиться к жизни с потерей и, наконец, найти значимый путь вперед со своей жизнью. Эта модель горя не претерпела больших изменений с момента ее первого предложения. Она не претерпела особых изменений, за исключением последней задачи. Как было первоначально предложено, последняя задача требовала возвращения в мир и интеракции с ним, как если бы он был совершенно новым, как если бы он был полностью отделен от мира, существовавшего до того, как произошла потеря. Как предполагалось изначально, конечной задачей горя было полностью отказаться от воспоминаний о том, что было потеряно, и создать, словно из цельного куска ткани, новое понимание того, как положение человека в мире может иметь значение. Эта последняя задача была пересмотрена. Эта последняя задача была пересмотрена, потому что невозможно создать мир заново. Невозможно создать себе новую жизнь, как будто из цельной ткани, как будто потери никогда не было. Ты застреваешь в том мире, который у тебя есть, в мире, в котором происходят плохие вещи, в мире, в котором происходит травма, и реальность потери никогда тебя не покидает полностью. Итак, в пересмотренной версии четырех задач горя последняя задача ставится так: задача состоит в том, чтобы развить прочную связь с тем, что было потеряно, при этом принимая возможности для новой жизни, двигающейся вперед. Эта задача — найти смысл в самой потере, и этот смысл поможет тебе справиться с трудной задачей — жить хорошо. Выжившие после травмы часто оказываются застрявшими в промежуточном пространстве, в неудобной пропасти между тем, что было, и тем, что есть сейчас. Выжившие после травмы хотят вернуться в старый мир, в мир, в котором они жили до травмы. Они хотят вернуться к этому чувству невинности и безопасности, к этому чувству наивности, прежде чем они узнают, насколько жестоким и бессмысленным может быть этот мир. Выжившие после травмы часто также хотят сбросить этот старый мир, как мертвую кожу, отвергнуть его и уйти от него, чтобы создать для себя совершенно новую жизнь, совершенно новый мир, полностью отделенный от того, который они знали раньше. Они не могут. Невозможно вернуться в тот мир, который был, но также невозможно создать мир заново. Невозможно игнорировать реальность того, что произошло, того, что ты потерял, насколько сильно оно тебе не было дорого. Они не могут. Эта последняя задача горя, эта четвертая задача найти значимый путь вперед, требует, чтобы этот путь оставался в этом промежуточном пространстве, в том пространстве, в котором воспоминания о том, что было, могут быть связаны с надеждами и мечтами о будущем. Задача требует обучения тому, как чувствовать себя комфортно как с тем, что было, так и с тем, что может быть, не отвергая ни того, ни другого, но принимая оба. Только в этом промежуточном пространстве, между миром, который был потерян, и мечтой о мире, созданном полностью заново, выжившие после травмы могут принять свои чувства горя. Это был четвертый день Обри Тайм в интенсивной терапии на дому с Кроули, и он работал усердно. Он так усердно работал. Он был сердит, он был подавлен, и он отчаянно хотел иметь возможность торговаться с Той, что никогда не ведет переговоры. Он так усердно работал, чтобы осознать свое горе, почувствовать его, жить с ним. Он так усердно работал, и самая сложная задача — всегда находить путь, который приведет к принятию. — Не то чтобы я сильно хотел остаться в Раю, — сказал он через некоторое время, когда он был готов начать протирать глаза, как только он снова захотел поехать. — Вы не хотели падать, и все равно не хотели там оставаться. — Вы не знаете, каково там, наверху. — Нет, — сказала она. Она вернулась к своему рисунку, к своим вертикальным и горизонтальным линиям, к параллельным и перпендикулярным линиям, которые она заставляла себя чертить как можно точнее. — Нет, даже представить себе не могу. *** На пятый день они вернулись к машине. Его заднее сиденье было не очень удобным, но, по крайней мере, лучше, чем деревянный стул в его квартире. — Итак, сегодня по плану книжный магазин, — сказал он. — Если вы готовы, — сказала она. У нее снова был блокнот, но на этот раз она действительно собиралась делать записи. — И вы хотите, чтобы я поехал по тому же маршруту, что и в тот день, — предположил он. — Если вы готовы, — повторила она. — Хотите, чтобы я рассказывал? Что происходило в тот день? — Если вы… — Я понял, — перебил он ее. — Если я готов. Она улыбнулась. — И я буду продолжать проверять вас. Если будет больше тридцати, мы остановимся и подождем, пока вы не опуститесь до нуля. Он застонал. Она усмехнулась. — Я знаю. Это будет медленно, изнурительно, и мы оба возненавидим процесс. — Ну, если так выражаться… Они принялись за работу. *** Он сделал это. Они сделали это. Он добрался до книжного магазина. Он добрался до книжного магазина и вошел внутрь, и Азирафель был там, потому что, конечно, Азирафель будет там, всегда будет там. Кроули нуждался в возможности оценить на неврологическом уровне, что, за исключением одного исключительного случая, Азирафель всегда будет рядом. Обри Тайм осталась в машине, а Кроули вошел внутрь. Она не хотела входить. Она была обожжена изнутри из-за доброты, проявленной владельцем книжного магазина, и ей пришлось признать, что это была ее вина. Это была ее вина. Кроме того, ей пришлось предположить, что Азирафель в любом случае не хотел, чтобы такой человек, как она, присутствовал в его магазине. Ей было лучше подождать снаружи. Кроули вернулся к машине, и они повторили. Они снова поехали из его квартиры в книжный магазин, останавливаясь всякий раз, когда ему было нужно, и ехали так медленно, как ему было нужно. А потом они повторили. И опять. Они продолжали делать это снова и снова, все утро, а затем и весь день. Они продолжали это делать, и к концу дня Кроули проехал всю дорогу, не останавливаясь ни разу. Она так им гордилась. Она очень гордилась той тяжелой работой, которую он проделал. Она так гордилась тем, насколько он был предан своему делу последние пять дней, несмотря на то, как легко было бы полностью поддаться отчаянию. Она была очень горда, потому что он был предан делу, потому что он согласился на ее встречное предложение, потому что они вернулись к работе, а он так усердно работал. Обри Тайм так гордилась им, потому что он это заслужил. *** Шестой день был ее последним днем. Шестой день — последний день, пока она не вернется домой. Она давно решила, что на шестой день они пойдут в садовый центр. Она и ее клиент стояли бок о бок, глядя на удивительное разнообразие выставленных на продажу растений, поскольку они полностью игнорировались всеми сотрудниками и другими клиентами.  — Дайте-ка угадаю, — сказал он, скрестив руки перед собой, и скорчил мину недовольства. — Вы хотите, чтобы я выбрал растение, и вы хотите, чтобы я был к нему добр. — О, Кроули. О нет, — она захихикала. Она буквально захихикала. Она повернулась к нему лицом, после того как расхихикалась, и широко улыбнулась ему. — Нет, Бутончик. Простите уж, но будет намного хуже. Он пробормотал: — Не называйте меня Бутончиком. Позже она решит, хочет ли она раздражать его, продолжая называть его Бутончиком. Прямо сейчас у нее уже было гораздо больше, чем достаточно плана, чтобы помучить его. — Вы правы в том, что я хочу, чтобы вы выбрали растение, — сказала она, все еще улыбаясь, все еще осознавая, насколько сукиной дочерью она могла быть. — Но я хочу, чтобы вы выбрали растение и потом полюбили его. Он издал именно тот звук, который она ожидала от него. Она снова захихикала. — Как я уже сказала, уж простите. — Она ни фига не раскаивалась. — Я не способен на любовь, — проворчал он. — Ага. Попробуйте-ка еще раз. — Я не люблю, — проворчал он. — Еще раз, попробуйте еще раз. Он стиснул зубы. Он знал, что она хотела, чтобы он был открытым и честным. Она знала, что он пытался, что он правда пытался, что он будет продолжать пытаться найти способ быть открытым и честным. Она подумала, что они с Кроули собираются быть открытыми и честными друг с другом, даже если для этого потребуются обязательства и время. — Если я попытаюсь, то я просто провалюсь, — сказал он, осторожно произнося слова сквозь стиснутые зубы. «Бинго», — подумала она. Она кивнула. Она отказалась от своей зубастой улыбки и позволила своему выражению лица превратиться в сострадательную и открытую улыбку. Она поняла. — Послушайте, Кроули, — сказала она. Это было началом. — Просто послушайте. Обри Тайм подождала, пока он покажет, что слушает — он сделал почти незаметный жест рукой, пока его руки все еще были скрещены на груди. Как только она увидела этот жест, она продолжила говорить то, что хотела, чтобы он услышал. — Любовь — это не состояние бытия. Это не то, кем вы являетесь или не являетесь. Это не предмет. Нельзя иметь или не иметь любовь. И это не то, чем вас можно одарить. И это тоже не то, что можно украсть. Обри Тайм не любила говорить о любви. Обри Тайм чувствовала себя хакером, говоря все, что начинается с «Любовь — это…» Обри Тайм предпочла бы, чтобы она никогда ни с кем не могла говорить о любви. Но она была профессионалом, знала свою работу, заботилась о своем клиенте и не позволяла своим личным заскокам мешать интересам клиента. — На самом деле, любовь, — продолжила она, убедившись, что он все еще слушает, — это деятельность. Вы правы, это то, что вы делаете, а не то, чем вы являетесь. Но также это навык. Как и любой другой навык, это то, в чем вы можете либо преуспевать, либо нет, либо где-то посередине. И, как и любой другой навык, его можно улучшить, практикуя. Она снова подождала. Она посмотрела на него. Конечно, он был в солнцезащитных очках, потому что они были на людях, но она видела, что он думал. Она видела, что он слушает. Она подумала, что они с Кроули наконец-то достигли точки, в которой они могут слушать друг друга. — Итак, вы купите растение. И, надеюсь, вы выберете такое, какое напоминает вам о себе. Возьмите растение, которое, по вашему мнению, похоже на вас, может быть, на вашу версию из какого-то момента в прошлом каким-то символическим образом. И вы попрактикуетесь с растением. Вы попрактикуетесь в том, чтобы полюбить его, так, чтобы вы смогли усилить это умение настолько, насколько сможете. И, надеюсь, с достаточной практикой наступит время, когда вам больше не понадобится растение, и вы сможете применить этот навык к себе более успешно. Блять, как же это неаутентично — говорить о любви. Неловко. Она подумала, что худшая часть работы Обри Тайм — это говорить все, что начинается с «Любовь — это…» Кроули был очень тихим. Он смотрел прямо перед собой и был неподвижен. Но он дышал. Он глубоко и медленно дышал. — Что, если я убью его? — спросил он. — Не убьете, — ответила она. Она сказала это, и она говорила серьёзно. — Поверьте мне. Он сделал очень долгий, очень медленный вдох, затем покачал головой и снова забормотал. Он пробормотал: — Вы бы себя слушали. Глаза Обри Тайм закатились, прежде чем она смогла их проконтролировать. Она заставила себя пойти на этот такой глупый, неловкий разговор о том, что любовь — это… И то, что она получила в ответ, подумала она, было не чем иным, как насмешкой. — Я понимаю, ладно? — проворчала она. — Невозможно говорить о таких вещах, чтобы они не звучали глупо и сопливо. Но это не значит… — Ой, заткнитесь уже, — сказал он, чтобы заставить ее заткнуться. Это сработало: она заткнулась. Он опустил руки и засунул их в карманы. — Я не это имел в виду. Я имел в виду буквально себя слушать. Обри Тайм заткнулась. — Вы знаете, что каждый раз, когда я вчера заходил в книжный магазин, Азирафель хотел, чтобы я вернулся и искусил и вас войти? Обри Тайм по-прежнему оставалась заткнутой. — Я сказал ему, что вы скорее глаза себе выколите, но он мне не поверил. Он по-прежнему хочет, чтобы вы зашли перед отъездом. Он хочет показать вам свои книги. Тремя днями ранее Обри Тайм была обожжена изнутри из-за доброго дара, подаренного владельцем книжного магазина, и это была не его вина. Это была ее вина, полностью ее вина. Она была неподходящим терапевтом для него, а Обри Тайм не знала, как управлять людьми, которым она не могла помочь. — Итак, я говорю вам, Травинка, слушайте себя. Лады? Они стояли бок о бок в садовом центре, игнорируя всех сотрудников и всех остальных клиентов. Они стояли и смотрели перед собой на целый мир различных видов растений. — Вы зайдете в книжный магазин сегодня вечером и позволите Азирафелю подать вам бутылку корневого пива, а я выберу растение, — сказал он. Он вел переговоры. Кроули всегда был открыт для переговоров. — Я не люблю корневое пиво, — сказала она. — Отлично, значит, у вас есть здравый смысл. — Он слегка повернул голову и ухмыльнулся ей. — Мы договорились? — Хорошо, — сказала она. Она кивнула. Они согласились, даже если у нее сжался живот от опасений. — Ладно. Они оба не торопились, стоя там. Они никуда не торопились. Они могли позволить себе просто постоять на мгновение бок о бок, думая о работе, которую им еще предстояло сделать. — Но позвольте мне кое-что прояснить, — сказала она тоном, который он узнал. — Сделаете хоть один шаг к секции с травами, и я уйду. Он фыркнул. — Я серьезно, — продолжила она. Теперь она усмехнулась. — Я пойду, найду настоящее такси, тотчас же поеду в Хитроу и буду ждать завтрашнего рейса. — Понял, понял, — сказал он. В итоге он купил небольшой экземпляр, так называемую хавортию полосатую. Это был суккулент с полосатыми колючими толстыми листьями. С выбранным им экземпляром обращались не очень хорошо. Растение не выглядело так, будто было предназначено для климата Лондона, и больше походило на половину растения, чем на целое. Некоторые из его колючих листьев когда-то были сломаны или отрезаны. Оставшиеся обрубки были похожи на раны, которым не дали зажить должным образом. Он выбрал это растение и взял его в руки. — У него есть имя? — спросила она. Она не шутила. — Нет, — ответил он. Он не шутил. Он смотрел на растение, и он смотрел на то, каким оно было сломленным. — Нет, у него не должно быть имени. Возможно, они с Кроули понимали-таки друг друга. — Может, у него и не было имени, но оно может быть. Когда будет готово, — сказала она. Она успокоила. Она улыбнулась ему. — Может, сейчас имени у него и нет, но вы найдете для него хорошее имя. Похоже, он ей не поверил. Любовь — это навык, и на его развитие нужно время. — Вы хорошо разбираетесь в именах, — сказала она. *** В тот вечер она не работала в 16:00, а к 17:00 была в книжном магазине. Она не хотела заходить внутрь, но зашла. Не хотела смотреть на Азирафеля глазами, которые сказали бы ему, что она не хотела корневое пиво, которое он нашел специально для нее, но она посмотрела. Он не ответил тем, что обиделся или оскорбился. Он просто хотел быть гостеприимным, он просто пытался быть добрым с ней. Он был счастлив услышать, что она будет обычный тоник (со льдом, да, пожалуйста, что не так с этим гребаным островом и его необъяснимой нехваткой льда?). Он был счастлив протянуть ей стакан с тоником, чтобы она могла его принять. Каким-то образом ей удалось сделать его счастливым. Она сделала это, просто приняв его дар доброты. В конце концов, он был самым добрым человеком, которого она когда-либо видела. Он был самым добрым человеком, которого она когда-либо видела, и он смеялся, пока его глаза не наполнились слезами, когда Кроули настучал про чай. «Хреновы сукины дети, оба», — подумала она, а потом подумала, что, может быть, Азирафель все-таки не так уж плох. *** Обри Тайм заснула еще до того, как ее самолет взлетел, и не просыпалась до тех пор, пока он не приземлился.