Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

К тому времени, как за Обри Тайм пришел Смерть, она была готова. Она была более чем готова. Ее врачи тоже. Когда ей исполнилось 100 лет, врачи были счастливы за нее. В 115 лет они начали удивляться. В 130 лет они начали недоумевать. И когда она достигла преклонного возраста 146-ти лет, они уже давно перестали скрывать, насколько пугающей они находили ее. — Меня не вините! — хихикала она, тыкая себе в живот счастливым морщинистым пальцем. — Не я наделила эту штуку неестественным долголетием! Никому это не казалось таким же смешным, как ей, но это было нормально. Старость, как с радостью обнаружила Обри Тайм, означала, что она могла смеяться над своими шутками, даже когда все вокруг находили их раздражающими. Да, Обри Тайм прожила долгую жизнь, очень долгую жизнь. Она её прожила, и теперь она была готова. Она была готова. Она была готова к появлению Кроули. Он сидел на маленьком пластиковом стульчике возле ее кровати. Она не слышала, как он вошел — должно быть, она спала, когда он пришел. Но теперь он был рядом. Его волосы были не такими, какими она видела их в последний раз. Его одежда была другой. Но он был таким же. — Я-то думала, ты принесешь мне апельсин, — сказала она. — Хочешь апельсин? — в его голосе было желание помочь, и он надеялся на возможность помочь. — Я мог бы… в больнице обязательно должен быть магазинчик, верно? Я могу пойти посмотреть… — Кроули, — перебила она его, усмехаясь. Ну, точнее, она попыталась усмехнуться. — Это была шутка. — Ой. Точно. — У него на губах была полузастенчивая полуулыбка. — Я понял. Она улыбнулась. — Рада тебя видеть, — сказала она. --- — Дайте мне выбор, — сказала она, говоря сквозь кусок льда во рту. — Я могу передумать, когда буду действительно близка к… этому. — Позвольте мне быть смертной, которая сделает этот выбор, — сказала она. — Позвольте мне решить самой, куда я отправлюсь, когда придет моё время. --- — К тебе тут хорошо относятся? — спросил он. — Медсестры мне уже все нервы наделали и разделали, — ворчливо ответила она. Это было еще кое-что, что Обри Тайм была рада узнать о старении: люди чувствовали себя обязанными мириться с ее ворчливостью. — Я подозреваю, что они просто делают свою работу, — сказал он. — Пфе! Не защищай их, — сказала она. Это была светская беседа. Они просто болтали. У них были дела, но было приятно провести время за светской беседой. Прошло очень много времени с тех пор, когда Обри Тайм хотелось бы поболтать. --- — Мне понадобится знак доброй воли, — сказал он, нависая над ней со своего гребаного трона. Когда он это сказал, его губы дернулись не от удовольствия, а от чего-то другого. — У выбора есть пределы, не так ли, Обри Тайм? — спросил он, на самом деле не спрашивая. — Вы уж точно недавно впечатлили меня этим, помните? Мы работаем за спинами людей, когда не можем поверить в то, что их рассуждения верны. Верно ведь, Обри? Мы не позволяем людям сделать выбор в пользу самоуничтожения. Не так ли? На самом деле он не хотел, чтобы она ответила. — Мы оба знаем, что у вас есть склонность к саморазрушению, — сказал он. Он наклонился к ней еще ближе, еще больше навис над ней, и сказал: — Докажите мне, что вам можно доверить этот выбор. Докажите, что вы правильно мотивированы. — Я приму ваше встречное предложение, — сказал он, — только если вы докажете мне, что знаете разницу между самоуважением и самоуничтожением. Она проглотила кусок льда во рту. Они смотрели друг на друга, глаза в глаза, через громадный стол. --- — Я уже давно жду твоего появления, — сказала она. — Смертное ложе, — сказал он, нервничая. — Мы согласились на смертное ложе, Травинка. Вот чего я ждал. Обри Тайм не хотела плакать. Обри Тайм прожила долгую жизнь и была готова к тому, что за ней придет Смерть. Но, тем не менее, она чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Это нормально, что смерть может печалить и пугать. — Я готова, — прошептала она. --- — Дерево, — сказала она, потому что они оба знали, как ориентироваться в символах, потому что они оба знали, что дерево всегда символизировало, потому что она давно разработала свой план на свой шестой день с Кроули. — Я сохраню дерево в живых, — сказала она. — Вы знаете меня. Вы знаете, какая я. Я позабочусь об этом долбаном дереве, и вы можете считать это как знак доброй воли. Они смотрели друг на друга, глаза в глаза, и он склонил голову. Они оба знали, что всегда символизировало это дерево. --- Кроули вздохнул. Он выпрямился в маленьком пластиковом стульчике, приняв позу, соответствующую профессионалам. Он снял солнцезащитные очки, сложил их и посмотрел на нее. Он сел, как профессионал, в стульчик рядом с ней и посмотрел на нее. Они посмотрели друг на друга, глаза в глаза. И она улыбнулась. — Обри Тайм, — сказал он, как будто следуя сценарию, но они так и не разработали сценарий для этого. Она подозревала, что он был достаточно профессионален, и что ему не нужен отработанный сценарий. — Как поживает дерево, о котором ты обещала заботиться? Ее улыбка стала шире. — Сейчас покажу, — сказала она. Она потянулась к новомодному, нелепому устройству, которое стояло у нее на столе рядом с кроватью. Ей было трудно дотянуться до него, и она немного пошарила, но через мгновение ей удалось добраться до него. — Я… — она ​​нахмурилась и ткнула в него пальцем. Оно не было похоже на устройства, которые использовались в ее юности. — Я так и не разобралась в этих новых штуках. — Давай помогу, — сказал он, и его голос внезапно стал намного тише. Он был, как всегда, таким нежным и щедрым, и протянул руку, чтобы забрать у нее устройство. — Я так понимаю, ты пытаешься получить доступ к своим фотографиям? — Угу. — Ну вот, — сказал он. Все выглядело так просто. Когда она была моложе, ей никогда не приходило в голову удивляться тому, насколько легко он обращается с технологиями. Ему всегда было так легко обращаться с технологиями, как бы они ни менялись со временем. — Видишь? — спросила она. — Да, — ответил он, и его голос был все еще таким тихим, когда он просмотрел фотографии, которые она хранила в своем телефоне. Для него не стало неожиданностью, что дерево все это время было здоровым. Да и не могло стать. В конце концов, они поддерживали связь. Он давал ей совет, когда она в нем нуждалась. Он уже знал, как поживает дерево, потому что она держала его в курсе того, что она делала со своим участком. Обри Тайм заставила себя научиться ухаживать за этим деревом. Она научила себя видеть уход за простыми живыми существами, такими как деревья, цветы и виноградные лозы, как загадку, как увлекательную головоломку, а также как нечто более важное, чем просто головоломку, которую нужно решить. Она научилась принимать медленные темпы роста и цветения дерева. Она научилась заботиться о потребностях существа, которое не может выразить себя. Она научилась ценить красоту поддержания жизни. Обри Тайм купила участок далеко от города. Она посадила свое дерево в почву той земли и научилась поддерживать его в живых. Она купила значительный участок земли и хорошо его обработала. Она посеяла семена. Она посеяла семена по всей почве купленной ею земли. Она посадила семена и ухаживала за слабыми саженцами, выросшими из почвы, и она наблюдала, как эти саженцы становились сильными и гордыми, как они тянулись к небу, как они становились достаточно большими, чтобы защитить ее в ответ, чтобы защитить ее от дождей и штормов. Обри Тайм всю жизнь сажала семена. Она посеяла семена и прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как вырос лес. --- Они с Кроули взяли по ручке и расписались пунктирными линиями. Она расписалась на пунктирной линии. Она купила свою душу по цене дерева и стала безбилетной пассажиркой. --- — Что ж, хорошо, — сказал Кроули, кладя устройство обратно на прикроватный столик. — Ты сдержала свою часть сделки. — Да. — Так что, полагаю, я сдержу свою, — выдохнул он. Они посмотрели друг на друга, глаза в глаза. Она смотрела, как он хрустит шеей, восстанавливая свою профессиональную осанку. Она смотрела, как он готовится. Он улыбнулся, быстро и грустно, поджав губы, и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Обри Тайм, — сказал он, и она поняла, что он старался сохранить ровный голос, не терять взгляд, сохранять свою профессиональную устойчивость. — У тебя есть выбор — принять всю любовь и все прощение, которые твой Создатель готов тебе дать. Ты их принимаешь? Она слушала его, когда он сделал это предложение. Она слушала его, и она видела его, и она чувствовала, как слеза скатилась по ее щеке. За свою долгую жизнь Обри Тайм много раз думала о подписанном контракте. Много раз она обдумывала выбор, который он предоставит ей, когда придет время уходить, при условии, что она будет выполнять свою часть сделки. Она провела десятилетия, гуляя по лесу деревьев, научившись ценить их жизнь, их доброту, невыразимую ценность жизни и размышляя о том, что рост посаженных ею семян может означать для выбора отвергнуть Ее, когда была моложе, о выборе, который ей придется сделать снова, когда он действительно будет иметь значение. Она думала об этом, и она думала о нем, о своем клиенте, о демоне, который в настоящее время работал так усердно, чтобы скрыть, как больно ему говорить эти слова. Она никогда не переставала видеть в нем ребенка, маленького ребенка, испуганного и одинокого ребенка, которого бросило и травмировало единственное Существо из всего живого, которое должно было защитить его. Она никогда не переставала видеть в нем доброту, нежность, сладость. Она никогда не переставала видеть в нем тоску, глубокую и сильную тоску, чтобы такому ущербному существу, как он, было даровано то самое предложение, которое он только что дал ей, Ее прощения и любви. Она никогда не переставала видеть в нем маленького ребенка, достойного любви, заслуживающего любви, нуждающегося в любви. Слеза скатилась по ее щеке. Она любила его. Обри Тайм за долгие годы научилась любить ценность жизни, зелень жизни, опыт жизни. За долгие годы она научилась ходить через лес, созданный ею самой, как принимать мир и защиту, которые обеспечивали те самые деревья, которые она взрастила. Она узнала, что значит быть садовником, и в ней укрепился ответ, который, как она знала, она должна будет дать. Она посмотрела на Кроули, на своего клиента, на напуганного и любящего маленького ребенка, которого всегда видела в нем, и поняла, что ей нужно было дать. — Нет. Она улыбнулась. Она улыбнулась Кроули. Она улыбнулась ему, возможно, в последний раз, и была так благодарна за выбор, который он позволил ей сделать. Слеза скатилась по его щеке. — Твой выбор, — сказал он дрожащим голосом. — Я знаю, — сказала она, улыбнувшись, когда на нее упало еще больше слез. — Я сделала свой выбор. Он протянул руку в пространство между ними и схватил ее за руку. Он держал ее за руку, крепко держал обеими руками. Это был первый раз, когда они соприкоснулись. Она была благодарна за это, за его утешение, за его доброту. Смерть может быть печальной и пугающей, даже если ты удовлетворен тем, что прожил хорошую жизнь. Обри Тайм поняла только после того, как взял ее за руку, как отчаянно она нуждалась в них. Он сжал ее руку и остался с ней. --- — И еще кое-что, — сказала она, откладывая ручку. — Я хочу, чтобы вы мне кое-что пообещали. — Обещайте мне, — сказала она, — что вы не останетесь… до самого конца. — Конца? — спросил он. Она не хотела впадать в эвфемизм. Не хотела. Еще в юности она была удивлена тому, насколько неудобно ей говорить с ним о своей неизбежной смерти. Тогда она была удивлена тому, как слова застряли у нее в горле. — Я не хочу, чтобы вы видели, как я умираю, — ответила она, выдавливая эти ужасные слова. Она посмотрела на него, своего клиента, и знала, что это правильно — заставить его пообещать. Она знала, что никто не должен видеть, как умирает его собственный психотерапевт. — Вы должны пообещать мне, что заранее уйдете… — Конец, точно, — пробормотал он. — Хорошо. Даю слово. Они согласились. До 11 часов утра третьего дня они договорились. --- Она снова заснула. По крайней мере, она так думала, когда в следующий раз открыла глаза. А может, стало темнее. Она не была уверена. Кроули все еще был рядом и все еще держал ее за руку. Он взглянул на нее, когда заметил, что она шевелится. — Это… — она закашлялась. Точнее, попыталась. — Иди. Ты должен уйти. Он покачал головой. — Кроули, — упрекнула она, насколько могла. — Нет, не-а. — Ты обещал. — Я обещал, что не останусь до конца, — сказал он, глядя на нее. В этом взгляде была решимость. Ей был знаком этот взгляд, эти открытые и честные глаза. — Но это еще не конец, Травинка. Это не конец, это просто перемена, поэтому я никуда не уйду. Он покачал головой. В нем была решимость. Он покачал головой и похлопал ладонью по ее руке. — Я не уйду, — сказал он. — Я не стану. Ты не останешься одна, так что я не уйду. По ее щеке текли слезы. Больно. Было больно знать, что он говорит серьезно, что он сделает это, сделает это для нее. Она знала, что он уже видел, как умирало так много других смертных, но не она, не его психотерапевт. Она знала, что он был сильным и выносливым, что у него хватает навыков и силы духа, чтобы пережить нечто подобное. Она знала, что чувствует себя виноватой, думая, что он должен быть сильным и стойким ради нее. Она знала, что это неправильно, чтобы клиент утешал психотерапевта перед смертью. Она знала, что это неправильно, и была за это очень благодарна. Не было никого, кого Обри Тайм пригласила бы к своему смертному одру. В жизни было так мало людей, которых она бы пригласила в это место, в это очищенное, но церемониальное место. Тем более, что она прожила такую ​​неестественно долгую жизнь, рядом с ней не было никого, кто мог бы сесть в этот пластиковый стул. Она любила Кроули. Он был, как всегда, таким нежным и щедрым. — С тобой все будет в порядке, — сказал он, продолжая повторять. — Обязательно. Будет нелегко, но ты же выжившая, Травинка. С тобой все будет в порядке. Он утешил ее. Он заговорил и утешил ее. Он стал рассказывать ей истории. Это были хорошие истории, счастливые истории. Многие из них она слышала раньше, и было приятно вспоминать о них. Он оставался с ней, он отказывался уходить и рассказывал ей истории, чтобы утешить ее. Когда они впервые встретились, он выглядел старше ее. И он был, безусловно, намного старше ее. Впрочем, внешне они давно поменялись местами. Теперь он выглядел намного моложе нее. Она задавалась вопросом, если бы у нее когда-нибудь были дети, какое поколение потомков было бы того возраста, на который он выглядел? К тому времени даже ее внуки были бы намного старше, чем он выглядел. Но какое именно поколение будет выглядеть, как ровесники, вот в чем вопрос. На самом деле это был простой вопрос. Это была едва ли даже головоломка, не более чем арифметика. Все, что нужно, чтобы это понять, — это просто арифметика, очень простая арифметика… Обри Тайм умерла с открытыми глазами. Она смотрела на Кроули, теперь под другим углом. Теперь она стояла на противоположной стороне больничной койки (На самом деле она не стояла.). Она посмотрела вниз и увидела себя в постели (На самом деле это была уже не она сама.). Она увидела, что Кроули все еще держит ее за руку (У нее больше не было рук.). Быть мертвой было немного странно. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что в комнате есть кто-то еще. Она посмотрела на него. Он не напугал ее, но она подозревала, что он не пытался ее напугать. Она подозревала, что Смерть был таким же профессионалом, как и все в этой комнате. Похоже, Кроули не видел ее. Он не смотрел на нее. Однако он посмотрел на Смерть. «Ах да, они же встречались раньше», — подумала она. Она смотрела, как Кроули открыл рот. Он что-то говорил Смерти. Кроули говорил, и Смерть слушал его, но Обри Тайм не слышала слов. Она поняла, что не слышит слов, потому что у нее в ушах гудит (У нее не было ушей.). Это гудение становилось все громче, очень быстро. Потом стало не просто гудением. Звук становился все громче и громче, и он вливался в нее, лился из ушей, которых у нее не было. Он вливался в нее, отразился в ней, наполнил и поглотил. Это было гудение, но не гудение: это был звук, похожий на рев разбивающихся о скалы океанских волн, на треск неугасимого огня; это был звук, похожий на глубину безмятежного озера, которая могла заманить внутрь; это был звук, похожий на жар раскаленного добела палящего Света. Это были слова. Это был звук, похожий на слова. Слова, втекающие в нее, сквозь нее, эхом отражающиеся во всей ней. Слова, поглощающие ее, пробивающиеся глубоко внутри нее, туда, где должны быть ее кости. Слова внутри нее, делающие ее, разрушающие ее, оседающие в глубоких до костей пустотах внутри нее. Это был не крик и не рев. Эти слова, они были шепотом: «поступай, как считаешь нужным, милая» И все. Эти слова вытекли из нее быстрее, чем пришли. Они отказались от проживания в ее самых глубоких местах, они отказались от нее. Эти слова, они покинули ее, и они оставили ей только воспоминание о том, что она почти сгорела изнутри, просто воспоминание о том, как она почти утонула, почти утонула на вечность. Они покинули ее в самый последний момент, прежде чем паника действительно сумела начаться. Они покинули ее. Она глубоко вдохнула (У нее не было легких.). Она позволила своей нервной системе успокоиться (У нее больше не было неврологии.). Она подождала, пока Кроули и Смерть закончат разговор. Она была готова подождать. Смерть повернулся к ней. Он поманил ее. Она последовала за ним, и он показал ей, как спуститься. *** В Аду было не так уж и плохо, не совсем. Конечно, другим он казался плохим, но не Обри Тайм. В конце концов, она была самым благословенным существом, которое когда-либо проходило через Залы Ада и оставалось там более трех дней. И, в конце концов, она была трижды связана контрактом с самым известным предателем Ада: один раз невольно, один раз умышленно, а второй раз — поддельно. Именно подделка, казалось, больше всего беспокоила обитателей Ада. Через некоторое время начала слышать, как демоны бормочут «фальсификаторша сигилов», проходя мимо, и она не испытывала никаких угрызений совести, исправляя их ошибку. Она знала — если бы им было куда отослать ее, они бы изгнали ее. Но что они могли сделать, сказать ей, чтобы она катилась в Ад? Она находила эту шутку очень забавной, даже если она никому не казалась таковой. «Им же хуже», — подумала она. Дела пошли еще лучше, когда поползли слухи, что она умеет плеваться святой водой. Она не знала, откуда пошли эти слухи, но они определенно облегчили ей жизнь. После того, как пошли эти слухи, даже этот вымесок паршивый Хастур перестал ее раздражать. (Она снова напомнила себе, что нужно быть добрее в своих мыслях к Хастуру. Он ничего не мог с собой поделать, даже если он и вымесок паршивый, и он, в конце концов, работал очень, очень усердно.) В Аду было больше места, чем казалось на первый взгляд. Это место ужасно и мучительно плохо обслуживалось. Это ее не слишком удивило. В конце концов, травма сидит в мозгу как вездесущая реальность, занимая слишком много места, вытесняя неврологические возможности для других потребностей, таких как исполнительное функционирование. Выжившие после травм часто сталкивались с трудностями при управлении такими задачами, как систематизация файлов, соблюдение четкого расписания, составление списков дел и их выполнение. Для переживших травму было обычным делом находить проблемы со всеми теми навыками, которые были необходимы для создания и поддержания хорошо отлаженной бюрократии. А что есть Ад, как не бюрократия, основанная травмированными? Она не спрашивала разрешения. Она просто выбрала складское помещение и занялась его уборкой. Места было много, просто все нужно было привести в порядок. И если что-то и нравилось Обри Тайм, так это наводить порядок. Если она в чем и была хороша, так это в том, что она брала то, с чем другие не справлялись из-за своих прошлых травм, и выясняла, как это исправить. Она не спрашивала разрешения. Она просто убрала плохо управляемое складское помещение и превратила его в офисное помещение. Она рылась, пока не нашла два кресла, которые были бы достаточно удобными, несколько столов, которые можно было поставить рядом друг с другом, и стол, на котором она могла бы сидеть и делать свою работу. Было бы неплохо, если бы в ее офисе было окно, но она смирилась с его отсутствием. В конце концов, это был Ад — нельзя же ожидать, что все будет чудесно, правда? Ситуация Обри Тайм стала еще более терпимой, когда она завела друзей по переписке. Первого она завела, пока убиралась в офисе. Она нашла в углу тлеющую стопку полевых отчетов. Совершенно очевидно, что их никогда не читали. Совершенно очевидно, что их сразу запихивали в угол и забывали о них. В конце концов, травма может нарушить исполнительную функцию человека. Те полевые отчеты были тем еще казусом. Его голос звучал в них так отчетливо. Она подозревала, что даже если бы кто-нибудь здесь нашел время прочитать их, они не смогли бы интерпретировать сарказм, который был для нее столь очевиден. Они бы не заметили преувеличений, очевидной лжи, сардонического юмора. Каждый из этих полевых отчетов, как она легко могла понять, был стебом, вызовом, игрой в «чья кишка тонка»: «Кто-нибудь там, внизу, обратит когда-нибудь внимание на то, что я здесь делаю?» Никто так и не заметил. Она была благодарна за это. Она была рада, что прочитала все эти фантастические полевые отчеты. Она взяла одни из лучших и обвела красной ручкой каждую орфографическую и грамматическую ошибку, которую только смогла найти. Она приписала комментарии на полях, шутя и высмеивая то, что он написал. Затем она собрала их и подкупила демона, чтобы тот вернул их отправителю. Всего несколько дней спустя она получила его ответ: «Те, что до стандартизированной орфографии, не считаются. Рад снова тебя слышать. На связи. -К». Так у неё появился первый приятель по переписке. Второй приятель по переписке появился позже, и для неё это было абсолютной неожиданностью. Однажды она шла по коридорам, как вдруг демон, которого она не знала, подошел к ней. Он сказал: «Псст», а затем сунул что-то ей в руку. Она взяла, и он снова исчез в толпе. Это была записка, и она была написана на самой ослепительно белой бумаге, которую она очень давно не видела. Она была аккуратно сложена в идеальный квадратик и перевязана ленточкой. Было совершенно очевидно, откуда взялась эта записка. Она не знала, что ее больше раздражало: количество восклицательных знаков, которые Дейв использовал в своих письмах, или тот факт, что он каким-то образом придумал, как осуществлять неофициальный обмен информацией между Раем и Адом до нее. У него были проблемы со стартом терапевтического барабанного круга, где он находился, и он надеялся, что у нее может быть какой-нибудь совет. Он предложил возобновить их профессиональные отношения, чтобы они могли советоваться друг с другом. Она не знала, сможет ли она быть полезной, поскольку барабанные круги были далеко за пределами ее профессионального опыта, но она ответила лучшим советом, который могла дать. Вот и все: у нее появился второй друг по переписке. Приятно иметь профессиональный контакт. Приятно иметь коллегу, с которым она могла посоветоваться и посочувствовать. Приятно было знать, что у Дейва все в порядке, и что, несмотря на разницу в местоположении между ними, их опыт не сильно отличался друг от друга. Да, в Аду действительно было не так уж и плохо. У нее был свой офис. У нее было два кресла, рядом с ними столики и стол. У нее были друзья по переписке, один из которых теперь был другом, а другой — профессиональным партнером, с которым она могла посоветоваться и посочувствовать. И, конечно, были ее клиенты, очень много ее клиентов. В Аду действительно было не так уж и плохо, и это было бы не так уж плохо, пока она не знала, сколько выживших после травм нуждаются в помощи, пока она знала, что у нее есть подготовка, профессионализм, и, что наиболее важно, опыт, позволяющий оказать им необходимую помощь. В Аду будет не так уж и плохо аж целую вечность, учитывая, что у нее здесь была работа, важная работа, такая работа, которая оставила у нее чувство, которое, как она знала, было формой благодати, своего рода работа над тем, для чего, как она знала, ни одно другое существо во всем существовании не было так же хорошо подготовлено. Она была Обри Тайм, профессиональным психотерапевтом с бесчисленным опытом работы со случаями тяжелых травм. Она разделила яблоко ни с кем иным, как со Змеем Эдема, и она смогла посмотреть Стражу Восточных Врат в глаза и выразить благодарность за все то хорошее, что он сделал для нее. Она была смертной, которая отвергла своего Создателя в акте любви, и она чувствовала глубокое удовлетворение от осознания того, что она была именно там, где заслуживала быть. Она была проклятым профессиональным психотерапевтом, и это был её выбор. И это было именно то, чем она хотела бы быть снова и снова, снова и снова, всю вечность. Она была Обри Тайм, и она собиралась работать.

КОНЕЦ